Карантинные однострочники

— Денис! Дени-и-ис! — надсадно орал кто-то во дворе. Денис Калашников подошёл к раскрытому по тёплой погоде окну и высунулся по пояс. Сбоку присвистнули — на балконе третьего этажа стояла и курила Лизка из 21-й квартиры, и ей сейчас открылся прекрасный вид на Денисовы плечи и кубики пресса. Калашников самодовольно ухмыльнулся и отсалютовал ей двумя пальцами, приложенными к непокрытой, зато свежеоболваненной вчера в парикмахерской голове. Лизавета томно помахала ресницами и выпустила колечко дыма. — Ты чё там, спишь до сих пор? — грозно спросили сзади. Денис втянул свой пресс обратно в комнату и обернулся к Сёмке. Братану надоело ждать во дворе и он поднялся в Денисову однушку. — Да не сплю я давно, — привычно отбрехался Денис и спросил: — А ты чего приперся ни свет ни заря? — Дядь Борь подвёз на своём ушастом, ему за запчастями к барыге ехать надо было с утра, вот он меня и подхватил с дачи. Ты ему в воскресенье поможешь с ремонтом? — Не вопрос, — отозвался Денис, включая газ и наливая воду в эмалированный чайник. Действительно, и чего Сёмка спрашивает? Лучше Дениса в местной автомастерской слесаря не было вообще. Он бы давно привёл дядьБорин запорожец в порядок, но старику, похоже, нравился сам процесс ремонтирования этой развалины. А может, он так отлынивал от дачного диктата тёти Клавы. — Как там отец? — Да ничего, нормально. Вторую теплицу строит, да свой газик по вечерам намывает. Тот уже блестит почище твоей Чайки разлюбезной. — Но-но, — сказал Денис. — Ты на мою Красотку хвост не задирай! Кстати, о хвосте — ты стричься когда надумаешь? Ходишь как хиппарь. На тебя скоро тёть Лена из третьей столовки заяву напишет в милицию. Как на хулигана и скрытого диссидента. — Да пусть пишет, — отмахнулся Семён. — Она на всех пишет, у Гендерсяна, поди, в кабинете отдельную мусорную урну поставили, под её писульки. Майор Виктор Артурович Гендерсян был старым другом Ивана Калашникова, их отца, и начальником Бердского райотдела милиции. Хороший мужик. Они с батей ещё срочную в погранцах служили, а потом, когда мама Дениса и Семёна погибла в пожаре, выводя детишек из детсадика, где дежурила в ту ночь воспитательницей, именно дядя Витя не дал Ивану спиться в хлам после смерти Маши. Малолетние Динька и Сёмка тогда полгода мотались по друзьям семьи Калашниковых — то у Виктора Артурыча жили, то у дяди Бори Певцова. Потом отец оклемался, вернулся на завод, и они зажили нормально. Кстати, о дяде Боре. Семён направился к дверям, чтобы спуститься во двор и спросить старика — не подхватит ли он Семёна вечером, когда будет возвращаться на дачу; смерть не хотелось давиться в электричке после занятий. Но, распахнув дверь, он чуть не воткнулся в стоящего на площадке странного мужика — небритого, взлохмаченного, в допотопном бежевом кримпленовом плаще, особенно дико смотрящемся сейчас, по внезапной жаре, наступившей после майских праздников.. Мужик посмотрел на него пронзительными синими глазами и, резко вытянув пальцы правой руки вперёд, ткнул Семёна ими в лоб. Мир замглился серой дымкой. * * * — Ну, Чак, ну, сука, — ругался Дин, ведя Детку по неровной грунтовке. Они с Сэмом возвращались из Потсвилла, где у Каса была наводка на якобы могущественный артефакт, позволивший бы Винчестерам со товарищи скрыться от всевидящего ока сбрендившего бога. Наводка оказалась пустышкой, кстати. — Это ж надо, — продолжал разоряться Дин, — отправить нас в СССР 80-х! Да блядь, да я как вспомню те магазины с трёхлитровыми банками березового сока по всем полкам — меня дрожь пробирает по сю пору! Про гамбургеры я уж молчу, но вот колбаса по карточкам!.. — он даже подавился благородным негодованием. — Убью гада голыми руками. — Зато там папа живой был, — тихо сказал Сэм, уже четверть часа молча выслушивавший от брата эти филиппики. — И дядя Бор… то есть, Бобби… Дин резко замолчал. — И сверхъестественных тварей там давно уже не было, Кас потом сказал, — бесцветным голосом продолжил Сэм. — Ещё бы, — буркнул Дин. — Там вся страна, считай, пентаграммами покрыта была. И всяким атеистическим дерьмом; Кас еле продрался туда, чтобы нас вытащить, — он рассеянно почесал лоб, на котором до сих пор виднелась пара круглых отметин. Не рассчитал ангел, видать, усилие при телепортации обратно в родимый Винчестерский Техас. Сэм его почти не слушал. Сидел, глядя в запыленное ветровое стекло, и пересматривал картинки параллельного мира — прохладную лекционную аудиторию юрфака; отца, копающего грядку на «daсhya»; Женькину улыбку… эх, Женька, Женька, соломенные кудряшки, третий курс мединститута… Чужие «параллельные» воспоминания никак не желали уходить, не таяли под прессом реальности — войны с Богом, нефилимского обретения души и судорожных розысков оружия, способного одолеть сбрендившенго от всевластия и скуки Чака. Там, в этом параллельном, и, наверное, уже разрушенном Чаком мире, было… спокойно. Бедно, но уютно. Нет, Сэм не хотел бы туда вернуться, конечно. Но это были словно нечаянные каникулы от здешних постоянных апокалипсисов. Словно отпуск в гражданскую жизнь. Мирную. Сэм вздохнул. — Кстати, Кас тебе не объяснил, что за артефакт он там спёр из Советского Гохрана? Какой-то «Маузер Феликса». — Нет. — Кас сказал, что это один из мощнейших артефактов против любой мистики в том мире был. — Был? — медленно переспросил Дин. — Угу. Может, из-за него Чак и не мог раньше тот мир разрушить, только и хватило силенок нас туда забросить. Дин помрачнел. * * * Когда пуля из Маузера врезалась Чаку прямо между глаз, и тело Бога стало рассыпаться серым невесомым прахом на глазах у Винчестеров и ангела с нефилимом, — Сэм в наступившей ватной тишине вдруг услышал, как Дин негромко сказал исчезающему Богу: — Это тебе, тварь, от Дениса и Семёна Калашниковых. Жри, фашистюга.