Счастье даже в этом мире

— Кеджу-у-уро, — зевок, — нам долго ещё? Листья деревьев шуршат над головой, бросая спасающую тень на путников. Костер тихо-тихо потрескивает, и старший брат возле него греет руки. Начало весны. Ужасно холодно. А прошлый дом разгромили мертвецы. — Где-то два дня в том же темпе, — Кеджуро улыбается, — в общем, довольно близко. Сенджуро улыбается сонно и уставше — Кеджуро думает, что этот ребенок такой жизни не заслужил. Кочевать с места на место в поисках группы, которая не умрет в первые два дня, учить пятилетнего брата основным приемам боя и убийству, принимать роды у матери в пятнадцать лет, смотреть на ее смерть, когда ребенок даже не научился нормально дышать. — Кеджуро, — опять начинает мальчик, потирая рукой глаза. — А как выглядит чистое небо? Ренгоку улыбаться не перестает, ведь, наверное, его улыбка — единственное, что от прошлого мира для брата осталось. И грустно слышать от него такие вопросы. Он ведь правда ничего не видел. Вся его жизнь — череда безликих людей, гниющих заживо, одинаковые деревья, редко пробегающие мыши, костры на привале, консервы, на дни рождения, может, что-то, что хранится дня три, если повезет и они будут в безопасном месте. — Чистое небо… — Ренгоку задумывается. Хочет провести параллель с морем или рекой, но понимает, что все реки, которые они видели, были покрыты черным слоем грязи. — Чистое небо — это когда поют птицы и… — на секунду замолкает. — Чистое небо похоже на свежевыпавший снег, только голубого цвета и с солнцем. Сенджуро кивает. Печальный, взрослый в теле ребенка. — Пойдем! — смеётся Кеджуро, вставая с земли. Рюкзак на брата, брата — на спину, на живот — ружье, костер потушить, и опять пойти. Ботинки, снятые с сокомандника, стучат по земле громко, но твердая подошва защищает от всего. — Что такое кино? — Кино — это когда по экрану бегут картинки, играет музыка и люди что-то делают, — быстро отвечает Кеджуро и плетется дальше. Чертов зомбиапокалипсис из книжек и мертвяки из игр. Чёртово обучение стрельбе и убийство ради жизни. Чёртовы эмоции, которые, кажется, только братья Ренгоку за новую жизнь не растеряли. Ведь «нахрена тебе этот ребенок?», «да он же не выживет!», «лишний груз» — все это говорили про единственного, кто им дорожил. Кажется, ещё немного. Кажется, ещё немного потерпеть — и они будут не одни, у них будет новая семья и теплый дом. Но не утешает ни капельки шуршание рваных одежд, сопение брата и ружье спереди. Шаг за шагом. Вопрос за вопросом. До тех пор, пока Ренгоку не слышит вдалеке два выстрела, прячется за ближайшее дерево, оставляет Сенджуро на земле и прикладывает палец к губам. — СТОЙ, БЛЯТЬ! — на всю опушку леса раздается крик. — ГЕНЬЯ, БЛЯТЬ, СТОЙ! Кеджуро щурится, сидя на корточках, и пытаясь разглядеть кого-то за ветвями. Приклад ружья мгновенно оказывается на плече, и мужчина, крадясь, выходит из убежища. Люди.