Сокрушенная

Безжизненное лицо Геры казалось уставшим в холодном свете асфоделей подземного царства. Она не понимала, зачем спустилась во владения своего брата, зачем дала слабину, но знала точно — ей это было необходимо. Ей вновь хотелось взглянуть на место, которое когда-то было ее тюрьмой. Дважды Гера оказывалась закованной в цепи, и после каждого заточения что-то внутри верховной богини умирало. Кронос и Зевс будто бы наслаждались ее мучениями так же, как она сама наслаждалась чужими, и если Тартар сделала из Геры бесчувственное чудовище, то цепи между небом и землей — бесчувственной тенью, остатками некогда живой женщины. Хотя, живой ли? Гера остановилась возле врат Тартара. Всех, кто оказывался рядом с царством хаоса и раздора, сразу же бежали отсюда, сломя голову. Геру же оно манило, притягивало к себе, будто бы обещая то, чего она больше всего желала — забытие. Она не боялась того, что могло ее ждать внутри, ведь все ужасы Тартара она познала много тысячелетий назад. Кронос безжалостно избавился от дочери, чтоб скрыть свой позор, а Аид лишь молча наблюдал за всем этим. В глазах брата она читала то, что осмелился сказать ей Гефест, заковывая в цепи: «Ты это заслужила». Когда Геру заточили во второй раз, взгляд Аида выражал то же самое. Верховная богиня Олимпа завороженно смотрела на врата Тартара. Очередное доказательство ее слабости и того, как же легко ею можно воспользоваться и выбросить, как испорченную игрушку, наказав за то, что она посмела сломаться. Наказать еще одним ударом, лишая возможности на починку. Из года в год, из века в век ее пытались уничтожить, заставить сдаться, но ненависть горела в Гере жгучим огнем, заставляя двигаться дальше, подниматься всякий раз после падения. Она не могла позволить себе упасть, она не могла позволить себе сдаться, но сейчас она сдалась. Гера устала бороться за каждую секунду своего существования. Кем она была для всех? Монстром, чудовищем, никак не иначе. В ней всегда видели кого-то кем она не являлась, и ей всегда приходилось оправдывать чужие ожидания. Зачем пытаться доказать, что ты другая, когда можно просто стать тем монстром, которым тебя видят? Легче было творить зверства и сеять ненависть. Каждый вдох в ее жизни был борьбой за выживание, доказательством того, что она будет бороться, несмотря ни на что, но борьба осточертела ей, и смерть теперь казалась сладким блаженством. Она отдала бы все, лишь бы наконец больше не существовать. Это действительно не было жизнью, лишь существованием. Гера шагнула к вратам Тартара, но знакомый мужской голос остановил ее: — Не ожидал тебя увидеть здесь. — Холод в голосе Аида больше не обжигал, как обжигал всегда. — Но я надеялся на то, что ты придешь ко мне. — Я пришла не к тебе. — Аид вздрогнул, получив ответную порцию холода. — Я наивно надеялась, что и не встречу тебя. Она сделала еще один шаг к вратам Тартара, но Аид схватил ее за руку, вновь остановив. — Он мне рассказал правду, — только и проговорил царь преисподней, нервно сглотнув. — Он рассказал мне все. Гера медленно повернула голову к брату, губы расплылись в ядовитой улыбке. Из ее горла раздался хриплый смех, и Аиду казалось, будто бы ей было больно смеяться. Глаза Геры заблестели, но ни одна слеза не скатилась по ее щеке. Она себе этого не позволила. — О, Хаос, как ты смешон, брат, — прохрипела верховная богиня. Казалось, что острые осколки впивались ей в глотку изнутри при каждом слове. — Ты опоздал на несколько тысячелетий. Если это все, что ты хотел мне сказать, то можешь уходить. — Она махнула рукой в сторону его дворца, высеченного в горе, и горой той был Олимп. Аид не отпустил руку Геры, а она и не пыталась освободиться. Они смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляд и почти не моргая. — Столько долгих лет я считал тебя чудовищем… мы все считали тебя чудовищем, но правда в том, что чудовища мы, — тихо прошептал он, обжигая ее холодные бесцветные губы своим жаром. — Кронос и Рея сделали тебя такой. Я и Зевс сделали тебя такой. Просить прощения поздно, но ты не приняла бы мои извинения, даже если бы я сразу осознал свою ошибку. — Отпусти меня, — только и проговорила Гера, и Аид подчинился. Верховная богиня отвернулась от брата, вновь устремив свой взор к вратам Тартара. Царь преисподней отступил на шаг от сестры. — Раньше ненависть в твоем взгляде будто бы прожигала меня, и я ненавидел это чувство. Сейчас я бы все отдал, чтоб видеть в твоих глазах хотя бы ненависть, — произнес он с какой-то странной тяжестью в голосе, словно каждое слово причиняло ему боль. — Ты заслужил безразличие больше, чем гнев, — ответила ему Гера, облизнув пересохшие губы. Она уверенно шагнула к вратам. Гера не знала, почему она оказалась здесь и зачем вновь захотела здесь появиться. В Тартаре ее ждали лишь страдания и неприятная встреча со все еще живым отцом. Черные волосы Аида развевались на легком ветру. Они с Герой казались такими разными, такими непохожими друг на друга, но вся правда заключалась в том, что они были словно двумя половинками чего-то одного. С самого детства они были так близки, как не мог никто другой быть близок. Гера много веков корила себя за это безграничное доверие к Аиду и за то, чем оно обернулось. Аид был первым и последним, кого она действительно любила. После его предательства верховная богиня похоронила в себе все светлые и нежные чувства, какие только могла. Много тысячелетий назад она была брошена в Тартар за то, что посмела любить кого-то, кроме отца. Затем Кронос преподал ей свой собственный урок любви, заставив вспомнить, кому она в действительности принадлежит. Гера никогда не принадлежала себе. В конечном итоге она поняла, что для всех была не больше, чем красивой куклой, которой можно было играть, и всякий, в чьих руках она оказывалась, играл жестоко, беспощадно. Дважды быть куклой ей надоело, и за обе попытки восстания она поплатилась свободой и собой. Могущественная Гера Олимпийская была всего лишь маленькой слабой девочкой, которая не могла сама себя защитить. Гера аккуратно прикоснулась к резным вратам, проводя подушечками пальцев по высеченным узорам. Тут были высечена история Отриса и Олимпа, история войны Урана, Кроноса и Зевса. Она здесь тоже была изображена, стоя подле трона отца и подле трона брата. Она всегда была лишь приложением, красивым дополнением, из которого можно было извлечь выгоду. Никто не видел в ней самостоятельную сильную богиню, она была обычным украшением царского трона. Гера всегда чувствовала себя вещью. Никем другим она не была. Ее передавали из рук в руки, ею владели, с ней делали все, что ее владельцу хотелось, а она терпела, терпела, терпела, ведя свою мнимую борьбу. С самого начала в борьбе не было смысла, она родилась проигравшей. Всего лишь женщиной, всего лишь оболочкой, до которой никому не было дело. Аид был прав, она никому не была нужна, и шрам от кандалов стали наконец наглядным напоминанием об этом. Отголоски чувств вдруг захлестнули все ее тело. Она вздрогнула, стараясь как можно скорее вновь обрести самообладание. Горячая ненависть и ярость ее никуда не привели, гнев лишь завел в тупик, и она вновь оказалась в цепях. Мертвенное спокойствие же обещало ей блаженство смерти, только бы дотерпеть до того момента, когда Зевс решит, как может с ней наконец расправиться. Свое жалкое существование продолжать не хотелось. Она наконец приняла свое поражение, наконец осознала, что в конце любой борьбы она вновь и вновь будет лишь закована в цепи, сломанная, сокрушенная. Аид будто бы чувствовал все то, о чем размышляла его сестра, и посмел приблизиться к ней. — Гера, ты не можешь думать о таком. — Верховная богиня едва уловила нотки страха в голосе брата. Он всегда чувствовал ее лучше остальных, но этого он не должен был знать, не должен был заметить. Гера, сглотнув, повернулась к Аиду. — Я и для тебя была вещью, Аид. Игрушкой. Красивым трофеем. Ты, вероятно, очень гордился, когда я отдала тебе всю себя. Возможно, ты не кичился этим, как Зевс, но я уверена, тебя одолевали те же чувства, но ты, как и Зевс, никогда не думал обо мне. Не позаботился о том, что случится после этого со мной, а во всем случившимся потом вновь обвинил меня. Для Кроноса всегда очевидно было одно — моя вина, ведь я обольстительница, змея, всего лишь шлюха, кусок мяса. — Голос ее едва заметно дрогнул от нахлынувших отголосков ее чувств. Горечь, обида, боль, одиночество, ненависть, ярость, гнев, жажда отмщения — все смешалось в необузданный вихрь, который Гера пыталась всеми силами подавить. Поднимающаяся буря внутри могла лишить ее блаженной смерти, которую она так долго жаждала, и потому верховная богиня решила побороться в последний раз, лишь бы получить желанное забытье. — Даже не думай оправдываться, брат, ты потом думал точно так же. Я чувствовала все то, что чувствовал ты всякий раз, когда ты появлялся рядом, и потому твою ненависть я обращала в свою. Отец убедил тебя, что Тартар — лучшая тюрьма для такой, как я, и с ликованием наблюдал за тем, как меня пожирают тени царства хаоса. Я хорошо помню все, брат. После стольких тысяч лет у меня остались лишь воспоминания. Аид опешил, отшатнувшись от Геры. Он не ожидал того, что сестра заговорит так искренне, и каждое ее слово било прямо в цель. Все это было горькой правдой ее жизни, которая открылась ему не так давно, и стыд за себя и свои поступки тяжелым грузом лег на плечи царя преисподней. Он знал, что было дальше. Знал, какие страдания причинял ей брак с Зевсом, и каждую секунду своей жизни Гера старалась бороться, хоть иногда делала то, о чем впоследствии жалела. Аид не сомневался в том, что по силе духа никто не мог сравнить с Герой ни на Олимпе, ни на Отрисе. Больше Геры страданий в их бесконечных жизнях не перенес никто. — Я тоже помню все, — отозвался Аид. — Потому я ждал тебя здесь, лелеял надежду на то, что ты все равно объявишься. Извиняться поздно, но я был бы рад учинить возмездие тем, кто заставил тебя страдать. — Можешь прямо сейчас спуститься в Тартар и попросить отца повторить все то, что он сделал со мной, но в этот раз пусть продемонстрирует все свои умения на тебе, — холодно бросила Гера, повернувшись к Аиду. В ее зеленых глазах виднелись едва заметные искры, так хорошо знакомые Аиду, и он вновь отшатнулся от сестры, отойдя еще на шаг назад. — Не сомневаюсь, что ты бы этого очень хотела, — так же холодно ответил он. Все чувства своей сестры он понимал, как никогда, и знал, что всему виной он, не только Кронос и Зевс. — Но я хотел бы преподнести тебе страдания Зевса и трон Олимпа. Он по праву принадлежит лишь тебе. Гера вновь хрипло рассмеялась. Невидимые мелкие осколки стекла будто бы вновь впились в ее глотку, и она раскашлялась. — Нет, благодарю, я не хотела бы вновь оказаться в цепях, — проговорила она. — Предпочитаю быструю и легкую смерть. А ты, я вижу, решил сполна настрадаться вначале от рук отца, затем от Зевса, чтоб полностью прочувствовать все то, что чувствовала я. — Если бы я мог, клянусь, я бы это сделал, — Аид за несколько шагов преодолел расстояние между ним и Герой и обхватил ее лицо своими шершавыми мозолистыми ладонями. Она застыла, словно каменное изваяние, даже затаив дыхание. — Я знаю, что заслуживаю всех тех проклятий, которые ты обрушивала на меня за все эти века, я знаю, что я должен получить по заслугам, но еще я знаю, что я должен помочь. Я не знал, чему подверг тебя отец. Я не знал, что делал с тобой Зевс все эти столетия, и я даже представить не могу, через что ты прошла, но я знаю одно: моя сестра никогда не сдавалась. Моя сестра всегда поднималась после каждого удара, и глаза ее вновь пылали ненавистью и яростью, и если в этот раз надо, чтоб тебя поднял кто-то другой, это сделаю я. — Отпусти меня, — только и прошептала Гера. — Я не хочу подниматься, Аид, а с твоей помощью уж точно, — она будто бы старалась окончательно прочертить черту между ними, будто бы пыталась поставить последнюю точку, чтоб больше никогда к этому не возвращаться. Гера накрыла его горячие руки своими холодными ладонями и попыталась отпрянуть от брата. Он отпустил ее, подчиняясь ее воле. Верховная богиня прошла мимо брата, направившись обратно на Олимп. Зайти за врата Тартара она так и не посмела, как и не посмела оглянуться ни на них, ни брата, оставшегося стоять и наблюдать, как исчезает фигура его сестры в плотном тумане царства мертвых. Неяркий свет асфоделей играл в ее золотистых волосах, на ее некогда идеальной белой коже. Она вдруг остановилась и, повернув голову к Аиду, тихо спросила: — Ты хоть на секунду любил меня, Аид? Хоть на мгновение я была тебе дорога? — Я любил тебя сильнее, чем мог бы любить кого-либо другого, — ответил он. — Видимо, этого оказалось недостаточно, — хмыкнула Гера и побрела прочь. Она шла медленно, наслаждаясь тем, что ей не надо было никуда спешить. Аид не посмел пойти за ней, не посмел сказать что-либо еще. Слова были лишними после всего этого разговора, как было лишним вообще его присутствие. Чего она добивалась, спустившись в подземное царство? Чего она хотела добиться, оказавшись рядом с вратам Тартара? На что она надеялась, оказавшись снова рядом с царством, которое было ее личной пыточной камерой? Отец запер ее там сразу после того, как жестоко надругался, после того, как наплел Аиду, «какая на самом деле Гера». «Ты думаешь, ты ей нужен?» — слышала она насмешливый голос отца. Она и сейчас видела, как тот сидел на своем троне, усеянном костями чудовищ, которых он победил, сражаясь за власть со своим отцом Ураном. Гера слышала все. Он заставил ее слушать, лишив права вмешаться, объясниться, сказать хоть что-либо. — «Ей нужен лишь трон, нужна лишь власть. Я, к своему сожалению, сын, тоже попал в ее сети, но от меня она ничего не добилась, а затем она решила, что с твоей помощью может меня свергнуть, чтоб занять трон. Наша маленькая властолюбивая Гера. Она хитро ведет войну на два фронта». Аид стоял тогда, не смея шевелиться, будто бы в одно мгновение заледенел. Его глаза ничего не выражали, тонкие губы он так сильно сжал, что их и вовсе почти не было видно. «Ты все лжешь», — тихо проговорил он. Тогда Аид не был царем преисподней. Старший сын, наследник Отриса, холодный, расчетливый, он своим характером совсем не походил на отца. «Я знал, что ты слишком сильно ею очарован», — с каким-то разочарованием проговорил отец. — «От нее можно было такое ожидать». — Кронос покачал головой, будто бы жалел своего глупого сына, который никак не может открыть свои глаза на истину. — «Когда-нибудь ты увидишь всю правду, и я с нетерпением буду ждать этого момента». Из горла Геры так и не смог вырваться крик. Она полностью и беспрекословно подчинялась отцу, она не могла ослушаться приказа. После услышанного разговора ей было велено вести себя так, будто бы она ничего не знала, и она покорилась воле Кроноса. Покорилась она и тогда, когда он приказал ей лечь под него, изображать «любящую» дочь. С ее губ срывались стоны наслаждения, пока Аид наблюдал и наблюдал. Она чувствовала всю его боль, но сделать она ничего не могла. Кронос не позволил ей плакать, ни одна слеза в тот день не скатилась по ее щеке, пока она не осталась одна. Чувствовала она лишь отвращение, ненависть к себе и к отцу, вину перед Аидом за то, что не могла противостоять отцу. Ее железная воля и сила духа помогли ей в тот день вновь подняться. Помогали они и в последующие, каждую секунду наполняя ее яростью и желанием отомстить отцу. Кронос не лично заточил ее в Тартаре. Он отдал эту честь старшему сыну. Аид вел сестру под локоть, она не сопротивлялась, молча следуя за братом. Отец наблюдал за всем с едва скрываемым наслаждением, ему нравились страдания младшей дочери, нравилось наказывать ее за своеволие, за желание распоряжаться своей судьбой так, как хочет она, а не он. «Я хотел бы тебе верить, Гера», — нарушил тогда молчание Аид. Гера, сглотнув, не смела ничего ответить. Если бы она позволила себе заговорить, с ее губ слетали бы лишь те слова, что вложил в ее уста отец. Аид тоже более ничего не говорил, но взгляд его был красноречивее слов. В ее черных бездонных глазах она видела лишь бесконечное обвинение и боль. «Ты заслужила это! Ты заслужила это!» — будто бы кричали они, и Гера вновь сглотнула. Аид заточил ее в Тартаре, а затем сделал вид, что не помнит о существовании сестры. Но Кронос ни на день не забывал о заточенной в Тартаре дочери и брал от этого все, что только можно было взять. О своеобразных пытках отца, которые его «любовью» не ограничивались, никто так и не узнал. Гера хранила этот секрет и сейчас жалела, что не унесет его в могилу. Аид узнал об этом. Узнал обо всем и сейчас жалеет ее, от чего внутри нее медленно просыпалась ярость. Гера всю свою жизнь ненавидела, когда ее жалели. Жалость — это то чувство, которое она презирала всеми фибрами своей души. Не было ничего омерзительнее жалости, и сейчас ей казалось, что Аид все делает исключительно из жалости к сестре. Сегодня он был осведомленнее, чем в прошлый раз. Он узнал (и лишь Хаосу известно, как), какие пытки придумал ей Зевс, и от этого Геру мелко затрясло. Она бы предпочла его ненависть, а не жалость. Все, что угодно, но не жалость. Верховная богиня в сотый раз жалела, что появилась здесь. Разговор с Аидом всколыхнул в ней все, перевернул все с ног на голову, а это сейчас было таким лишним, ненужным. Она не хотела чувствовать, не хотела вновь оживать, ей нравилось быть призраком, тенью, кем угодно, только не собой. Пустота была желаннее ненависти, желаннее всех тех чувств, которые ее когда-то переполняли. Аид ей предлагал трон Олимпа, но для Геры это казалось скорее издевкой, чем искренним порывом загладить вину и вернуть ее к жизни. Царь преисподней всегда был хорошим воином, но плохим мятежником. Он беспрекословно подчинялся приказам, как хороший генерал на службе у своего царя. Он пошел против отца лишь потому, что у него не было выбора, а не потому, что хотел восстать. Гера была уверена в том, что Аид не пошел бы против Зевса. Это всего лишь какая-то очередная игра, затеянная Зевсом, чтоб починить его игрушку, но у него это не выйдет. Гера не хотела, чтоб ее чинили. Она хотела остаться сокрушенной, на то, чтоб быть сокрушением, у него не хватало никаких сил. Аид предлагал ей свою руку, желая помочь подняться, но Гера ни за что вновь не поверила бы ему. Он предал ее, оставил ее. Он не хотел ничего слушать, не хотел ничего знать, даже когда Гера была в состоянии поведать правду, освободившись от воли Кроноса. Аид не хотел ей верить. Ну что же, сейчас она не хотела верить ему. Не могла себе позволить ему поверить. Олимп встретил свою царицу предрассветной прохладой. В царстве мертвых никогда нельзя было уследить за ходом времени, но Гера не жалела, что провела там всю ночь. Сон для нее был роскошью, которую она никак не могла себе позволить. Она не могла никак расслабиться, отдохнуть, хоть смертельная усталость и одолевала ее. Почему же Хаос проклял их этой бессмертной жизнью, которую нельзя было так просто оборвать? Почему же он дал такой простор действий Кроносу и Зевсу для безжалостных пыток ее тела и души? Иногда Гере казалось, что она родилась проклятой, покинутой. Гера медленно двинулась в сад. Она не хотела сейчас находиться в своих покоях, они, как и в целом Олимпийский комплекс, нагонял лишь тоску и безнадегу. Чувствовать себя еще хуже, чем всегда, Гера не горела желанием. Верховная богиня петляла по садовому лабиринту, самая не зная, куда идет. Он медленно вдыхала свежий утренний воздух, сладкий запах цветов и цветущих плодовых деревьев, впервые за последние часы почувствовав спокойствие. Ей определенно было лучше вдали от Аида, который бередил старые раны. Каждое его слово — удар ножом по старым шрамам, каждое его действие — соль на вновь открывшиеся раны. Он так отчаянно пытался вернуть прежнюю Геру, и эта давно умершая ее часть пыталась откликнуться на его зов, но верховная богиня не позволяла, каждый раз посыпая все новым слоем земли. Пытки Зевса — прыжок в ту яму, которую ей рыли все вокруг, и ей не хотелось выбираться из своей могилы. Настало время похоронить прежнюю себя, а затем дать возможность Зевсу уничтожить их обоих, ввергнув Олимп в невообразимый хаос. Одна лишь эта мысль наполняла Геру волнами спокойствия, заставляя с новыми силами продолжать зарывать куда-то глубоко прежнюю себя. Гера все петляла и петляла по лабиринту, не желая уходить. Солнце все поднималось и поднималось, вскоре послышался шум из другой части сада, но верховная богиня, казалось, не замечала его. Она была полностью погружена в бездну своих мыслей, в пустоту своих чувств, и когда ее окликнули, она не сразу ответила. Повернув голову, она увидела Персефону. Девчонка стояла немного поодаль от верховной богини. На ней вновь был зеленый хитон, украшенный серебряной вышивкой. Ее рыжие волосы разметались от игр с нимфами, а зеленые глаза пристально изучали Геру. Персефона выглядела скорее как ребенок, чем как взрослая женщина, и от этого хотелось только смеяться. С каждым веком запросы Зевса казались все более дикими и извращенными. У нее были мягкие черты лица, как и у Деметры с Герой. На ее пухлых губах сияла улыбка, слегка курносый нос был гордо вздернут, а на щеках блестел румянец. — Ваше Величество, — Персефона поклонилась Гере, хотя она вполне могла бы не соблюдать правила приличия. За время заточения Геры Персефона почти что завладела всей властью на Олимпе, правя также и в царстве мертвых. Чего-чего, а амбиций этой девчонке не занимать. Она крутила двумя царями, как только хотела, заставив Аида проглотить гордость, а Зевса считаться с тем, что она принадлежит не только ему. — Какой чудесный день, не правда ли, моя царица? Гелиос и Аполлон нас несомненно балуют такими теплыми деньками, — улыбнулась она, едва взглянув на солнце, перемещавшееся на колеснице Аполлона. Гера не улыбнулась в ответ. — Ближе к сути дела, — холодно бросила она и, развернувшись, продолжила свой путь. Персефоне пришлось немного сорваться на бег, чтоб догнать свою царицу. — Я лишь хотела поинтересоваться вашим самочувствием, моя царица, — нежно проговорила она таким голосом, будто бы это действительно ее заботило. — Я не могу перестать волноваться за вас, и мне хотелось, чтоб вы скорее оправились после… — она запнулась, будто бы не зная, как мягко сказать о заточении Геры. — После всего, что вы пережили. Гера не сомневалась в том, что Персефона знала обо всех пережитых ею ужасах. Гере казалось, будто бы каждый раз, после того, как Зевс вдоволь насладился ее истязаниями, он шел именно к Персефоне, чтоб обуздать свое дикое возбуждение от причиненной боли. Гере не хотелось отвечать, не хотелось говорить с Персефоной, и единственным ее желанием было лишь поскорее отделаться от наглой девчонки. — Я думаю, что ты можешь задать этот вопрос Зевсу. Он с радостью уделит тебе время, — голос Геры звучал ровно, интонация ее не менялась. Если раньше она бы попыталась избавиться от этого позора с именем Персефона, которая одним своим видом оскорбляла Геру, то сейчас ей вовсе было все равно. — А теперь прошу прощения, но мне сложно выносить столько жизнелюбия больше, чем несколько минут, так что можешь избавить меня от своего присутствия. Они остановились. Персефона улыбнулась Гере самой нежной улыбкой, на которую была способна. — Как пожелает моя царица, — вновь поклонилась она Гере. — Надеюсь, сегодня я увижу вас в добром здравии на очередном празднестве вашего блистательного мужа и нашего непревзойденного царя. — Достаточно лести, Персефона, пусть она и звучит складно. Я думаю, тебе уже пора вновь вернуться к своей прекрасной роли невинной подружки всех нимф и побегать с ними еще по саду, — махнула рукой Гера, указывая в направлении, откуда Персефона и пришла. Лик девушки в миг стал серьезным, она больше не улыбалась. В глазах заблестело что-то, чего раньше не было в образе невинной богини весны. — Вы были в подземном царстве, — она недовольно цокнула языком. — От вас мертвыми пахнет за сотню миль. Не потрудитесь мне объяснить, что вы там делали? — Нет, — только и ответила Гера, зашагав дальше. Лицо Персефоны осталось недовольным. — Зевс об этом узнает! — пригрозила она, будто бы пытаясь напугать Геру. Она быстрее зашагала за верховной богиней, еле поспевая за ней. Это даже выглядело смешно, и Гера несомненно рассмеялась бы, если бы ее смех не был бы обычным хрипом. — Пусть, — Гера отвечала односложно и выглядела незаинтересованной в беседе. Она ни на секунду не останавливалась, будто бы пытаясь отвязаться от Персефоны. — Вам бы лучше обратно стать сукой, моя царица, иначе без этого так скучно развлекаться с вашим мужем, — остановившись, громко произнесла Персефона. — Мы бы здорово повеселились, ведь в противном случае Зевс избавится от вас, — в ее голосе сочился яд, каждое ее слово было издевкой. Гера, остановившись, медленно развернулась к Персефоне. Богиня весны победоносно улыбнулась, и весь ее вид указывал на ее мысли о такой быстрой победе. Гера кожей чувствовала ликование Персефоны. Лицо верховной богини никак не переменилось. — Пусть избавляется, — безжизненно отозвалась она. Лицо богини весны в миг помрачнело. — И передай своей матери, что у нее хорошо получилось воспитать еще одну суку-царицу. — Ты заслужила каждую секунду своих страданий! — в сердцах воскликнула Персефона. — Он до сих пор шепчет твое имя во сне, и за это ненавижу вас обоих, — голос ее был полон яда. — Надеюсь, сейчас он страдает не меньше твоего. Гера ничего не ответила и зашагала прочь, оставив Персефону одну в центре лабиринта. Единственное неприятное, что сказала ей эта девчонка, — это весть о новом празднестве, которое устраивал Зевс. Геру воротило от одной мысли о том, что она вновь будет сидеть целую ночь на троне и улыбаться всем гостям. Поскорее бы Громовержец решился на то, чтоб избавиться от своей третьей жены. Ей наконец-то больше не придется терпеть все это. Гера зашагала прочь из сада. Она хотела не спеша подготовиться празднеству и в это время обдумать то, что сказала ей Персефона. Теперь-то Гера не сомневалась, что богиня весны упивалась ее пытками так же, как это делал Зевс. Неужели кто-то действительно до сих пор верил в невинность и святость Персефоны? Дочь Деметры напоминала Гере Рею. Богиня весны даже выглядела похоже. Рея никогда не жаловала свою младшую дочь Геру хотя бы из-за того, что у Кроноса всегда были виды на нее. Великая матерь богов опасалась того, что дочь свергнет ее с трона, лишив титула царицы титанов, но вся правда была в том, что Гера желала совершенно другого. Ей хотелось свергнуть отца. Гера не сомневалась в том, что Персефона упивалась ее страданиями так же, как упивалась когда-то Рея. «Он до сих пор шепчет твое имя во сне». Слова Персефоны крутились в голове Геры, и она не могла отвлечься. «Я ненавижу вас обоих». «Я надеюсь, он страдает не меньше твоего». В этом Гера понимала Персефону. Ей тоже очень хотелось бы этого, но вряд ли Аид сможет когда-нибудь перенести все то, что перенесла верховная богиня, будучи заточенной в кандалы дважды. … Время текло исключительно медленно. Века не пролетали так быстро, как раньше, Гера различала год за годом, хотя раньше вряд ли обратила бы внимание даже на десятилетие. Она все так же сидела на троне подле Зевса, и Громовержец не спешил избавляться от нее. Каждый раз он все угрожал и угрожал, но никак не действовал. Он будто бы наслаждался видом сломленной Геры, но внешне показывал лишь свое негодование. С каждым годом Гера выглядела все лучше и лучше. Молодильные яблоки Гебы вернули ей ее прежний идеальный вид, солнце избавило ее от мертвенной бледности, спокойствие лечило ее искалеченную душу. Гера все так же, как и раньше, пыталась заталкивать все глубже и глубже все свои чувства, но иногда ей это давалось с огромным трудом. Зевс все чаще и чаще стал мелькать с разными богинями, и Геру это совсем не трогало, пока она не всмотрелась в их взгляд. Ей хватило лишь секунды, чтоб все понять, чтоб рассмотреть то, что не увидел бы никто. Это был ее взгляд — затравленный, сломленный, безнадежный. Первой она увидела Афродиту, когда Персефона по понятным причинам вскоре Зевсу наскучила. Ни одно ее движение не выдало ее страха, но яркие голубые глаза были полны смесью ужаса, покорности и безволия. Афродита была так прекрасна в тот вечер, но после него она не появлялась на Олимпе еще какое-то время. Гера прекрасно знала, почему. В ту ночь она не выдержала и поспешила удалиться сразу после того, как Зевс увел Афродиту. Гера шла очень медленно, тихо, чтоб не быть замеченной. Покои Зевса находились рядом с покоями Геры, поэтому можно было подумать, что она идет к себе. В какой-то момент Гера хотела пройти мимо и действительно направиться к себе, но она не смогла не остановиться, не смогла не повернуть голову. Зевс не заметил ее или, возможно, не хотел замечать, зато заметила Афродита, повернув свою голову в ее сторону. Взгляд ее небесных глаз был затуманен, хоть лицо ее и выражало высшую степень наслаждения. По факту, Афродита не чувствовала ничего подобного, но Гера знала, что переполняют богиню любви — ярость, боль, омерзение к самой себе и к Зевсу, который делал это с ней. Гера тоже была сама себе противна в те моменты, когда Кронос или Зевс пользовались своим правом верховного бога приказывать и подчинять. В ярком лунном свете Гера сразу заметила ссадины и царапины, будто бы Зевс пытался разорвать не одежду богини любви, а ее саму. Гера прекрасно знала, что за всю эту ночь ни одна слеза не скатится по щеке Афродиты. Это все произойдет потом, когда ее выкинут, оставив наедине со всей этой болью. — А теперь скажи мне, что ты меня любишь, Афродита, — приказал ей Зевс, и богиня любви, повернув свою голову обратно к нему, улыбнувшись, прошептала: — Я люблю тебя, Зевс. Он рассмеялся, и Гера вздрогнула. Она поспешила скорее в свои покои, чтоб больше не видеть страданий Афродиты. По правде говоря, богиня любви никогда не нравилась Гере. Она казалась свободной в выборе того, с кем она хочет быть, и даже цепи, которые накинул на нее Зевс, связав ее браком с Гефестом, не могли ее удержать от ее собственных желаний. Гера где-то глубоко в душе всегда этому завидовала и боялась себе признаться в том, что Афродита так напоминает ей о тех днях, которые она предпочла бы забыть. Гера влетела в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Она глубоко дышала, пытаясь успокоиться, но у нее никак не получалось. Ее всю трясло, и вдруг она почувствовала горячую влагу на своих щеках. Гера, сделав над собой усилие, провела подушечками пальцев по соленным дорожкам из слез, не смея в это поверить. Она не плакала очень давно, она не позволяла себе слезы, но сейчас она чувствовала себя так, будто бы лицом к лицу столкнулась со своим прошлым. Это был удар под дых, который вывел ее из равновесия так сильно, как только мог. Гера чувствовала себя абсолютно беспомощно, потому что знала, что Афродите она не поможет. Гера на ватным ногах прошла к столику с серебряным зеркалом, чтоб взглянуть на себя. Поток слез казался нескончаемым, и Гера давила в себе любые попытки рыданий прорваться. Никто не должен это услышать, ведь тогда призрачная надежда на то, что она наконец станет свободной, развеется, как туман поутру. Афродита не была единственной, Гера знала это. Зевс, в отличие от Кроноса, был не особо разборчив, снедаемый жаждой обладать всеми. Гера наблюдала за страданиями многих богинь и нимф: Селена, Эос, Герса, Пандия, Алефейя, Хлорида, Ойнеида, Мелиноя, Афила, Ананке, Этна, Талия, Гестия, Артемида… Список был нескончаем, и Гера слышала стоны и крики каждой. Иногда Зевс брал их силой, иногда требовал ему отдаться, изображая непреодолимую к нему страсть. Гера вся тряслась каждый раз, и не в ее было силах остановить непрекращающиеся слезы, но утром снова делала вид, будто бы она ничего не чувствует. Она заталкивала всю эту боль куда-то глубоко внутрь себя, стараясь не лишать себя надежды на долгожданное освобождение от всех этих страданий, на смерть. Но с годами ничего не менялось. Каждая новая богиня и нимфа становилась нескончаемым грузом на плечах Геры. Она чувствовала себя виновной в содействии Зевсу каждый раз, когда спешила в свои покои, чтоб снова сдерживать свои рыдания. Гера всегда «помогала» своему мужу, избавляясь от его любовниц, заставляя их страдать еще больше. Зевс упивался этим, а она и вовсе ничего не замечала из-за своей уязвленной гордыни полной уверенности в том, что виновны все они, но никак не он. Сейчас же Геру съедало нескончаемое чувство вины, особенно после того, как она посмела заглянуть им всем в глаза, увидеть то, что она видела в собственном отражении. Она не забывала ни один взгляд, она помнила лицо каждой. Они мучили ее во снах, крича от боли, прося о помощи, но Гера каждый раз предпочитала убегать куда-то в темноту, стараясь спастись самой. Много лет прошло, но все оставалось так же, как и всегда. Гера продолжала улыбаться на празднествах, наблюдая за хищным взглядом Зевса, который искал себе новую жертву. Она продолжала улыбаться даже тогда, когда рассматривала богинь и нимф, видя их неподдельный трепет. Они дрожали от страха, но никто вокруг этого не замечал, включая их самих же. Гера знала, что думает и чувствует каждая богиня, — обязанность делать вид, что все в порядке, что они сами этого хотели. Это было словно негласным законом, неписанным правилом. — Сегодня к нам пожалует особый гость, любовь моя, — обратился вдруг к Гере Зевс. Верховная богиня даже не повернула голову в сторону мужа. — Не думаю, что что-то может измениться из-за появления еще одного гостя, — небрежно заметила она. Золотая диадема с ярко сияющими в огнях факелов изумрудами была вплетена в ее отливающие золотом волосы. Ее неизменно белый хитон был обшит спиралями из золотых нитей. Руки были усеяны золотыми браслетами, на ее шее красовалось тяжелое золотое колье с изумрудами. Гера выглядела так, как выглядела всегда, только вот глаза не горели огнем ненависти. Правда, это мало кто замечал. Боги просто были уверены в том, что Зевс наконец успокоил жену, привел ее в чувство, преподал ей урок, чтоб она вела себя так, как должна себя вести примерная жена: спокойная, покорная, послушная. Чаще всего Гере хотелось от этого тошнить, но она сдерживала свои позывы. Зевс не любил покорных и послушных, но Гера в этой роли, похоже, казалась ему особенно прекрасной, что бы он не говорил о том, что она ему наскучила, ведя себя подобным образом. Метида и Фемида горько поплатились за свою покорность и послушание, но это, похоже, не распространялось на Геру… или Зевс просто узнал, что погубит сам себя, убив свою третью жену. Гера была умнее Метиды и хитрее Фемиды, она обладала той властью, которой могла обладать лишь прямая наследница Хаоса, рожденная от Кроноса и Реи, детей Урана и Геи. Она связала свою жизнь с жизнью Зевса зернами граната, не оставляя шанса ни себе, ни ему. Неужели он все же разгадал ее давний план? Или он действительно наслаждается тем, что он с ней сделал и в кого превратил? — Этот гость, думаю, тебе понравится, — тихо рассмеялся Зевс. Как только Зевс сказала это, врата, ведущие на площадь Олимпийского комплекса, распахнулись. На пороге стоял Аид, облаченный в доспехи поверх его извечно черного хитона. За ним, будто стражники, шли Танатос и Макария. Они были вооружены и постоянно осматривались, будто бы боялись какого-то подвоха или нападения. Музыка стихла, танцы остановились. Все боги расступились, давая Аиду его спутникам проход к тронам царя и царицы Олимпа. Кто-то уже начинал перешептываться, кто-то просто трясся от страха, несколько нимф поспешили убежать в сад. Аид умел произвести правильное впечатление на всех, уж в этом-то Гера не сомневалась. Верный пес своих царей, он был устрашающим оружием в любых руках, но не своих. Верховная богиня не стала отрицать даже перед собой, что появление Аида в таком виде удивило даже ее. Аид никогда бы не пошел на открытый бунт и не спровоцировал бы восстание. Царь преисподней остановился напротив трона Геры и склонился. Танатос и Макария повторили этот жест за ним. — Моя царица, — проговорил он, поднимая голову. На Зевса он даже не взглянул, его спутники так же не были заинтересованы в царе всех богов. Зевса, похоже, это совсем не обрадовало. — Я думаю, мне не стоит напоминать, кто все еще правит Олимпом, — в голосе верховного бога чувствовалась неподдельная холодная ярость. Гера даже не смотрела на мужа, лишь на Аида. Тот даже не повернул голову, когда Зевс с ним заговорил. Взгляд его черные словно бездна Тартара глаз был устремлен лишь на Геру. — Не думаю, что это надолго, — хмыкнул Аид. Макария позволила себе ухмылку. Богиня блаженной смерти и бог смерти держались уверенно, хоть и не чувствовала себя комфортно на Олимпе. Боги, населявшие подземное царство, редко появлялись на празднествах, если они, конечно, не были связаны с Зевсом. Такими богинями являлись Геката, Эрида и Ангелос. Они старались не гневить отца и всегда быть где-то у него на виду, но, как правило, они никогда не задерживались дольше положенного. Им было приятнее общество мертвецов, чем живых богов, населявших Олимп. Макария, хоть и являлась дочерью Геракла от смертной женщины еще в ту пору, когда он сам не был богом, была одарена бессмертием. С отцом она и вовсе старалась не пересекаться. Выглядела Макария скорее как человек, нежели как богиня. Она не обладала какой-то исключительной красотой или харизмой, зато она много тренировалась, и Гера знала, что богиня блаженной смерти в результате своих многочисленных тренировок может подарить отнюдь не блаженную смерть. Макария была смертельно опасна, и в том было ее главное оружие. Ее темно-каштановые волосы были собраны в тугой пучок, а серо-голубые глаза с едва заметными зелеными крапинками казались такими человеческими… только вот в Макарии за столько веков не осталось ничего человеческого. Ее нос был неоднократно сломан, и сейчас на нем красовалась горбинка. Губы ее были бесцветным, почти белыми. Глаза миндалевидной формы, казалось, скептически рассматривали всех вокруг. Танатос же был невероятно красив, как и его мать Нюкта. В его глазах будто бы отражались звезды с ночного неба, его черные короткостриженные волосы развевались на легком вечернем ветру. Его скулы были тонко очерчены, пухлые губы же, как и у Макарии, казались бесцветными. Его прямой нос был горделиво вздернут. Зевс яростно сжал подлокотники своего трона, но ни один мускул на его лице не дрогнул. — Объяснись, — приказал он, но Аид лишь ухмыльнулся. — Ты столько лет собираешь свою армию, чтоб потом просто так ко мне явиться и заявить, что ты хочешь меня свергнуть? — Нет, не я, — Аид перевел взгляд на Зевса, затем снова взглянул на Геру. — Я собрал армию для своей царицы. Зевс неожиданно рассмеялся, но никому, кроме него, совсем не было смешно. Все тряслись от страха, зная, к чему приведет война и что от нее вообще можно ждать. — Для нее? — он указал на жену и вновь рассмеялся. — Посмотри на нее, Аид. Посмотри, кого я сделал из нее, чтоб все остальные хорошо усвоили урок. Гера тоже хорошо усвоила урок. Достаточно хорошо, чтоб оставаться благоразумной и не вести эту бессмысленную войну, в конце которой она вновь окажется в цепях. Да, любовь моя? — обратился Зевс к ней. Гера резко развернула к нему голову. — Нет. — Что ты сейчас сказала? — взгляд Зевса пылал. Гера медленно встала с трона. Она осмотрела всех присутствующих, а затем встретилась взглядом с Макарией. Ее волчья ухмылка, обращенная к Зевсу, сменилась на безмятежность. Она будто была уверена в Гере и в том, что ей не нужны подбадривающие слова, лишь только осознание того, что за ней пойдут. — Я сказала «нет», — четче повторила Гера. Она обернулась ко всем присутствующим. — И я надеюсь, что каждая из вас скажет нет. Даже те, кто еще не испытывал силу цепей, которую может накинуть на каждую из нас Зевс. — Сядь на место сейчас же и закрой свой рот, — прощипел Зевс, но Гера не подчинилась. Она всего лишь на секунду обернулась к нему, и он вновь увидел пылающий в ее глазах огонь. Он будто бы набирал силу все это время, и понадобился лишь какой-то неизвестный толчок, чтоб он снова загорелся. Зевс явно опешил от того, что Гера не сделала то, что он велел. Лишь сейчас он почувствовал, как его связь с ней, как связь верховного бога со своей подданной, медленно истлела, оставив лишь странное послевкусие пустоты. Площадь Олимпийского комплекса будто бы хранила молчание, не смея прерывать эту сцену какими-либо разговорами. Сейчас они казались совершенно лишними и неуместными. — Я перестала подчиняться твоим приказам еще тогда, когда ты меня заковал и пытал, и больше им подчиняться не буду. И, надеюсь, ни одна из вас не будет, — она вновь повернулась к залу. — Я знаю, что вы чувствуете и через что проходите каждый день. Я знаю, за что вы себя вините, знаю, что вы делаете, когда остаетесь одни. Я понимаю каждую каплю боли в этом ужасном море страданий, и мне стыдно, что столько лет своей жизни я посвятила вначале своей мести, а потом просто наблюдению за тем, как вас истязают, но этого больше не повторится. Вина не лежит на вас, лишь на нем. Я не позволю никому относится к вам, как к игрушкам, как к кускам мяса, которыми я была всю свою жизнь для каждого, кто меня окружал. Каждая из вас боится признаться в том, что это была самая худшая ночь, но, поверьте, каждая из вас именно об этом и думает. Рано или поздно вас либо погубят, либо закуют в цепи, как меня. Зевс не отрицал, что пытал меня. Он будет пытать и вас, но вы уже испытали главную пытку, которой он мог вас подвергнуть. Дальше будет лишь изощреннее и изощреннее, — ненависть и ярость сочились из голоса Геры. Зевс резко встал, чтоб замахнуть на Геру, но Аид оказался проворнее,. Встав между супругами, он защитил Геру, вытащив ксифос и пригрозив Зевсу. — Не думаю, что это хорошая идея, брат, — холодно проговорил царь преисподней. Он кивнул Гере, не опуская оружия, и Гера продолжила: — Мне не надо называть имен, чтоб обратиться к вам. Мне жаль, что я не спасла вас, не помогла, хотя должна была, хоть когда-то давно никто мне и не помог. Я знаю, что это такое. Я понимаю это, как никто другой, потому мы должны сделать все, чтоб этого больше не повторилось. У меня не было сил, чтоб бороться за себя, но я буду бороться за вас. За каждую, кто пострадал и за каждую, кто могла бы пострадать. — Она мельком взглянула на Аида, а затем вновь обратилась к богиням и нимфам. — Никто из вас того не хотел, никто из вас того не заслужил. Все привыкли видеть монстра во мне, но настоящий монстр всегда сидел подле меня, и каждая из вас это знала, но боялась себе в этом признаться. Я не говорю, что все делала правильно. Я во многом ошибалась и о многом жалею, но знаю, что не буду жалеть лишь об одном решении — о решении защищать каждую из вас. Решать вам, кем вам быть — воительницами или игрушками, и лишь вам решать, что вам делать — бороться или покориться. Я буду бороться, — Гера медленно повернулась к Зевсу, — и лучше уж я умру, сражаясь, чем приму позорную смерть от твоих рук, как должное. Она плюнула прямо под ноги Зевсу. Все застыли, пораженные речью Геры, и никто не смел нарушить тишину, которая воцарилась. — Ты еще об этом пожалеешь, шлюха, — он двинулся вперед, но лезвие уперлось ему в шею. Он знал, что не умрет от клинка Аида, но этот клинок лишит его физической формы уж очень надолго и довольно болезненным способом. Гера знала, что это последнее, что Зевс бы хотел. — Я пожалела бы в том случае, если бы ответила на твой вопрос «да», — Гера выхватила второй ксифос из ножен Аида и вонзила его в живот мужа. Прокрутив оружие внутри, Гера его вытащила, и на руку ее брызнула кровь. Зевс упал на колени, держась за рану двумя руками. Несмотря на то, что боги были бессмертными существами, боль они чувствовали довольно явно. — Я заставлю тебя страдать так же, как страдала каждая изнасилованная тобой богиня. Ты будешь мечтать о той пытке, что устроил мне, потому что будешь гнить заживо и мучиться в сто раз сильнее, уж это я тебе обещаю, — прошипела Гера ему на ухо, а затем вытерла ксифос о подол своего белоснежного хитона. Никто не остановил ни Геру, ни Аида, ни Макарию с Танатосом, когда те уходили, но никто и не присоединился к ним. Никто не подлетел к Зевсу, пытаясь ему помочь и его спасти. Все опешили, оторопели, боясь пошевелиться. Никто и никогда еще не противостоял Зевсу, никто не оспаривал его власть таким способом. Гера во всеуслышание заявила то, о чем боялись не то, чтоб шепотом говорить, даже думать. Она предлагала то, что не мог предложить никто — борьбу за спокойствие, безопасность и свободу, и именно в эту секунду какая-то часть богинь, находящихся в зале и трясущихся буквально пару часов назад от страха, приняли решение. Они не желали больше бояться, они желали бороться. Взоры их действительно были похожи на взор ясных зеленых глаз Геры. Из испуганных, загнанных и совершенно беспомощных они превратились во взгляды, полные решимости, гнева и желания идти до конца.