Первая смерть танцора

утро.

Утро обрушивается, как подорванные ради зрелищности декорации; обломками падает, расчерчивая площади на кратеры, грохочет в ушах, сирен гул поднимает изнутри — волнами, вихрями, криками. Утро наступает, а вместе с ним скоро придёт лучезарный и до отвратительного радостный день, очередной шаг к гибели, очередная (не)возможность. За днём придёт вечер, и там всё закончится. Тихон открывает глаза и не двигается. Как только шевельнётся он — всё начнёт шевелиться вместе с ним; исказятся грани стен, тени запляшут от углов к центру, свет зальёт побелкой потолок, и тогда Тихон уже ничего не сможет сделать. И он лежит, глядя в пустоту, и пустота глядит на него в ответ как само воплощение скорби. Танцор умирает дважды. Первый раз — когда перестаёт танцевать. Тихон смотрит наверх, и в сухие уголки глаз его ненароком попадает солнце, отыгрывается на радужке и, спотыкаясь, летит в темноту. Утро наступает, а с утром — очередные сутки. В календаре будут зачёркнуты, в памяти оставлены, в жизни — вновь и вновь повторятся. Надо вставать, собираться, смотреть на себя в зеркало, и Тихон бесшумно садится. Мир приходит в движение. Спина отбрасывает тени на верх широкой измятой кровати, и постельное всё скомкано и затёрто, хотя чисто и никем другим не пахнет. Всё вокруг движется, а Тихон сидит, опустив обнажённые плечи, и по тугим плотным мышцам гладит, будто извиняясь за свой приход, проклятый трижды день. Всё предрешилось, зачем ему продолжать? Тихон поднимает лицо; спальня маленькая, вытянутая вдоль, и кровать посреди делит пополам. С одной — туалетный столик с пустыми полками. С другой — набор комнатных растений, оставленных когда-то кем-то из безликих гостей. Бельё светло-голубое. Барвинковые искры тают в воздухе, и окна — за спиной Тихона. Свет ложится косо, но откровенно. Ковёр давно ждёт чистки, и скрипучую раму давно пора смазать. Тихон ненавидит это утро. Но он не может сражаться с постоянством, а потому разворачивается и опускает ноги на пол. Солнце плещется на открывшуюся половину лица, искрит, запутавшись в ресницах, теребит отрастающие волосы. Он обычно бреет виски, но давно этого не делал. Прядки теперь короткие и мягкие, как летняя кошачья шерсть. Зрачок сужается тоже как у кошки. Тихон опирается руками на край кровати и встаёт. В его фигуре ни капли сомнения, но лицо опустошённое. Утро наступило. Он идёт в ванную. Привычным движением включает свет, склоняется над раковиной, не глядя на себя в зеркало. Набирает полные ладони воды — ледяной, как только что с растаявшего ледника — и бьёт себя по лицу. Брызги летят во все стороны. Дрожь пробегает вниз по позвонкам, как по лесенке, хотя они надёжны спрятаны смуглой кожей и крепкими натренированными мышцами. Резинка штанов держится на тазовых костях. Тихон сильно похудел за последнее время. Он наконец поднимает лицо. Широкие и грубые черты и едва заметные призраки веснушек на горбинке носа. Серые глаза с пёстрыми росчерками тёмного тона. Тихон умывается, чистит зубы, бреется. Лезвие в руках блестит опасностью, присмирённое человеческим родом и обращенное из смерти в красоту. Нож стал игрушкой. Зубочистка порхает в пальцах, как недоросшее крыло. Тихон идёт на кухню. Ступает по коврам, половицы чуть поскрипывают. Высокие потолки ловят тени. Все окна — на восточную сторону, от утра никуда не спрячешься. Тихон сворачивает на кухню, из заранее оставленного стакана выпивает залпом воду. Капли стынут на подбородке и стекают по напряжённой шее. Электрический чайник закипает в срок. Если открыть холодильник, оттуда растечётся запах еды, но аппетита нет. Тихон наливает чай и бросает туда пакетик заварки. Больные, больные крылья его — распахнуться толком не могут. Тихон пьёт чай, крепкий, без сахара, сгущённый до черноты. Кружка со сколотым краем, на кружке — совместное фото с друзьями. Они делали такие в комплекте, сразу на всех. Утро намекает на это, указывая прямыми лучами, поглаживая распечатанные лица, улыбки, сшитые вручную костюмы. Выступление на столичном фестивале. Они столь многого достигли. Тихон допивает одну кружку и наливает вторую. Оставляет стыть — кипяток прожёг ему горло. Отворачивается и достаёт банку с заварным кофе, и скоро кухня пахнет уже им. Тихон пьёт кофе, горло саднит, сердце сводит спазмом, но он пьёт и не продыхает. Утро щекочет затылок и издевательски прячется между рёбрами. Если бы Тихон мог, он убил бы время. Если бы Тихон мог, он бы убил себя. До того, как всё закончится само по себе. Утро касается его сомкнутых губ и, будто бы прося прощения за неизбежное, ласкает царапины, обкусанные участки, надорванную кожу. Тихон молчит и не принимает извинения. Он сидит на обшарпанном табурете и дышит — раз за разом, мягко и постепенно, и с дыханием становится понемногу легче. Тишина разносится звонком, отражающимся разом от всех стен, и Тихон принимает вызов. — Нам нужно встретиться, — произносит он. — Ты свободна? — Когда? — только и спрашивает она. — После твоих занятий. На нашем месте. Она беспокоится — подсознательно, потому что его голос обыденно серьёзен. Тихон отключается, не прощаясь, и опускает голову. Закрывает лицо ладонями и усиленно трёт, пытаясь разогнать кровь. Бледность ему не идёт, ему не идут и разговоры по душам — столько раз пытался. Он плохой собеседник. Но он хороший танцор. Танцор умирает дважды... Тихон это уже слышал. Он допивает кофе и моет кружки, из второй выплёскивая так и не пригодившийся крепкий чай. Ставит посуду сушиться, вытирает руки полотенцем. Руки у него сильные, с широкими короткими пальцами, вены выпирают вдоль предплечий. Образно обкусаны локти; кончики пальцев спотыкаются о царапины. Кошка. Кошку он отдал Рае, потому что сам бывал дома слишком редко, чтобы о ней заботиться. Имя Раи возвращает его в действительность, и это больно — потому что в действительности уже утро. А раз пришло утро, значит, придёт и день. Тихон направляется в комнату. Ему надо одеться. Следующие часы будут долгими и тяжёлыми, и он обязан быть крепким и стойким, сильным и храбрым, обязан быть собой. При любых обстоятельствах. Он ведь сам это обещал. Тихон натягивает брюки и застёгивает пуговицы свободной рубашки, оставляя свободным лишь воротник. По шее струится серебристая цепочка, а на цепочке — кольцо. И ещё одно — на среднем пальце, широкое, с чёрной полосой. Они покупали это на всех, чтобы было сувениром. Сейчас этот сувенир кажется последним звеном, связывающим с реальностью. Тихон накидывает куртку и обувается, проходится расчёской по волосам и оглядывается на пустую тихую квартиру. Две комнаты, и все — пустые; кухня, на той — лишь кофе и чай; коридор, забитый мраком до отказа, вот-вот лопнет, все шкафы разобьёт, как разбушевавшийся ураган. Когда утро наступает, Тихон уже уходит.