Утопия

Ты пьян. Ты пьян, как чертова свинья, и поэтому тебе совершенно не холодно и почти не страшно. Город расплывается перед тобой, сливается во что-то однородное и бессмысленное, и память выхватывает только случайные моменты. Например, как ты блюешь, держась руками за забор. То, что за ним, ты не помнишь абсолютно, а сам забор отпечатывается в памяти во всех деталях: толстые кованые дуги, сплетающиеся наверху во что-то, что, вероятно, задумывалось создателями как волны и рябь на них, но сейчас, если честно, похоже на дерьмо, и все это покрыто слоем черной эмали. Когда ты разжимаешь судорожно хватавшуюся за вертикальный штырь ладонь, на ней остаются темные следы. Переносимость алкоголя у тебя, честно говоря, едва ли не хуже, чем переносимость низких температур, но конкретно эту слабость ты упрямо отказываешься за собой признавать. И поэтому иногда все заканчивается так. Ладно, хорошо, именно так заканчивается в первый раз. Соллукс то ли матерится, то ли просто недовольно бормочет что-то себе под нос, когда ты снова спотыкаешься на ровном месте, и ему приходится буквально ловить тебя на руки, хватая за талию. — В следующий раз не собираюсь спасать твою задницу от падения, — угрюмо говорит он, резким движением помогая тебе принять условно вертикальное положение. Что-то в его фразе кажется тебе очень смешным. Тебе сейчас почти все кажется очень смешным. Вы идете дальше. Когда ты спотыкаешься в следующий раз, он прячет руки за спину и демонстративно отходит на шаг в сторону с выражением «я предупреждал». Ты лежишь на спине, асфальт, наверное, твердый и холодный, и у тебя, наверное, завтра будут синяки, но сейчас тебе на это совершенно наплевать, и над твоей головой звезды, полное небо звезд. Они выглядят огромными и прекрасными, и ты не понимаешь, как мог раньше не замечать их, ведь они же появлялись каждую ночь, и ты знал это, и почему ты раньше никогда не мог просто выйти на улицу и поднять голову к небу, как ты мог позволять так бессмысленно проходить своей жизни. Почему ты все время искал смысл и настоящее не там, где оно было, а оно было в нескольких часах до ночи и нескольких десятках метров до улицы каждый твой тупой одинаковый вечер с книгой в руках. Ты смотришь на звезды и смеешься как ребенок или как идиот, и чувствуешь безграничное, неконтролируемое счастье, а потом на их фоне появляется мрачное лицо Каптора. — Сол, посмотри!.. посмотри, какие на небе... взгляни вверх... черт! Да посмотри же ты на это... — восторженно бормочешь ты, почти захлебываясь словами и эмоциями. Соллукс смотрит на тебя как на говно. В его глазах бесконечная усталость и немой вопрос «за что мне все это». — Вставай. — А вот и не-а, — упрямо и, если честно, капризно тянешь ты, — не хочу. — Как хочешь, — говорит он с непонятным выражением лица, а потом его силуэт перестает заслонять звезды, и ты слышишь удаляющиеся шаги. Ты еще некоторое время пялишься на небо, а потом кое-как встаешь и плетешься следом. Соллукс останавливается и ждет тебя. Когда ты еще раз спотыкаешься буквально в шаге от него, он ловит тебя на руки и ничего не говорит. Ты так счастлив прямо сейчас. Больше никто из вас не произносит ни слова. По дороге ты спотыкаешься еще раз десять, и каждый раз он молча подхватывает тебя, помогая принять устойчивое настолько, насколько это возможно в твоем состоянии положение. Последний квартал ты почти висишь на Капторе, обхватив руками его шею и едва двигая ногами, и он все еще не говорит ничего. Как вы поднимаетесь по лестнице, ты почти не помнишь. Пока он, ругаясь вполголоса, проворачивает заклинивший ключ в двери, ты спиной прижимаешься к стене подъезда и медленно сползаешь по ней на пол, глупо улыбаясь. Он распахивает дверь и грубо затаскивает тебя внутрь, перехватив руками в районе подмышек. Отпускает в середине коридора, и ты бесформенной кучей валишься на пол, а он перешагивает через тебя и идет закрывать дверь. — Вставай и вали на диван. — Со-о-о-о-ол, — ты тянешь и глупо хихикаешь, — а я не могу. Отнеси-и меня. — Отнести тебя? Ты пьяно улыбаешься и киваешь. Он куда-то уходит, а ты валяешься и смотришь на потолок, не понимая, собирается он тебя относить или нет. Может быть, он хочет сначала расстелить диван для тебя? Достать из шкафа твое любимое одеяло, то самое, с глупым узором из волнистых разноцветных линий и с оранжевыми утками. Принести из спальни Феф, дверь в которую сейчас почти всегда закрыта, самую мягкую и удобную подушку... Его шаги приближаются, а потом на тебя выливается бутылка воды. Вода холодная, мокрая и противная, и сейчас кажется целым водопадом. — Вставай и вали на диван. В твоем непонятном пришибленно-счастливом состоянии ты почему-то не можешь даже как следует его ненавидеть. Вообще, это странно и нетипично, алкоголь обычно приводит тебя в возбужденно-агрессивное состояние, но сегодня все как-то не так. Эти звезды, и Сол, который, конечно, мудак и идиот, но иногда почему-то все еще терпит тебя слишком долго для человека, которому плевать, и фантастически долго для Соллукса Каптора в частности. На диван ты падаешь так, как пришел домой, то есть, ладно, так, как Сол притащил тебя домой: в мокрых узких джинсах, в которых уже успел поваляться на асфальте, в не менее мокром полурасстегнутом пальто, шарфе и уличных ботинках. Соллукс чем-то гремит на кухне, а потом заходит в зал, смотрит на твое безжизненно развалившееся на диване тело в мокрой грязной одежде, произносит под нос долгое, безнадежное «бляяяядь» и начинает раздевать тебя. Тебе внезапно решительно нравится эта ситуация, а алкоголь в крови заставляет не бояться и толкает на идиотизм. Соллукс кажется тебе сейчас таким красивым и хорошим. Ты почему-то сам хочешь задержать это странное, не твое состояние. Пока он наскоро стаскивает пальто и с трудом стягивает джинсы с твоих ног, вполголоса матеря тех, кто придумал штаны, которые обхватывают ноги как вторая кожа, тех, кто сшил их, тех, кто их продал, а в первую очередь того, кто их купил, то есть конкретно тебя, ты лежишь молча и почти не двигаешься. Но, когда Соллукс наклоняется над тобой, чтобы развязать шарф, ты неожиданно обхватываешь его шею руками и тянешь на себя, пытаясь долго и, как ты считаешь, влажно, а на самом деле, скорее всего, слюняво поцеловать, шепча что-то бессвязное, но, как тебе кажется, очень страстное. Он резко и брезгливо отшатывается, словно поцеловать его пыталась как минимум дохлая лошадь. Очень давно и очень надежно дохлая лошадь. — Фу, бля... — возмущенно и крайне недовольно восклицает он, — какого ты творишь?! Ты же этим ртом блевал пятнадцать минут назад, блядь! — Ты считаешь меня отвратительным? — спрашиваешь ты, прищурив глаза, постепенно начиная злиться. Он не задумывается ни секунды. — Конкретно сейчас в высшей мере и превосходной сраной степени да. Твое нетипичное счастливо-апатично-нежное состояние исчезает без следа. — А сейчас заткнись, мне нужно еще снять с тебя этот свитер. И даже не думай лезть больше ко мне с этим дерьмом. Когда он снова наклоняется, ты хватаешь его за волосы, резко тянешь на себя, а потом размахиваешь руками, ногами, пинаешься и что-то кричишь, пытаясь как следует врезать ему и в идеале попасть в глаз. Он что-то кричит в ответ, стараясь перехватить твои руки, вы катаетесь по дивану, а потом валитесь с него (ты падаешь сверху на Каптора, и ты чертовски рад этому обстоятельству) и продолжаете кататься уже по полу, матерясь и хватая друг друга за руки. Алкоголь помогает твоей агрессивности, но чертовски мешает координации, поэтому уже через несколько минут Соллукс прижимает обе твои руки к полу, навалившись сверху. Очень долго в полнейшей тишине слышно только, как вы оба тяжело и зло дышите. И вы оба не двигаетесь, замерев в этой странной и реально двусмысленной позе. — Ну... что, успокоился? — бормочет Каптор, уже не прижимая твои руки к полу, но все еще держа их за запястья, — придурок. Его волосы сейчас растрепаны, по покрасневшему и раздраженному лицу стекает пот, мешаясь с кровью из разбитой губы (ты все-таки успел разок заехать ему как следует, браво Ампоре), когда он говорит, ты видишь, как двигаются жилы на напряженной шее, дыхание тяжелое, шумное, злое и неравномерное, а в глазах горит самое настоящее и с трудом сдерживаемое желание убить тебя или минимум как следует приложить головой об пол, и влажный язык быстро проводит по губе, слизывая и смахивая, но больше размазывая яркую-яркую алую кровь. Бляяаааааадь. Ты уверен на сто процентов, что никогда в жизни не видел ничего более сексуального. Это накатывает, наваливается душным жарким неудобством практически моментально. Он все еще держит тебя за руки, придавливая к полу своим телом, и ты готов накинуть сверху еще двести процентов, что сейчас возбужден как... как... черт... так, ладно, ты сейчас реально очень возбужден. Когда он немного приподнимается и перемещает руки, давая тебе возможность вдохнуть как следует, ты практически стонешь. Он недоверчиво смотрит на тебя и приподнимает бровь. Если бы не алкоголь, ты бы никогда не смог сказать это. Ты готов поспорить на свое эго и еще пару сотен процентов. Но алкоголя в твоей крови более чем достаточно, и ты можешь. — Сол... Сол... пожалуйста, поцелуй меня... — это получается настолько странно и жалобно, что тебя передергивает. Он долго и внимательно смотрит на тебя. Ты молчишь, закусываешь губу и не шевелишься, пытаешься не дышать, даже не моргаешь. Какой-то задней мыслью пролетает неуместная забота о том, как ты сейчас выглядишь, о том, что ты сам, наверное, выглядишь точно не лучше Каптора. А потом эту мысль догоняет еще одна, что Соллукс ни разу даже не сделал попытки ударить тебя, он сопротивлялся и пытался схватить твои беспорядочно двигающиеся руки, но не собирался бить в ответ. Это ты заехал ему по губе и, кажется, исцарапал все лицо, он даже не пытался черт побери этого делать. Тебе становится неудобно. Более чем неудобно. — Сол, прости... я... пожалуйста... Сейчас ты готов на все. Хоть прямо здесь, прямо на этом полу, прямо сейчас, Соллукс даже может ни о чем не заботиться, в конце концов, сейчас ты пьян, и это повышает твой болевой порог, и ты почему-то, хоть и с трудом в этом себе признаешься, даже хочешь почувствовать боль. Твое настроение снова меняется, уже, наверное, пятый раз за вечер, сейчас тебе даже стыдно за все и стыдно просто так, ты возбужден, напряжен почти до предела и тебе жарко, и ты со странным отчаянием хочешь почувствовать себя виноватым и беззащитным. Это еще более нетипично для тебя, чем счастливая апатия, но тебе плевать. Соллукс долго смотрит на тебя, а потом отпускает твои запястья, встает с пола и отряхивается. — Сол? — Нет. Иди спать. Смотрит на тебя и добавляет. — Ползи спать. Катись спать. Спи прямо здесь в шарфе и трусах, только отвали от меня... Ты хочешь сказать еще что-то, тебе даже кажется, что ты точно знаешь, что именно стоит сказать прямо сейчас. — ...черт, как ебаная кошка, честное слово, — раздраженно шипит Каптор, аккуратно ощупывая пальцами глубокую рваную царапину на щеке, и тебе снова нечего сказать. Он нервно выходит из зала, а ты лежишь и не шевелишься, и даже не вздрагиваешь, когда рядом с тобой что-то звонит. Мелодия не твоя, это даже не мелодия, это просто какое-то восьмибитное дерьмо, и ты не собираешься поворачивать голову, чтобы посмотреть, что это. Соллукс снова приходит, хватает с пола свой лэптоп и прижимает к уху. — Да, АА? В трубке что-то говорят, и его лицо медленно приобретает напряженное и почти испуганное выражение. — Стоп, где? Подожди, подожди, нет, я не знаю, но сейчас... черт, АА, подожди, не отключайся... я сейчас... — он пищит какими-то кнопками на лэптопе, потом матерится, кидается к компьютеру в углу, который всегда стоит в ждущем режиме, щелкает мышкой, что-то быстро набивает на клавиатуре, переспрашивает, набивает снова, опять матерится, говорит в телефон, — да, да, я понял, где это... да... я буду... подожди, сейчас, — он снова стучит клавишами и щелкает мышкой, — жди, буду через пятнадцать... — потом смотрит на полуголого тебя, валяющегося на полу, и бормочет, — буду через двадцать минут. Все, все в порядке, АА, жди, только не волнуйся. Я скоро приеду. Отключает лэптоп и пихает его в карман. Потом практически выбегает в коридор и, кажется, обувается. Спохватившись, уже в обуви бежит в зал, вытаскивает из шкафа одеяло, бросает его куда-то приблизительно в твою сторону, раздраженно и торопливо говорит, даже не смотря на тебя. — Остаешься тут, никуда не уходишь, спишь где хочешь, хоть прямо здесь, хотя я рекомендую тебе перебраться на диван, но, в любом случае, если ты заработаешь себе воспаление легких, это уже будут не мои проблемы. Даже не думаешь выходить за дверь и искать приключений на свою жопу на улице... хотя, знаешь, ну тебя нахер, я закрою снаружи. Про это дерьмо, — он осторожно касается своей разбитой и уже начинающей опухать губы, — поговорим потом, сейчас у меня нет времени. Ты хочешь послать его ко всем чертям с его приказным тоном и наплевательским отношением, но он уже выбегает из квартиры и захлопывает дверь. Ты подтягиваешь одеяло к себе ногой и зарываешься в него, обхватывая его смятый край руками и ногами как большую мягкую игрушку. Теперь ты совсем не можешь понять, что с тобой и в каком ты настроении, только чувствуешь, что тебя снова страшно мутит, и ты думаешь, блевануть еще раз или нет. С этими мыслями ты засыпаешь на полу в неестественной позе, вцепившись в одеяло и подложив вывернутый локоть под голову. Проснувшись, первым делом ты понимаешь, что тебе плохо. Тебе совсем плохо, тебе более чем плохо, тебе очень-очень-очень-очень плохо. Болит голова, болит пересохшее горло, в котором словно сдохла та самая лошадь, болит все тело от неудобной позы и пары не самых удачных падений, болят запястья, болит... ты пытаешься понять, что у тебя сейчас не болит, и это хреново удается. Дрожа и шатаясь, ты перебираешься на диван, на большее сейчас сил не хватает. Обхватываешь согнутые ноги и сжимаешься под одеялом, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее. Под сжатыми веками пульсирует тупая тянущая боль, и ты хочешь умереть на десяток часов, чтобы не чувствовать ничего. Кажется, тебе удается заснуть снова, и просыпаешься ты от того, что кто-то касается пальцами твоего лица. Ты открываешь глаза и видишь перед собой Соллукса, и ты улыбаешься, хоть на тебя и наваливается снова волна мерзкой тупой боли. Он резко отдергивает пальцы и не собирается улыбаться в ответ, и новой отвратительной волной на тебя наваливаются воспоминания о прошлой ночи, и ты отчаянно краснеешь. Тебе хуже в двадцать раз. Сейчас ты хочешь умереть от стыда на десяток лет. — Она в больнице, — монотонно говорит Каптор. Его губа уже распухла, а под глазами темные круги, словно он не спал всю ночь. Кажется, он на самом деле не спал. Твое пересохшее горло только со второй попытки соглашается выдать что-то, похожее на звуки. — К... к-ххха... кто? — Арадия. — Почему? — Несчастный случай. — Какой? — Несчастный. Его лицо ни-че-го не выражает. Ты с трудом приподнимаешься и садишься на диване. — Какой несчастный? Он медленно и задумчиво ощупывает свою опухшую губу, внимательно смотрит на тебя, трет глаза и откидывает с твоего лба темные грязные пряди. Тебе кажется, что он сейчас должен тебя обнять. Да, ты уверен на тысячу пятьсот двадцать три процента, он прижмет тебя к себе, и ты постараешься забыть про пульсирующую боль и жгучий стыд, а он постарается забыть про Арадию, что бы там с ней ни произошло, и, разумеется, ни у кого из вас ни черта не получится, но вы хотя бы попытаетесь, и, может быть, кто-нибудь из вас будет плакать (ты даже почти точно знаешь, кто именно, и это ни черта не делает тебе чести, но тебе все равно), не стесняясь ничего и никого, а другой утешать его или плакать тоже, или просто молчать, и он будет долго-долго держать тебя в своих руках, а потом все станет как раньше или даже почти хорошо. Соллукс беззвучно говорит что-то и с размаху бьет тебя по лицу. Потом, не говоря ни слова, разворачивается и уходит, пока ты сползаешь по дивану, хватаясь за разбитую губу. Ты слышишь, как с треском закрывается дверь в его комнату.