И рубашка была надета, словно фантик вокруг пустоты

Пустота. Это слово, просто одно из тысячи повседневных, ничего не значащих слов. Бутылка кефира пустая. Улица опустела к вечеру. Дома кажется пусто, когда ребёнок уснул, и можно до позднего часа сидеть за столом, разгребая документы, которые не успел посмотреть и подписать днём. Обычное такое слово, и только Борис Щербина познал по-настоящему его страшную суть, доводящую порой до безумия. Потому что пустота поселилась у него внутри. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как эта пустота стала его постоянным спутником, и ничто из того, что он делал, не могло его насытить, не могло заполнить этой всепоглощающей и безумной пустоты. Заглянуть внутрь себя и не утонуть в чёрной бездне отчаяния – было просто нереально. Пустота отнимала силы, всасывая в себя, как чёрная дыра, радость и спокойствие, которые ещё, несомненно, могли бы быть в жизни Щербины. Просто он их не замечал. Но он знал, что сам виноват во всём – его жизнь была безбедной, сытой и, главное, идеологически правильной. Чётко выверенной и абсолютно пустой по своей сути. И всё же он был слишком труслив, чтобы однажды отклониться от уже заданного им жизненного курса, даже когда в его жизнь ворвалось вихрастое и очкастое чудо по имени Валерий Легасов. Щербина сам его оттолкнул. Сам сделал выбор за них обоих, заставив его жизнь потечь в том же русле «порядочного советского гражданина», как и свою, и с тех пор пустота поселилась в душе, став постоянным спутником его жизни. Валера ушёл из его жизни, не успев в неё войти, но унёс с собой всё, что было возможно: страсть, жизнелюбие, сердечное тепло и – самое главное – любовь. И вот уже двенадцатый год подряд Щербина играл для всего света самого себя, зная, что никогда уже прежним собой не будет. В хорошие дни, когда всё удавалось, когда он выходил победителем из политических игр и под его руководством строились города и открывались месторождения, казалось даже, что жизнь неплоха и такая, какая она есть. Ведь есть что-то ещё кроме любви и похоти, можно прожить и так, думал он на подъёме. Он влиятельный человек, он уже проделал огромную работу в Иркутске, а буквально через три года после судьбоносного путешествия на Байкал был поставлен главой Тюменского обкома. Здесь почти что некогда было отвлекаться на мысли об ушедшей радости – было много работы, шла борьба за освоение ресурсов, прячущихся в недрах этой необжитой земли. Щербина остался себе верен с тех пор, как впервые услышал голос молодого Легасова, обращённый к нему в возмущённом тоне: теперь тюменского секретаря всегда окружали толпы учёных – нефтяников и химиков, каждый из которых активно помогал партийцу в его нелёгком деле. К нему, уже более-менее опытному в делах политических, тянулись и простые рабочие, преклонявшиеся перед его властью и в то же время пониманием устройства их жизни, и другие партийцы, желающие расширить свою сферу влияния – и никто не уходил от него без утешения и посильной помощи. Борис делал всё, что возможно, лишь бы не вспоминать тот прекрасный день, оставшийся на Байкале много лет назад – ещё раз к этому озеру он просто не смог бы вернуться в одиночестве. Здесь, в Тюмени, ему пришлось с нуля осваивать науку о нефти и газе, и первые три года были особенно тяжёлыми, так что он приходил домой заполночь, с гудящей головой просто бросался на постель и забывался тяжёлым сном без снов. Самую дорогую и любимую фотографию он теперь хранил в сейфе в своём обкомовском кабинете – и почти не доставал, чтобы не бередить старые раны. Он ждал, что эта тоска, усугубляющаяся новой тяжёлой работой, постепенно пройдёт, но вот уже двенадцать лет, а Валерий Легасов – всё ещё герой его постыдных мечтаний и горячих влажных снов. Даже появление человека, который очень явно оказывал ему, семейному и партийному, знаки внимания и всячески помогал (действительно помогал!) не спасало его от его гибельных грёз и фантазий. Нового его друга в обкоме звали Виктор Муравленко, он был на семь лет старше и гораздо лучше понимал работу, связанную с нефтью; за пять лет совместной работы Муравленко обучил Щербину всему, что знал сам, обогатил его знаниями и помог стать просто асом в нефтегазовой промышленности. Сам Муравленко отличался мягким характером и терпеливостью и не был столь амбициозным карьеристом, как Щербина, поэтому неудивительно, что вскоре между ними сложился вполне гармоничный симбиоз. Но Борис был неглуп, а разбитое сердце оказалось до странного чуткой антенной, улавливающей нечто, выходившее за рамки простого крепкого товарищества. Муравленко похлопывал по-дружески его по плечу, чтобы успокоить, а потом вдруг словно бы случайно проходился кончиками пальцев по шее, вызывая волну мурашек. Пожимал руку при приветствии и прощании, сжимая своими ладонями слишком нежно для дружеского жеста. Наклонялся слишком близко, когда приходилось вдвоём корпеть над документами, опаляя висок и ухо тёплым дыханием. Нет, Борис был уверен, что всё это неспроста, что, судя по всему, Виктор Иванович тоже неровно дышит к мужчинам, как и он сам. Щербина бы отдал всю свою налаженную жизнь за то, чтобы на его месте был Валерий, и в то же время ненавидел себя, что так просто принимает все эти жесты от Муравленко, не отталкивая его, глупо, по-детски нуждаясь в утешении и защите от самого себя и своих мыслей. Это противоречие разрывало его. Он знал, что не может быть с Валерой, он сам сделал всё, чтобы их пути разошлись, не успев сойтись как следует – сколько же можно мечтать о несбыточном? Сколько можно грезить так отчаянно, чтобы быть готовым отдаться за такой ненавязчивый, ни к чему не обязывающий флирт со стороны хорошего коллеги? Терзаемый вопросами, Щербина терял в продуктивности, поэтому вполне логично стал срываться на заседаниях, когда нефтяники приносили ему плохие новости: в Сургуте до сих пор не построили ни одного дома по щербиновскому проекту – не одобрили целесообразность больших трат, в другом месте бурили-бурили, а факел так и не вспыхнул, от Самотлора никак не могут проложить второй трубопровод и попутный газ сжигается напрасно… в конце концов, Борис просто стукнул кулаком по столу, не в силах выносить всё это, чувствуя себя так, будто бы он не отдал уже десять лет работе на тюменской земле, а снова был жёлтоклювым идиотом-новичком в этом деле. Глотая слёзы обиды, он залетел в свой кабинет, пытаясь отдышаться. Сейчас ему хотелось напиться и забыться сном до тех пор, пока ситуация сама собой не образуется. Он открыл сейф, впопыхах ища среди ценных бумаг спрятанную бутылку дорогого коньяка, когда что-то маленькое выпало из этого вороха и мягко спланировало на пол к его ногам. Фотография, та самая. Борис поднял квадратик бумаги с пола, глядя в серьёзные глаза молодого красивого парня. Выпивать вдруг как-то перехотелось. Щербина тяжело опустился в кресло, снова ощущая жгучую пустоту где-то в недрах груди. – Если бы ты был рядом, – пробормотал он, обрисовывая пальцами контуры чёрно-белого лица. – Я бы всё смог перенести. Всё это не заставило бы меня терять голову от расстройства. – Так вот он какой, – внезапно раздался над ухом Щербины мягкий голос. Борис вздрогнул, едва не выронив фотографию. – Виктор Иваныч, нельзя ж так пугать! – чуть задиристо ответил Борис, пытаясь скрыть этим своё замешательство. – Я не слышал, как ты вошёл. – Ничего, Борис Евдокимыч, я же вижу, что ты был занят разговором, – Муравленко кивнул на фото в руках секретаря. Борис чуть нахмурился. – Он и правда очень красив. Скучаешь по нему? Пальцы Муравленко снова прошлись по шее Бориса, теперь уже в открытую сообщая о намерениях их владельца. Щербина резко встал, уворачиваясь от прикосновений: чувствовать чьи-то ласки, пусть и вполне невинные, держа в руках фотографию Валеры и думая о нём, казалось предательством. Борис знал, что, может быть, краткосрочная, ни к чему не обязывающая связь помогла бы ему забыться, отложить и тревоги, связанные с работой, и приглушить рёв чёрной бездны внутри, но рано или поздно боль по Валере вернулась бы с новой силой, приправленная двойным чувством вины за предательство. – Слушай, Витя, я сейчас не… не настроен на разговоры, давай… За спиной хлопнула дверь и щёлкнул замóк, заставляя Щербину замолчать на полуслове и резко обернуться. Муравленко стоял как никогда твёрдый и решительный, заполняя собой пространство кабинета, и эта внезапная перемена чертовски напугала Бориса, и без того ослабленного своими терзаниями и всем происходящим с ним. – Хватит разговоров, ты прав. Я больше не намерен смотреть, как ты тихо убиваешься, доводя себя до срыва. Тебе нужно расслабиться, нужно позволить себе выплеснуть свою боль, которую ты носишь в себе. – Виктор! – Щербина попытался придать своему голосу угрожающую интонацию, но это не остановило его друга. Муравленко подошёл вплотную и стиснул Щербину в объятиях, так крепко и в то же время осторожно, что Борис тут же сдался на милость этим ласкам. Он ненавидел себя за слабость, его трясло, руки и ноги не подчинялись, а сердце ныло, выстукивая самое лучшее имя на свете: «Ва-ле-рий Ле-га-сов…» – Вот так, вот, всё хорошо, я держу тебя, – произнёс Виктор спокойным голосом, уткнувшись губами в тёмную макушку Бориса. – Давай, позволь себе. Расскажи о нём. Кто он? Что случилось с ним? – П-п-почему ты решил, что с ним что-то случилось?.. – дрожащим голосом переспросил Щербина. – Иначе бы он был сейчас здесь. Я же не слепой, Борис. Я же вижу, чёрт возьми, что жена у тебя для виду, что ты страдаешь по кому-то далёкому, и страдаешь очень давно. Такое не проходит бесследно. Такое всегда отражается в глазах, уж я-то вижу. – Я просто сказал ему, что нам надо расстаться. Он был… и есть… он молод и полон сил, и я боялся разрушить его жизнь своей ненормальной привязанностью, между нами произошло всё слишком быстро. Виктор Иваныч… отпусти… я не хочу говорить о нём ни с кем, – Борис попытался отстраниться, но руки и ноги всё ещё тряслись, и выпутаться из объятий всегда такого обходительного и милого Муравленко вдруг оказалось не так-то просто. – Чёрт, да отпусти меня! – Не раньше, чем удостоверюсь, что ты в порядке. – Я никогда больше не буду в порядке, так что твоя затея не имеет смысла. – То есть, ты просто оттолкнул его, даже не попытавшись построить между вами что-то..? В одно мгновение гнев заполнил всё существо Бориса с головы до ног. Он с силой отпихнул непрошенного утешителя, багровея и сжимая кулаки. Фотография снова полетела на пол, и Муравленко подхватил её и аккуратно положил на стол, глядя, как играют желваки на челюстях его рассвирепевшего коллеги. – Да! Да! Что ты ещё хочешь знать? Что я струсил, что я просто оказался не готов к такому сильному чувству, что я не смог раздвинуть рамки своих представлений о жизни ради нас обоих?! Так я это прекрасно знаю! Знаю и ненавижу себя за это! Убирайся, не смей больше говорить о нём, как ты можешь, какое право ты имеешь!.. Виктор стоял, молча наблюдая за тем, как вспышка ярости проходит так же внезапно, как и началась, оставляя Щербину ещё более слабым и обессилевшим, чем в начале их разговора. Секретарь обкома присел на столешницу, снова беря в руки фотографию и загнанно дыша, а Муравленко, наблюдавший за происходящим с беспокойством, рискнул подойти ближе и коснуться широкого плеча через тонкую рубашку. – Борис… Ещё не поздно попытаться найти его… – Поздно. Прошло двенадцать лет. Я не знаю, где он и что он – и не хочу знать. Он… он женился. Мне больно даже думать о нём, я не буду ничего узнавать… – Ты врёшь сам себе, – безапелляционно заявил Виктор, понимая, что в таком разбалансированном состоянии может легко качнуть маятник эмоций Бориса опять в сторону гнева, но Щербина сделал вид, что не слышит слов коллеги, неотрывно глядя на портрет молодого человека. Может быть, он и правда не слышал. – Чего ты хочешь? – наконец переспросил Борис упавшим голосом. – Зачем заигрываешь со мной? К чему стоишь тут и поучаешь меня? Муравленко тяжело вздохнул. – Я буду честен, ты мне нравишься, я хочу тебя, но… Я давно знал, что твоё сердце занято, потому что видел, как реагировало твоё тело на меня – и как реагировал ты сам. – И поэтому ты решил добиться своего другим способом? Через утешение? – За кого ты меня держишь, за тупого эгоиста или за безумца, Борис? Я искренне хотел тебе помочь. Я подумал, что может быть, смогу помочь тебе воссоединиться с ним. Смогу убедить тебя, что не всё потеряно. Борис покачал головой, горько усмехаясь, и пробормотал едва слышно: – Конечно, я вру сам себе. Я бы весь мир отдал за одно только его прикосновение. Но я больше никогда его не увижу, потому что однажды я решил, что так будет лучше для нас обоих. Муравленко снова прижал Щербину к себе, а потом отстранился и сказал вдруг севшим, глубоким голосом: – Закрой глаза. – Что? – Закрой глаза, Борис. Представь себе его, думай о нём. Думай о нём каждую секунду, будто бы это он прикасается к тебе, – на этих словах мягкие ладони Виктора огладили бока Бориса, вытаскивая рубашку из-под ремня его брюк. – Нет, что-что ты… – Тшшш… Закрой глаза, расслабься, дыши, – пальцы решительно ослабили галстук, расстегнули ремень и нырнули под ткань брюк, оглаживая мгновенно дёрнувшийся в ответ на все эти действия член. – Прекрати, – сдавленно выдохнул Борис, Но не мог сопротивляться, когда Муравленко раздвинул его колени и расстегнул ширинку его брюк. Глаза Щербины закрылись, и он откинул голову, выгибаясь и подаваясь вперёд, к прикосновениям. – Меня здесь нет. Думай только о нём, слышишь? – еле-еле прозвучали последние слова, и после этого Виктор умолк и словно растворился. Остались только руки, пальцы, приспустившие трусы и решительно обхватившие его жаждущую внимания эрекцию. Сквозь закрытые веки Борис видел раскинувшийся перед ним Байкал во всём своём величии, чувствовал запах соли с озера и аромат густых волос, в которые он зарывался носом, пока его ласкали умелые руки. – Валера… – шепнул он, и токи бесстыдного, яркого удовольствия прошли его тело насквозь, от одного только звука этого чудесного имени. – Валера, мой Валера, да-да-да, ещё, прошу, пожалуйста!.. Широко раскрытые ладони огладили внутреннюю сторону его бёдер, пальцы чуть сжали твёрдые мускулы, вырывая из груди Бориса чувственный стон – и тут же отпустили, снова принимаясь гладить его напряжённый ствол и поджимающиеся от наслаждения яйца. – Валера! – прорычал Борис. – Быстрее, сильнее! Я уже… почти… Руки подчинились бессвязной просьбе и ускорили темп, сжимая член практически до боли, и этого оказалось достаточно, чтобы поднять Бориса на вершину удовольствия. Образ прекрасного юноши вспыхнул перед глазами – обнажённого, растрёпанного и без очков, с сияющими от обоюдной страсти глазами. Содрогаясь, Борис тянулся к нему, желая прижать к себе, присвоить и никогда больше не отпускать, стать единым целым в пучине любовного экстаза, но силуэт ускользал, оставляя после себя осточертелую вязкую пустоту в душе. Постепенно реальность возвращалась к нему. Муравленко ласково обтёр Щербину носовым платком, застегнул брюки и заправил рубашку, отступая, чтобы убедиться, что привёл своего высокопоставленного коллегу в приличный вид. Щербина смотрел на него потрясённо и одновременно благодарно. Удивительно, но стало легче, хотя пустота никуда не делась – спало напряжение, мысли прояснились, и можно было продолжать работать дальше, несмотря на привычную тупую боль утраты. Виктор смотрел на него серьёзно и чуть устало – и Борис знал, что Виктор понимает. – Спасибо, – выдавил из себя Щербина, не зная, как реагировать на происходящее. – Всегда пожалуйста, Борис, – пробормотал Муравленко, отведя глаза, но Щербина всё равно заметил в них печаль. – Если… если тебе ещё понадобится моя… помощь… я имею в виду именно такой вид помощи – ты всегда можешь на меня рассчитывать. – И ушёл, не давая коллеге возможности ответить. Борис со вздохом поднял снова фотографию, вглядываясь в до боли знакомые черты серьёзного лица своего божественного любовника. *** Борис Щербина стоял у окна, глубоко засунув руки в карманы, и мечтательно улыбался: дела с добычей нефти пошли в гору, строительство продвигалось не только в Сургуте, но и в Салехарде, и в Новом Уренгое, и в Нефтеюганске, и трубопровод продолжили до самого запада с самым широким сечением труб в мире. В дверь постучали. – Товарищ Борис Евдокимыч, можно? – полушутливым тоном спросил пришедший. – Заходи, Виктор Иваныч. Муравленко подошёл к нему и нежно обнял со спины, положив подбородок на плечо Борису. – Так рад, что ты повеселел, – сказал Виктор. – Дела у нас в гору идут, и всё благодаря тебе. Посмотри, как за восемь с хвостиком лет расцвела Тюменская Область!.. Твоё имя ещё долго будут помнить. – Да, но… я не из-за этого. Муравленко понимающе кивнул, погладив его по плечу. – Расскажи. – Я навёл справки, как ты мне советовал. Мой Валера стал доктором химических наук. Я всегда знал, что он умный малый и обожал его как человека, а теперь… теперь я думаю о нём ещё и как о специалисте. Тридцать три года, а он уже доктор наук. Он действительно серьёзный человек и многого добьётся. Я всей душой хочу, чтобы он стал знаменит, чтобы его носили на руках, он заслуживает этого. Ведь это он ещё тогда сказал мне, что никакая партийная работа невозможна без науки, и вот я здесь. Без него я бы никогда ничего не добился. – Ты действительно до сих пор любишь его. – Да, – тихо отозвался Борис. – Безумно. Муравленко выпрямился и отошёл от Щербины на пару шагов назад. – Обещай мне кое-что, Евдокимыч. Борис обернулся, не скрывая своей влюблённой улыбки, обращённой к образу новоиспечённого доктора наук внутри себя. – Ну, выкладывай. – Никогда не говори «никогда» – слышал такое? Обещай мне, что если у тебя будет возможность ещё хоть раз увидеться с ним, ты не будешь ей противиться. Обещай, что если выпадет шанс побороться за любовь снова, ты не сдашься. Почему-то я уверен, что такое, как было между вами, не проходит бесследно, что он тоже не забыл тебя. Поэтому – обещай. – Обещаю, Витя. И спасибо… ну ты знаешь, за то, что позволяешь мне иногда вернуться к нему, хоть так. На губах Муравленко мелькнула недвусмысленная ухмылка. – Мне приятно делать это для тебя, – мужчины ещё пару секунд смотрели друг другу в глаза, а потом рассмеялись, наслаждаясь взаимопониманием. Потому что иногда нужен кто-то, кто подарит надежду, или тот, кто примет и успокоит. И пусть пустота никуда не девается, с ней, кажется, можно жить, если есть надежда. Может быть, когда-нибудь, Валерий Легасов ещё вернётся в жизнь Бориса. И уж тогда он не позволит себе проиграть эту битву с пустотой и с самим собой.