Первая смерть танцора

день.

«Нашим местом» они окрестили маленькое кафе на углу боковой улочки. Мытые окна, уютное помещение из светлого камня и светлого дерева. Начинающийся день прокрадывается сюда вместе со стуком дверей, с гулом голосов — благо, тут никогда не бывает много народу. Тихон не заходит, стоит в переулке рядом, перед ним и за ним — кирпичные стены равнодушно высоких домов. Откуда-то тянет дымом. Со стороны главного проспекта едва дотягиваются отблески безостановочной броской обыденности: милионник никогда не отдыхает. День белый и с привкусом лимона. Тихо выдыхает, набирает полную грудь воздуха и таки заходит. Над дверью трелькает кратко колокольчик-фурин, и приветливая бариста с высоким хвостом желает гостю доброго дня. Рая за их столиком — маленьким, у самого окна. Бирюзовый диванчик, картонные стаканчики. Рая заказала ему капучино, и Тихон не говорит, что с утра уже кофе нахватался. Присаживается напротив, не торопясь развязывать шарф, хотя в помещении тепло и ему почти душно. — Привет, — улыбается Рая. Её теплота распыляется вокруг и касается всякого уставшего, замёрзшего, несчастного, обогревая и обнимая невесомо, как давний приятный сон. У Раи волосы заколоты на затылке, и когда она по привычке убирает за ухо выбившуюся прядку, на безымянном пальце поблёскивает тоненькое кольцо с аметистом. Она вдруг хмурится, чуткая малышка. — Тихон... Как ты? Слушая её, словно отрываешься от реальности. Погружаешься в мечту о мире более совершенном, где тебя действительно слушают и видят, где ты важен и ценен. Для Раи это не мечта — это она сама; Рае не сложно светить, дарить тепло, заботиться. Она наивна и очаровательна в этой наивности, и Тихон знает, почему пришёл именно к ней. Как знает и то, что её ранить проще, чем любого другого. Однако больше он никому не мог сказать. Тихон кладёт руки на стол перед собой. Переплетает пальцы. Рая смотрит на его руки, затем взгляд поднимает к его лицу. Тревожится, взволнована. От неё не утаить, что что-то не так; в жизни Тихона всего двое таких людей проницательных — Рая и Женя, но второму он рассказывать пока не готов. Рая ждёт, не торопя и не подгоняя, и в её бесконечном терпении оседает пеплом всё, что причиняло боль. Рваные раны сами по себе зарастают травой, язвы перестают кровоточить. Тихон принёс с собой только файл со вложенными бумагами. Кладёт его на стол между ними. Рая мельком поглядывает, но не отвлекается от созерцания друга — она не тронет, пока не получит разрешение. Тихон же не хочет молча бросаться записками, правда должна быть высказана до конца. Свет льётся сбоку, прожигая в черепе тысячи дыр, растворяя кости и оставаясь на языке горечью недодуманного. — Вчера я был у врача. — Он замолкает. Говорить сегодня тяжело, слова не подбираются никакие, словно его словари в голове попросту выпили, забрав все слова, какие только имелись. Рая отзывается ровно, но без уверенности: — По поводу тех головных болей? Она не всё обо всех знает, но внимательна, да и с Тихоном отношения всегда были доверительные. Про боли она знает. Но не про все их подробности. — Да. Это заключение. — Тихо постукивает костяшкой мизинца по файлику, всё ещё не расцепляя пальцы. Ему кажется, что мир вокруг слишком размытый. Чёрно-белый, как в эффекте сумерек на плохой камере. Следы человеческого присутствия пачкают воздух, будто остаточный запах. Рая ждёт, и Тихон договаривает, сам себя не воспринимая: — Я слепну. В первые секунды Рая не реагирует никак. Затем она вздрагивает: он это не видит, но чувствует. Она вздрагивает, но берёт контроль над собой почти сразу — протягивает руки и накрывает его ладони своими. Только накрывает и задерживает, не сжимая и не давя. И дышит. Размеренно, поочерёдно. И смотрит. — Как? — выдаёт единственное слово. — Пока что вижу приглушённо. Как в сумерках. — Он глядит прямо, и хотя очертания подавляются замыленностью, не нуждается в пояснениях, что Рая бледнеет и кусает губы. Её пальцы не дрожат. Она берёт файл, вытаскивает бумаги одну за другой, с шелестом переворачивает. Читает. Тихон добавляет негромко: — Возможно, к концу месяца я ослепну полностью. — Так нельзя, — вырывается у Раи, она сама себя одёргивает. Тихон качает головой: можно. Он сам бы не верил, если бы мог, но так можно. С ним, с его глазами, с его головой. После всего пройденного и всех шансов восстановить то, что, казалось бы, невозможно склеить. — Но ведь мы танцуем, — шепчет Рая, утыкаясь в бумаги. Тон её не дрожит, но, возможно, потому она и понижает голос. — О Тихон... Милый... — Я хотел, чтобы ты знала, — без приукрашиваний признаётся он. День буйствует, ломает стены, рушит преграды. Линии кривятся и прерываются, как обкусанные голодающим. Там, где светотень стирается до основания, можно уловить только нескончаемую обречённость. Тихон обречён, и он ненавидит это выражение, этот день, эту чёртову потребность видеть лицо собеседницы, хотя едва может его различить. Тихон — танцор, он тренер группы, он ведёт у них силовые упражнения. Он учит детей танцам, чтобы они умели выражать чувства через движения, и он никогда и не думал останавливаться. Тихон хочет видеть, плачет ли Рая. Но она не плачет. Только слёзы всё равно чувствуются, расходясь от неё, точно аура. — Не говори ребятам, — просит он глухо. Рая вскидывает голову и, отпуская бумаги веером, вновь берёт его за руки. — Почему? Они имеют право знать. — Она вздыхает и мягко, дрожаще просит: — Давай скажем Яну. Пожалуйста. — Он ничего не изменит. — Пожалуйста. День кричит. Он кричит, словно под пытками, он орёт так громко, что перекрывает все прочие звуки, удаляет каждый, заслоняя собой, такой броский и ненавистный, такой настырный. Мания величия у этого дня, и он — та дата, которую Тихон не пожелал бы никому застать. Капучино стынет над медицинским заключением. Тихон знает, что это не исправишь: методики лечения, принятые в местных больницах, в лучших клиниках страны, не смогут с его случаем совладать. Тихон был везде, и вчерашняя встреча с доктором была лишь подведением итогов. Выводом, что всё тщетно. Чертой, что завернулась петлёй и обхватила открытую уязвимую шею. Вокруг какие-то люди, но скоро Тихон перестанет их видеть — будет только слышать. Раю в том числе. В том числе Яна, Женю, Элю, Варю, Славу, Мишу. Он будет чувствовать музыку, сможет двигаться. Но он ничего не будет видеть. Перед Тихоном бескрайними полями расстилается будущая пустота, и чёрный цвет никогда его так не страшил, как сейчас — когда его руки всё крепче и крепче с каждой секундой сжимает друг, а Тихон даже не может различить выражение его глаз. Рая тихо, надрывно плачет. День кричит.