(Не)Понимание

      С балкона отдельной ложи открывался изумительный вид на постепенно заполняющийся зал. Стоявший у перил Рилонар перевел взгляд на пустующую пока сцену и покачал головой: нет, всё-таки, насколько время меняет всё...       Когда-то безымянная нагайночка Наиша танцевала на сценах недорогих заведений, и всё, что у неё было, — гибкость хвоста да природное обаяние. Не так много, если подумать, — но и не так мало, если умело вложить имеющееся в дело всей жизни. А Наиша хотела одного: танцевать. Блистать на сцене, ловить восхищённые взгляды и восторг публики.       Рилонар не раз и не два смотрел записи старых выступлений и редкие фото совсем раннего периода, и уж кто-кто, а он прекрасно мог разобрать особенный блеск в глазах. Тот, с которым отдаются самому любимому занятию на свете, тот, который отличает настоящих Мастеров. Наиша стала таким Мастером. И теперь — не расшатанный помост захолустного кафе, теперь — сцена одного из самых известных залов Сольваны, а на выступление собираются не последние в обществе люди.       И семья. Куда же без семьи? Тем более танцевать Наиша собиралась не одна, а с собственной дочерью, и такое событие не могло не привлечь публику. Чувствительные к свету глаза Рилонара улавливали вспышки там, внизу: репортеры уже делали первые фото, наверняка строчили заметки в планшетах, возможно, посматривали и на выделенную для семейства выступающих нагайн ложу.       От дальнейшего изучения зала Рилонара отвлекла возня за спиной. Обернувшись, он смерил взглядом расшумевшихся детей. Двоих — Ришелар мирно дремал, сидя в мягком кресле, а вот змейки пихались, обиженно шипя друг на друга, и шипение становилось все громче.       Дети... Взросление не могло не задеть их, заставив огрызаться на мир, изменившийся внезапно и бесповоротно.       Ришелар выбивался из сил, пытаясь контролировать все вокруг и быть идеальным, как отец. Рилонар смотрел на это понимающе и одергивал хвостатую родню, не мешая сыну набивать синяки и шишки. Помнил себя в его возрасте и понимал: иначе никак, лучше пусть побьется лбом обо все доступные стены сейчас и успокоится, чем начнет метаться потом.       Со змейками было хуже. Ясмин с Шэрином всегда были настолько близки и неразлучны, что как-то забывали о главном различии: вообще-то они были разного пола. И сейчас, когда их начало тянуть каждого в свою сторону, былое единство дало трещину. Им бы просто пережить это, перелинять... Рилонар не сомневался, когда освоятся — опять будут одним чешуйчатым клубком, но сейчас непонимание и рождавшаяся из этого обида заставляли змеек ссориться на пустом месте по десять раз на дню.       — Тиш-ше, — шикнул Рил, когда они совсем уж расшумелись, перейдя от пихания к вполне увесистым тумакам.       Ясмин с Шэрином тут же затихли, обиженно надувшись: отца они по-прежнему слушались беспрекословно, но... Вздохнув, Рил присел перед креслами, обнял обоих детей, запуская пальцы в свившихся кольцами змеек. И не удивился, когда сначала раздались шумные выдохи, а потом пристыженное:       — Извини, па...       — Мы больше не будем.       Что будут, Рил не сомневался. Но пока напряженные спины под ладонями расслабились, и два хвоста улеглись относительно ровно, не пытаясь толкнуть друг друга кончиками.       — Будите Рише, бабушка уже скоро появится, — велел он и сел на свое место, погладив по руке тихо наблюдавшего за всем этим Яниса.       Горгона мог бы вмешаться, но его внушение было бы не столь действенно. Понимания, что папа Рил разозлился, змейкам хватит до конца выступления, а там пора будет идти поздравлять обеих ба, и препираться они не станут.       Тихий скрип дверцы, шорох портьеры, весёлый топот — все это раздалось совершенно внезапно, потому что никого больше не ждали.       — Привет, братец! Привет, мелкота!       Ясмин и Шэрин дружно зашипели.       — Взрослая нашлась!       — Инис? Ты тоже здесь? — искренне удивился Янис.       С сестрой его связывали теплые, но не слишком близкие отношения. Сказывалась вечная загруженность Яна и разница в возрасте — Ясмин и Шэрин были всего на несколько лет младше. Да и то, что юную горгону растили на Айравате, сыграло не последнюю роль. Серпентеры в принципе старались воспитывать детей в родном мире — чтобы впитывалась культура, чтобы не терялось понимание между поколениями и родственные связи... Янис тоже прожил на Айравате лет до пятнадцати и потом часто наведывался на родину. Но он по мере взросления все плотнее обосновывался в Сольване, а Инис... К моменту, когда она подросла, грянула Шьяра. И Наиша суровым решением матриарха семейства, которое, впрочем, никто и не оспаривал, отправила внучку туда. Так что с братом Инис виделась редко, и Янис, к своему стыду, не мог даже так сходу сказать, чему именно сестра училась и какую дорогу может выбрать.       — Не все же мне у Змеев тусоваться, — Инис легкомысленно тряхнула волосами. — Ба вот вытащила, хочет сюрприз устроить.       — Сюрприз?       — А, а, а, — горгоночка покачала пальцем перед носом у брата. — Не скажу, сюрприз на то и сюрприз. Я вообще только поздороваться забежала.       Близнецы чуть слышно пробухтели, что прекрасно обошлись бы и без подобного «подарочка». Янис бросил на них укоризненный взгляд, дети дружно насупились... Инис рассмеялась, чмокнула брата в щеку, кивнула Рилонару и унеслась в ворохе змеек и ярких юбок.       Ян задумчиво посмотрел ей вслед. Они с сестрой были похожи — не так, как Шэрин с Ясмин, но все же. Но эта лёгкость, словно рассыпающая вокруг ворох янтарных искорок...       — Я в ее возрасте тоже был таким? — скорее в воздух, чем обращаясь к кому-то, спросил он.       — Задумчивей, — откликнулся Рилонар. — Она вся — движение, а ты замирал, сам статуэтку напоминая.       — Папа и сейчас, — хмыкнула Ясмин, потому что горгона действительно замер, задумавшись над словами эльфа.       — Ну, кому-то же в нашей хвостатой банде надо и думать, — усмехнулся уголками губ Ян.       — Эй! — дружно возмутились близнецы, совершенно одинаковым жестом вскинувшись из кресел.       — Тише! Начинается! — оборвал очередной виток препирательств Ришелар.       Гулкий удар гонга прокатился над залом, заставляя зрителей затихнуть и устремить все внимание на сцену. Полумрак не позволял толком разглядеть декорации — только возвышение в центре, на котором замерла Наиша. Хвост тяжелыми кольцами возлежал на ступенях, чуть отблескивая в луче света. Нагайна застыла золотистой статуей — хвост, украшения, костюм, словно сшитый из её же собственной чешуи... Даже кожа была выкрашена в тон, окончательно превращая Наишу в статую какого-то древнего божества. Тяжелый хвост, тяжелый взгляд, тяжелая конструкция-корона в волосах...       Тем контрастнее этому образу оказались первые такты музыки — дробные, легкие, словно стук босых пяток по деревянной сцене. Взгляды, прикованные к так и не шевельнувшейся Наише, не сразу сместились на еще одно пятно света — в первые секунды блеклое, почти растворенное в дыму. А потом из этого дыма выскользнул хвост — того же оттенка, что и замершие на скале кольца. Качнулся из стороны в сторону, словно змея, изучающая обстановку. Отбил дробь по сцене в такт музыке. Изогнулся несколько раз под разными углами, словно вытаскивая вслед за собой остальное тело.       Шалейя, в отличие от матери, была подчеркнуто живой — ткань, кожа, ремешки и браслеты, металлические клепки и подвески, гипнотически покачивающиеся при каждом движении. Даже змейки, непривычно собранные в высокий тюрбан, шевелили мордочками в такт движениям рук. Шалейя не «текла» по сцене — она перекатывалась все той же дробной россыпью, словно пересобирая себя из одного положения в другое. Острый изгиб хвоста, оттанцевавшая в воздухе рука — не плавным скольжением, а картинкой-пазлом из отдельных жестов. Движение бедрами, качнувшиеся на противоходе подвески — и качнувшееся вслед за ними тело. Замирающие на несколько мгновений руки, не вьющийся, а «перекладывающийся» хвост...       И потрясающая легкость движений, превращающая паззл-картинку в живую и завораживающую историю. Это было чем-то похоже на фрески-росписи в старых храмах, когда, идя вдоль стены, можно было увидеть-прочитать легенду. Но...       Храмовые росписи были застывшими — как Наиша на возвышении. Танец же Шалейи полнился жизнью, радостью, вдохновением, почти отрывающими ее от земли... Ее «фрески» существовали всего несколько секунд, пересобираясь, складываясь в новую картину — и ни в одной из этих картин не было поклонения или страха.       Чуть ломаные движения. Качнувшиеся змейки. Яркая улыбка при взгляде вверх, на застывшую Наишу.       Шалейя вовсе не поклонялась застывшей богине. Шалейя... звала ее. Танцевала радость встречи. Тепло. Поддержку. Желание поделиться собственной легкостью и вдохновением. Воплощала живую историю с золотисто-янтарным хвостом.       Локти, взмывшие острыми крыльями. Прогнувшееся тело, которое «покадрово», в такт перестукам музыки изменяет положение. И финальный «полумесяц», коронный прием Шалейи — когда хвост вздымался полукругом, словно заключая фигурку танцовщицы в экзотическую арку. Казалось бы, несложный элемент — но он требовал потрясающего чувства баланса. Особенно если касаться поверхности совсем небольшим кусочком хвоста — не больше пары ступней.       Поворот в три четверти к залу, «полумесяц»-арка... и протянутая в сторону Наиши в призыве-приглашении рука. Последний такт мелодии. Ещё одна яркая улыбка.       И тихий шелест чешуек наконец-то шевельнувшейся Наиши.       Нагайна потекла вниз с возвышения — медленно, величественно, как расплавленный металл, еще не до конца осознавший собственную подвижность. Плавные, «бескостные» движения. Такие же плавные, тяжеловесные изгибы. Настолько плавные, что ни одна подвеска не колыхнулась.       И музыка. Даже не музыка как таковая — глубокое горловое пение, словно загудели камни постамента, оживая вместе с Наишей. Гудящее, вибрирующее, пробирающее до костей...       Перетекающий-переливающийся в полумраке хвост. Цепочки, отблёскивающие в волосах так, что они становились похожи на змеек Шалейи. Растекающиеся по дыму тени, словно соскальзывающие с пальцев нагайны, расчищающие ей путь. Текучий, словно капля ртути, взгляд из-под зачернённых век. Плавно, постепенно увеличивающаяся амплитуда изгибов. Будто тело и впрямь отходило от долгого окаменения. Вспоминало, как это — двигаться. Проверяло каждую мышцу.       Плавилось.       Оживало.       Качнулись подвески — и, с секундным запозданием, гулко отозвались барабаны. Текучий взмах руки, отблеск браслетов — подали голос струны. Проплыли по воздуху цепочки тяжелого металлического пояса — вступили духовые. Наиша плыла, чуть опережая музыку...       Нет, не так.       Создавая музыку.       Выплетая чуть ли не из воздуха, задавая темп и ритм. Вплетаясь в нее все более свободными движениями. Изгибаясь, словно ограничения анатомии не для нее были писаны. Переплетаясь с дымом и тенями так, будто с возвышения текла не одна нагайна, а целый их клубок.       Наиша завораживала, гипнотизировала, перетекала и струилась в переплетении теней. Классическая, традиционная для серпентеров манера танца в ее исполнении была настолько отточена, что дыхание перехватывало. Завороженные отблесками чешуи, зрители просто забывали сделать вдох. Намек на лукавую улыбку, притаившийся в уголках губ Наиши, словно поддразнивал их за это. Последний изгиб хвоста, последняя тягучая нота... и рука, завершая движение, соприкасается кончиками пальцев с так и не опущенной рукой Шалейи.       Две улыбки, словно отраженные в зеркале друг от друга. Несколько секунд неподвижности.       Раскат грома, заставивший зрителей вздрогнуть и невольно пригнуться.       Упавшая на сцену тьма.       Зал замер, затих, еще не понимая, что можно дышать, можно жить, шевелиться, а не только смотреть. Не только воспринимать. И быть бы громогласным овациям, но прежде, чем хоть чьи-нибудь ладони соприкоснулись, подсветка включилась вновь, намекая, что все еще не закончено.       Пятно света побежало по сцене, будто выискивая, скользнуло по яркой полосе — на сцене раскинулся яркий шелковый шарф, небрежными извивами бегущий вперед, будто еще один змеиный хвост... Или тропинка?       Да, тропинка: свет выхватил узкую легкую стопу, опустившуюся на ткань, метнулся выше, обрисовывая под аркой из рук фигуру. Неясную, окутанную ярким коконом газовой ткани — вроде бы, полупрозрачной в свете софитов, но напрочь скрадывающей и черты лица, и цвет волос.       — Ну, ба!.. — еле слышно выдохнул Янис, безошибочно угадав, кто это, кто стоит, завернувшись в пеструю, ало-золотисто-малиновую ткань, кто сейчас...       Мелодия, чуть слышно оттенявшая путешествие пятна света, стала набирать силу. Кокон шевельнулся, готовясь открыться, выпустить кого-то... Световое пятно пригасло, словно опасаясь спугнуть, заметалось по сцене, вспышками выхватывая детали, намечая... движение?       Инис буквально взорвалась им. Взметнулась, будто и впрямь вылетая из кокона, взмахнула газовыми «крыльями», заставляя их вспыхнуть под светом софитов. Закружилась, собирая этот свет и это пламя к себе, гладя его, как прирученного зверя...       Выстрелила из пламенно-солнечной круговерти уже хвостом.       Незаметно отступили в полутьму нагайны — а девушка метнулась вперед, заскользив навстречу зрителям. Стремительно, почти до самого края сцены, так, что на какой-то миг показалось — упадет! В последнюю секунду плеснула вперед крыльями, оттолкнулась от бортика уже ногой и взмыла в высоком прыжке — вверх, обратно, в луч света.       Взвившиеся из волос змейки.       Россыпь искр и бликов, преображающая сцену.       Инис плясала беззаботным солнечным зайчиком — и темнота перед ней отступала. Прошуршал по ступеням возвышения хвост, показывая, что там не мрачный камень, а яркие изразцы. Взметнулись радостным вихрем яркие юбки, высвечивая разноцветные газовые занавеси. Сплясали по брошенной на пол полосе шелка босые ступни, заставляя темноту окончательно отступить, сдаться перед бьющей во все стороны жизнью — молодой, цветущей, яркой...       Жрица предложила своей богине любовь вместо поклонения — и вместе они сотворили чудо. Чудо, которое оживив сцену, метнулось снова к ним. Метнулось, распахнуло крылья как объятья, налетело-накрыло ярким ворохом...       А потом из этого вороха взмыло три пары «крыльев».       Не такие большие, не такие яркие, отливающие бронзой у Наиши и светло-песочные у Шалейи. Они не могли затмить торжествующей и радостной песни, которую танцевала Инис, но могли её... поддержать.       Направить.       Помочь не оступиться.       Это был гимн. Гимн жизни, гимн семье, гимн Айравату. Именно ему, ставшему новой родиной серпентеров, эти трое плясали хвалу, без слов говоря о нём и полнящей его жизни. И теперь становилось понятно, почему именно этим коротким и емким словом Наиша назвала свое выступление, почему и зачем собрала здесь тех, кому хотела показать... напомнить... о доме. О доме, который остался домом, несмотря на возвращение Шьяры.       — Ну, ба... — потрясенно выдохнул Ян, пытаясь продышаться.       Сердце частило так, будто он сам кружился на сцене наравне с нагайнами. Он понял — как понял бы любой серпентер, будь он василиском, нагом, горгоной или еще кем-то. Как поймет любой из змеиного племени, кто увидит это выступление.       Они все росли на Айравате. Воспитывались там, ползали по песчаным дорожкам, таскали разноцветные подушки на залитые солнцем террасы и хвастались, у кого рубашки ярче, а чешуя разноцветнее. Знали, что можно подойти к любому взрослому. Спросить, пожаловаться, попросить помощи…       Они вырастали, расползались, уходили в другие миры или оставались... Но всегда помнили, что у них есть дом. Что если что-то пойдет не так, навалится камнем или наоборот, утечет сквозь пальцы обломками и песком — им будет куда вернуться. И что Айрават не встретит их осуждением, потому что для дома ценны они сами.       На Айрават возвращались.       И это было настолько естественным, настолько въевшимся в самые кости, что затронуло даже Шьяру. Да, серпентеры были потрясены Великими Змеями. Восхищены, обрадованы, местами даже благоговели...       Но это Айрават принимал своих предков. Тех, что были почти божествами для своего народа — именно принимал. Не поклонялся. Серпентеры помнили и узнавали заново собственную историю, были благодарны Змеям-Основателям, восхищались их мудростью...       И вовсе не спешили отдавать ответственность за свою судьбу в кольца чужих хвостов.       Скорей, наоборот — приглашали, как Шалейя в своем танце. Посмотри, как здесь здорово! Хочешь, попробуем вместе? Давай посмотрим, что из этого получится?       Давай пойдём дальше — вместе?