Сладкий пирожочек

Сильно папеньки ругались, и наказали Гарри на несколько дней. Не выходил он из дома, на балкончике лишь постоять мог, да погрустить о жизни своей в заперти. Душенька его на волю стремилась, сердце отыскать лесника красивого хотело. Не сказал Гарри о нём ничего родным. Сохранил в голове и сердце своём, как тайну страшную. Никому не желал поведать о знакомстве с лесником загадочным, только себе желал оставить, как вкусненькое угощение. Но даже после долгих дней сидения дома, не смог Гарри погулять пойти, с лесником повидаться. Занемог он, в постельку слёг. Горячий был, лихорадило сильно, и чувства странные испытывать начал. Готовил ему папенька-омега снадобья целебные, травку запаривал, обмазывал и пить велел. А горькое лекарство было, морщился Гарри постоянно. Но телу легче становилось, голова прояснялась, и не так влажно между ног становилось. Переживали папеньки, пока он болел. Седьмицу целую лежал в кровати и испариной покрывался. Запах лесника ему чудился, манил, за собою звал. Но взаперти держали Гарри, и на ноги поднимали. А как легче ему стало, объяснили папеньки, что все омеги подобное испытывают. Естественно для них жар, влажность и желание пару отыскать. Объяснили всё о сущности его, и о том, кто альфы такие, как помогают они в делах непростых, как союзы создаются. Все Гарри узнал, переступив порог взросления. Окрасился мир красками другими, странно всё сделалось на свете. Помнил он свои прогулки, помнил, как пытались скушать его звери разные. Желали они, на деле, сделать неприличия с ним. Вспомнился и Том, который не попытался отловить его, лишь приобнял, да головушку погладил, так ласково. А уж запах его манящий… Судьба его? Али нет? Раз ласков так был и нежен, не видел в нём пирожок вкусный, а видел личность… Нагрузил головку свою Гарри, перестал понимать, хороший Том аль злой. Да и вообще, думал о нём постоянно, не выходил никак мужчина красивый из мыслей омеги. Едва не дурно становилось, размечтался он совсем. Придя в себя, Гарри снова гулять пошёл. Отыскать хотел лесника красивого. Запах его вновь учуять невероятный, сложно опознаваемый. Шёл по тропинке, по полянам, через речку. Правильный путь вспоминал, всем сердцем надеясь уловить желанный запах. И ведь поймал-таки! Недаром папенька-альфа следопыт потомственный, и ему передалось. Уловил он запах чудесный, и пошёл на него. На границе уловил, и вглубь леса идти не пришлось. А вскоре и сам лесник показался у куста ольхового. — А мне всё думалось, не показалось ли, — оглядел его мужчина с верху донизу и улыбнулся, встрече долгожданной радуясь. — Привет, малыш. — Здравствуй, Том! — расцвёл улыбкой Гарри, сердечко забилось радостно, а запах сладкий окутал разум. — Как жизнь? Хорошо всё? — Лучше всех, — лесник ловко перепрыгнул через небольшой ручеек и оказался рядом с омегой, к личику его светлому прикоснувшись. — Ты похорошел с последней встречи нашей. И запах насыщеннее твой стал. Зарделся пирожочек от похвалы приятной, чуть лукошко из рук не выронил. — Спасибо. Давненько не гулял я. Наказали меня папеньки тогда. А потом горячка меня свалила. — Бедненький, — с сочувствием мужчина посмотрел на него и приласкал снова. — Но сейчас всё хорошо. Я рад за тебя. А что несёшь с собой? — Снеди немножко. Погулять решил, да грибочков насобирать. Папеньки разрешать стали, — улыбнулся очаровательный омежка, едва не мурлыча от ладони тёплой на лице сахарном. — А ягодки пособирать не хочешь? Знаю я одно местечко интересное. — Можно и ягодки. Надеюсь, не сильно далеко, чтобы потом я выбраться смог. — Пройтись немного придётся, — сразу предупредил Том, за плечи приобнимая. — Но я тебя провожу, не заблудишься ты в лесу. — Хорошо, что не заблужусь. Не хочу долго дорожку искать.

***

Сдержал своё слово Том, отвёл его на полянку, где ягодки росли. Хороший урожайчик Гарри собрал, папенька рад будет. Да вот только помешала природа радоваться. Дождь собираться начал, небо одеялом затягивалось, и похолодало сильно. Том на плечи его теплую рубашку накинул и к себе под бок притянул. Отвести решил к своему дому, что был ближе деревушки Гарри. Тому тепло нужно было, организм ослаблен сильно за время течки. Чуть побаивался Гарри в чужой дом идти, да только выбирать не приходилось. Мокнуть под дождём и снова в горячке свалиться — совсем он не желал. Не должен был Том обидеть его. Добрым человеком он показал себя, и очень заботливым. Не шли от него те феромоны странные, какие чувствовал омега перед огромным человеком, аки волк, и с виду прекрасным юношей, что желал с ним то же сделать, что и первый. — Добро пожаловать в мой дом, малыш. Проходи, не стесняйся. Стеснялся Гарри. В далёком детстве по гостям ходил он, и то к дедушке. Озирался неловко, да чуть с опаской. Но недолго она длилась. В домике лесника скромно оказалось, но уютно очень. В такой приятно возвращаться после хождения по лесу дремучему. И нравилось Гарри видеть растительность в доме. Она, как мягкие шкуры и занавески светлые, добавляли уют в дом. А уж запахи какие… насыщенный запах самого хозяина дома и легкий отголосок выпечки. — Садись у камина, погреешься, — Том сзади оказался и снял с плеч Гарри рубашку свою. Присел омега на кресло у камина, да ножки поближе подобрал. Тёплый огонь в камине грел его не хуже объятий любящих. Небо за окном уже завернулось в тучи полностью, ветра зашумели в листве, и первые капли по стеклу застукали, грозясь в ливень обернуться. — Боюсь, ты можешь задержаться у меня надолго, — с сожалением сказал Том и отдал в руки Гарри приготовленный травяной чай с запахом мяты. В его руках была ещё одна порция, для себя, и сел мужчина рядом, прямо на мягкую шкуру. — Сильно погода изменилась. Как бы до ночи не простояла такая. — Ну нет, я всё одно домой пойду к вечеру, даже если дождь не кончится. Опять папеньки меня потеряют, снова накажут. Не хочу. Дома отогреюсь, коли промокну, что теперь, — ответил Гарри, глотнув отвар. Вкусненький, согревающий и пахнущий приятно. — Не смогу я отправить тебя одного в погоду такую. Ты ведь понимаешь это? — поддался мужчина порыву странному и прильнул к ногам омеги, будто пёс верный. — Спасибо тебе, но не бойся так. Справлюсь я, — успокоил его Гарри, пригладив волосы густые. — Чай не сахарный, не растаю. — Помимо того, что заболеть можешь, так и заблудиться не трудно, да при видимости плохой. А если встретишь кого нехорошего? Я ответственность взял на себя, малыш. Вместе пойдём. Но сейчас отогревайся, пей чай. Если покушать захочешь — не стесняйся, говори. Я покормлю тебя. Обнял его Гарри после слов душевных. Тронут был он, никогда ещё такого не слышавший. — Добрый ты очень. Я рад тому, что узнал тебя. Мужчина в руках нежных замер, словно испытывая от слов Гарри что-то нехорошее, вину какую-то, или боль застарелую… — Не добрый я. Совсем нет. — Так ведь говорил ты, что не хищник, и не колдун. Что может быть страшнее? — не понял Гарри. Юный совсем, невинный, чист душой, и доверчивый. — Я не колдун. Но моя мать была колдуньей, — совсем тихо признался Том, не ясно почему, но раскрывая свою душу омеге маленькому. — Она творила страшные вещи. Привораживала и убивала. Люди боялись её. И я появился на свет благодаря черной магии. — А ты сам, убиваешь? — спросил Гарри, внимательно на мужчину смотря. Но почему-то спокоен он был, несмотря на сказанное. Совсем не страшно ему было. — Я убиваю зверей, чтобы обуздать в себе жестокость, — всё так же искренне дал ответ Том, к чаю своему совсем не прикоснувшись. — Но был близок к тому, чтобы убить однажды человека. — Он напал на тебя? — только защита являлась для Гарри оправданием, чтобы отнять жизнь у человека. Даже зверей он не слишком желал бить. Мог лишь курочку или утку зарезать. Убрал свой чай подальше Том и обнял вдруг Гарри за ноги. Так много в его жесте тепла было, так много боли душевной и огромного желания получить человеческую поддержку. И перестал омега вопросы задавать. Понял, что тревожит мужчину, и обнял вместо слов, чтобы утешить. С детства он знал, что объятия покой приносят, не хуже отваров травяных. А возможно и сильнее лекарств обычных. Ведь обнимая человека, делишься с ним частичкой своего тепла, частичкой любви своей. Нравился ему лесник. Очень и очень, хотя и не знаком он почти. Странно всё, запутанно... Не понимал себя омега. — Мать всегда говорила мне, — после долгой тишины, наполненной уютом и особой атмосферой, Том заговорил вновь, не отнимая головы своей от коленок мягких, — рожден ты не по истиной любви, потому не сможешь полюбить никого и никогда. В сердце твоём всегда будет жестокость. Таким как тебе, жить лучше в одиночестве. Я верил ей. В сердце моём не было тепла. Я не любил. Не сочувствовал. Но страдал. Хорошо скрывая это. До самой её смерти не показывал настоящего себя. Мы были отшельниками, жили вдалеке от деревень. Но не в этом доме, нет. Он мой. Я сделал его собственными руками. Не пропитан он магией проклятой. Мог жить рядом с людьми, но рисковать не стал. Одному всегда проще. Но теперь что-то изменилось. Думается мне, причастен ты, малыш. Выслушал его омежка с содроганием. Дико ему было. Но не от того, что услышал, а от того, что мать могла говорить такие страсти сыну. Ужас вцеплялся в сердечко невинное. Грустно было за Тома. Но последние слова его… Не смог Гарри их понять. Как же он причастен быть может, если видит Тома второй раз за всю жизнь свою и без того недолгую? — Причём тут я? Не знаешь ты меня совсем, как и я тебя. Нешто так можно? — Можно, — поднял взгляд мужчина, в глазах которых уверенность плескалась и нежность незамутненная. — Я чувствую с тобой. Тепло. Желание защитить. Откуда бы взяться этим чувствам? — От одиночества. Когда долго один-одинёшенек, да ещё и так долго — любому человеку рад будешь, — ответил омежка с грустным вздохом. Слышал он похожее. Родители сказывали, как повстречали друг друга. — Мой папенька так же в мужья моего второго папеньку взял. Один тосковал сильно, а второй веселил его, когда на берегу озера на рыбалке виделись. — Вот и я повстречал тебя, — улыбнулся мягко Том, точно в глазки зелёные смотря, — понравился ты мне со взгляда первого. Не на месте было сердце. В стороне я стараюсь от людей держаться. Но с тобой всё наоборот получилось. — Только обождать тебе придётся. Годка два, как не больше. Рано мне ещё, как родители говорят, — улыбка смущения окрасила личико сахарное. — Недавно только узнал, что за недомогание страшное у омежек приключается. — Ты говоришь о течке? — прямо Том спросил, не смущаясь откровений, и ещё дальше потянулся, ножки омеги немного раздвинув, чтобы оказаться поближе и к животу его прижаться щекой. — Я чувствовал. Стало ясно, почему прекраснее стал ты. Распустился, как цветок на солнце. — Когда маленьким был, думал, что папенька припарки делает для раны открытой, а другой от боли воет, когда больного касаются. Теперь понимаю, какой дурачок был, — усмехнулся мальчишка, самого себя упрекнув за глупость беспросветную. — Недавно рассказали мне всё. Жизни совсем не знаю, не видел ничего. Редко очень пускали меня гулять. Говорили, что вкусненький я, как пирожок, и скушают меня звери всякие. Не интересно тебе будет со мной. Заскучаешь, — вздохнул он, зная, что трудно будет альфу в интересе держать. — Я живу в одиночестве. Человек, что нравится мне, кто чувства пробудил во мне, не даст заскучать. Ты невинен и сладок. Родители твои молодцы, что хранили твою невинность. В деревнях много девок и омег распущенных. Охотные до ласк мужских, альфийских, и не с одним готовы плод любви вкусить. — Не с одним? А разве ж можно так? С несколькими разом? — подивился омежка, смотря на Тома глазами круглыми, как блюдца. Впервые слышал он такое. Этого папеньки совсем не говорили. — Могут и с несколькими. Но ты не забивай головку ненужным, — Том продолжил обнимать откровенно, и пробуждать в Гарри чувства похожие на те, что испытывал при «болезни» своей. Приятные и чуть-чуть пугающие. — Просто знай, я ценю невинность твою. И мне, как альфе, хотелось бы тебя видеть спутником жизни своей. — Это ж… придётся папенькам тебя показать, — задумался Гарри, о чём прежде никогда не думал. Да и сами папеньки, хоть и разрешили ему теперь с альфами дружить, да велели не торопиться сближаться, и им обязательно рассказать, если альфа какой ухлёстывать за ним начнёт. — А что думаешь ты? Что чувствуешь? — Нравишься ты мне, — с тихим вздохом ответил Гарри, выдавая тайну свою, которую не один день прятал ото всех в душе. — Потому и пошёл за тобой. Коли не нравился бы — даже под дождём не пошёл бы, и промокнуть бы не побоялся. Признания равнодушным мужчину не оставили. Ноги затекли от позы неудобной, встать хотелось сильно, но продолжал он сидеть и обнимать добычу свою, самую прекрасную, какую только ловил в жизни. Поцелуй, что желал он испробовать, не случился. В страхе аль в волнении, Гарри головку повернул в сторону, и коснулся своими губами Том щеки мягкой. Хихикнул Гарри. Словно папенька поцеловал. Хотя и по-другому оно было. Никто другой не целовал его раньше, да и он тоже. Видал изредка, как родители в губы целовались, да только они-то в браке давно. А Гарри нет. Стало быть — рано ему так целовать кого-то. Да и стыдно. Глазки смущённо в пол опустил. — Я не могу испробовать губы твои нежные на вкус? — не стеснялся Том, говорил как есть, и смотрел томно на омегу. — Рано мне ещё. Как ягодки недоспелые, лучше не дёргать, коли по природе не готовы пока, — стеснительно пожал плечиками Гарри, краснея как малинка. Совсем, совсем он, голова садовая, не знал, что да как делается! Про недомогание родители рассказали, а про остальное нет! А ведь хотелось ему. Хотелось губы альфы попробовать. Любимую вишню садовую они напоминали. Да разве можно было?.. — Ты ягодка теперь спелая и сочная, для поцелуев созрелая. Течка об этом сказала нам. Не сразу решился Гарри. Оно и понятно — просили у него того, чего он никогда не знал, не умел и не делал. Но доверял Тому, по чистоте своей. И сам придвинулся вплотную к нему, почти чувствуя дыхание чужое. — Поцелуй меня… — Поцелую, — опустился лесник до шёпота интимного и дотронулся до ног омежьих, по которым дрожь сладостная прошла. Выдохнул Гарри невольно и зажмурился от действий приятных. Том порадовался чувствительности его сильной, и не стал более тянуть, губ его касаясь своими. Замер в его руках парнишка, чувством неги поражённый, не ведал он, что так это чувствуется, когда двое губами друг друга касаются. И в самом дивном сне ему такое привидеться не могло! Голова кругом пошла, дыхание перехватило, а тело, что творило его тело… в жар окунуло, внутри так сладко сжалось всё, а между ножек влажно становилось… постыдиться удовольствие мешало. Ухватился Гарри за широкие плечи альфы, только бы не сгореть в пожаре, что охватил его. Не сиди он в кресле, упал бы беспомощно. Самому пришлось прервать поцелуй сладкий, чтобы вздохнуть, не то чувств бы лишился. Сердечко билось, как зверь загнанный. Хорошо ему было… до боли хорошо. — Мой ты омега, малыш, — в губы проговорил ему мужчина, что так мягко терзал своими и языком нежно ласкал. Все сладкие ощущения сохранились. — Мой. И не отдам я тебя никому. Недолго у двух папенек сладкий пирожок не пробованным и не откусанным ходил. От волка жадного легко ускакал, от зайца не умного быстро ушёл, а вот Тому, лису хитрому, попался в лапы. Скушал его с удовольствием пройдоха лесной. Никому не отдал, как и обещано было. Конец.