heartless

Это раздражает людей. Мне нравится.

      Всё в золоте, весь грёбаный компаунд словно облит жидкой коллекцией Dolce&Gabbana, как разливают вино на вечеринках на дорогие ковры, когда хозяевам абсолютно плевать, ведь они могут позволить себе ещё сотню таких же. Ярко-жёлтые блики слепят глаза, отражаясь от поверхностей столов и преломляясь через кристаллы в огромной люстре где-то под потолком. Большинство дизайнеров назвали бы это безвкусицей, но Луи, если быть честным, заворожен на протяжении нескольких секунд. Хотя под амфетамином он даже последний образ Селены Гомес на Met Gala мог назвать симпатичным, так что это явно не комплимент для хозяев сегодняшнего вечера. Даже Гуччи иногда промахиваются с поиском золотой середины между изысканностью и современными тенденциями. Ха, «золотой» середины.       Уголок губ Томлинсона дёргается вверх от этой мысли, пока он выходит из машины и думает, стоит ли надеть тёмные очки прямо сейчас или подождать, хотя бы пока он войдёт внутрь, потому что, судя по виду издалека, внутри это место выглядит как чёртов улей на солнце.       Выбирая между афтепати, на которые ему сотнями приходили приглашения после Недели Моды, он всегда выбирал Гуччи. Конечно, потом всё равно приходилось появиться ещё и у Dior, и зайти поздороваться к Донателле. Как-никак, она до сих пор называла его своим любимчиком даже после того, как он ушёл из Versace, когда ему предложили работать над мужской коллекцией D&G, потому что, давайте будем честными, ещё ни один дизайнерский дом не создал ничего прекраснее, чем их костюмы. Но у Гуччи, с другой стороны, всегда были лучшие мероприятия, лучший алкоголь, наркотики и толпа почитателей, готовых умереть ради того, чтобы прикоснуться к прекрасному. И Луи Томлинсон определённо был частью этого прекрасного — молодой дизайнер с несколькими коллекциями, перевернувшими мир моды, и умением очаровывать людей, работающих в индустрии не один десяток лет.       Технически, показ был уже вчера, на часах далеко за полночь, но люди всё прибавляются. Ему уже кивают несколько знакомых, когда он проходит мимо в поисках шампанского и компании, но нет, на сегодня его уже подташнивает от других модельеров, так что он лишь кивает в ответ. Алессандро Микеле бурно хвалит его внешний вид — «Ты превзошёл сам себя, caro», — будто Луи и сам этого не знает, и принимает от него похвалу последней коллекции.       — Тот белый костюм, Алессандро, я правда не понимаю, как сам не додумался до такого, но фактура потрясающая, — с энтузиазмом говорит Луи, перенимая итальянскую манеру речи Алессандро. Обычно он более сдержан, но вещества в его крови и атмосфера вечера делают своё дело. Его организм уже не так восприимчив к наркотикам, как раньше, так что эффект лишь расслабляющий, но позволяет держать себя в руках, в то время как большинство на таких вечеринках уже давно в хлам.       — Grazie, дорогой, я уверен, он прекрасно подчеркнёт эти платиновые локоны, — подмигивает он Луи и чокается с ним бокалом шампанского. Сегодня первый его выход с новым цветом волос, на который он решился лишь сейчас, но уже видит, как многие перешёптываются, когда узнают его. Луи предпочитает думать, что это восхищение.       Когда с официальной частью покончено, он постепенно отдаляется от кругов, связанных с модой, к группам людей, которые отношения к ней не имеют: актёры, певцы, просто неприлично богатые люди, наслаждающиеся вниманием. На балконе Луи видит подозрительно знакомую фигуру в чёрном обтягивающем костюме, сочетающемся с цветом волос его обладателя, и идёт туда.       Зейн Малик с девушкой в золотом платье, несомненно от Roberto Cavalli, и незнакомым ему парнем курят один косяк на двоих. Эта компания определённо лучше, чем та, на которую он рассчитывал сегодня. Они с Зейном разделили титул самых привлекательных мужчин, Луи — в области моды, Зейн — в музыке, и у них всегда были темы для разговоров, так что он уверенно направляется к нему и его собеседникам.       — Только не говори мне, что ты опять надел тот самый костюм, — с ухмылкой восклицает Луи у него за спиной, и все трое поворачиваются в его сторону. Девушка, стоящая слишком близко к Зейну, чтобы это считалось приличным, улыбается ему, а парень, слегка нахмурившись, не настойчиво разглядывает его. Скорее всего, он не узнал Луи, в отличие от девушки, но так даже лучше.       — Только не говори мне, что опять будешь отговаривать меня носить его только потому, что он напоминает тебе о твоём бывшем, — говорит ему Зейн вместо приветствия, и это то, что он любит в Зейне больше всего. Он никогда не притворяется, что ему нравится кто-то, если это не так. В какой-то мере он был тем ещё придурком, но не бóльшим, чем сам Луи, так что они быстро нашли общий язык.       — Ты всё так же очарователен, Малик, — Томлинсон ударяет свой бокал о его в притворной официальности и поднимает взгляд на его компанию. Зейн лишь закатывает глаза на его выходку, обхватывая талию девушки и представляя их друг другу.       — Это Перри Эдвардс из Little Mix, я уверен, ты слышал их последний альбом, — говорит Зейн, и чёрт возьми этот шум вокруг него, если Луи не слышит нотку гордости в его голосе. Глаза Перри сияют, когда она смотрит на Зейна, чувствуя себя абсолютно комфортно с его рукой на своей талии, и Луи действительно удивлён, что кто-то смог терпеть этого парня.       — Приятно познакомиться, — дразня Малика, произносит он и элегантно целует её руку. Он мог бы вызвать его ревность, не знай Зейн, что Луи скорее переспал бы с ним самим, чем с его девушкой, так что это лишь дружеский подкол.       — А это, — Малик бокалом шампанского указывает на парня с правой стороны от Луи, — будущий обладатель Грэмми и мой главный конкурент.       — Гарри Стайлс, — парень дружелюбно улыбается на слова Зейна о конкурентах и теперь смотрит ему прямо в глаза. Косяк, который до этого они делили с Зейном, зажат между длинных пальцев с золотыми кольцами. — Я полагаю, ты создал мой костюм, — говорит он Луи, приподнимая бровь, как будто испытывает его.       — Звучит не слишком восхищённо, — отвечает ему Луи, прощупывая почву. Конечно же, он узнал один из тех самых костюмов от D&G, ради которых он ушёл из Versace. Не тот, который выбрал бы сам Луи для фигуры и кудрей этого парня, но его работы всё ещё сидят безупречно.       — Похоже на обивку дивана, — просто отвечает Гарри, пожимая плечами. Зейн прыскает от смеха, чуть не проливая своё шампанское, а Томлинсон молчит, обдумывая свой ход. Этот мальчик не так прост, но, Боже, у него давно не было никого, кто мог бы дать ему отпор, так что это даже приятно.       — Этот парень просто нечто, — смеётся Малик, забирая у знакомого косяк и делая затяжку. — Я даже готов признать, что твой последний альбом заслужил всё то, что о нём сказали Rolling Stones.       — Я уверен, что это твоё вредное влияние на мальчика говорит в нём, — отвечает Луи, намеренно не обращая внимания на возмущённый взгляд со стороны Стайлса. О, ему определённо придётся стараться лучше, чтобы привлечь его внимание теперь.       — Мальчика, ха? — саркастично спрашивает он, просверливая скулы Луи взглядом в ожидании ответной реакции.       — Солнце, рядом с тобой Джаред Лето выглядит на свой возраст, — снисходительно говорит Томлинсон, вытаскивая пачку сигарет и зажигалку из кармана брюк. Он лет на пять младше Луи, с дерзким взглядом зелёных глаз, какой был и у Луи в его возрасте, а мягкие волны волос спадают на плечи. Он определённо в его вкусе, но Гарри об этом знать не обязательно. Даже не внешность — то, что привлекает в нём больше всего, а простота и непринуждённость, которой так мало в мире Луи. Есть что-то притягательное в том, как он может стоять в такой смехотворно дорогой обстановке, облокотившись на мраморные перила, и непринуждённо бросать комментарии о костюмах Томлинсона. Он будто та самая тонкая грань между эксцентричностью и небрежностью.       — Вы друг друга стоите, — выдыхает Зейн с усмешкой, но Луи не обращает на комментарий внимания, закуривает сигарету, прикрыв глаза. Не будь он таким уставшим и расслабленным сейчас, он бы сцепился со Стайлсом, распаляя его дерзость до краёв, что, вполне возможно, закончилось бы потрясающим сексом под утро, но Неделя Моды безумно выматывает, и он пришёл сюда просто развеяться, может быть, сделать пару снимков для таблоидов. К тому же есть в нём что-то, что заставляет взгляд модельера задержаться на несколько секунд дольше. Чувствуя, что Гарри всё ещё смотрит в его сторону, он внутренне ухмыляется сам себе. Луи заинтересовал его ничуть не меньше.       Перри завязывает с ним светский разговор о показе, и Луи слегка удивлён её познаниям в моде. Обычно лучшее, что может сказать о своём наряде артист, — это название бренда, который его любезно предоставил, но Перри оказалась довольно подкованной в теме оттенков и текстур этого сезона, так что они поддерживали беседу, пока Зейн с Гарри передавали друг другу косяк, изредка перекидываясь фразами с другими людьми. В какой-то момент свет становится приглушённым, остаются лишь огни гирлянд, обмотанных вокруг мраморных колонн, что делает вид компаунда более приятным для глаз.       — Я надеюсь, все присутствующие наслаждаются этим вечером, — слышит Луи голос Алессандро, направленный в микрофон, где-то из глубины зала, — так как мы постарались передать атмосферу весенне-летней коллекции в стенах этого места.       Раздаются аплодисменты, во время которых Луи понимает, что Гарри больше не стоит рядом и не находится в его поле зрения. Он поворачивается к Зейну, кивая на место рядом с собой.       — Он выступает сегодня, должно быть, начинает прямо сейчас, — говорит Малик, указывая на собирающуюся внутри помещения толпу.       — Какая честь, — без энтузиазма произносит Томлинсон. Его никогда не впечатляли поп-звезды, которых так полюбили на показах в последнее время. Если он будет петь про любовь, Луи стошнит.       — О, я уверен, тебе понравится, — бросает Малик, утягивая Перри за собой ближе к сцене в центре помещения. С улицы можно разглядеть лишь неясные очертания людей и теней, и Луи солжёт, если скажет, что не хочет увидеть Стайлса на сцене. Вздохнув, он залпом выпивает всё шампанское и следует за Зейном внутрь.

⊙⊙⊙

      — Мой хороший друг — Гарри Стайлс, я уверен, вы все о нём слышали, — Луи стоит усилий не закатить глаза после этого, — любезно согласился исполнить песни из своего нового альбома.       Объявление Алессандро встречают аплодисментами, и после того, как он уходит со сцены, на секунду наступает полная тишина, от которой звенит в ушах. Свет от одного единственного прожектора, в котором резко появляется фигура в чёрной куртке, узких чёрных джинсах и огромных затемнённых очках, пугает оглушённую толпу, так что Луи не сразу понимает, что это Стайлс. Его кудри теперь собраны в небрежный пучок, пальцы с тяжёлыми кольцами обхватывают стойку с микрофоном, и это совершенно не то, что ожидал увидеть дизайнер. Он думает, что удивлён, пока не слышит музыку — что-то ритмичное с басами, которые отдаются вибрацией в рёбрах, и он просто заворожён тем, как Гарри практически касается микрофона губами, всё так же не сдвигаясь с места.       — I shouldn't rush it, — он практически шепчет в микрофон, и будь это настоящий концерт, Луи бы не услышал ни слова, но он слышит, от чего мурашки непроизвольно пробегают по всему телу. Из-за очков сложно сказать, куда направлен его взгляд, но звучит так, словно он даже не замечает людей, окружающих сцену со всех сторон.       «Эта песня определённо не о любви», — думает Луи, когда слышит первые строчки про сучек и амфетамин, но, Господи, дело даже не в тексте, а в том, как звучит. R'n'B, в котором предполагается такой посыл, не звучит так горячо, как это делает Стайлс. Он вытягивает каждую высокую ноту на припеве; резкие огни, появляющиеся где-то из глубины сцены, отражаются от очков и золота в ритм песне, и в какой-то момент он выдёргивает микрофон из стойки, вытягивая слова о том, что он бессердечный, дольше, чем способны любые лёгкие. Луи борется с тем, чтобы подойти ближе, хотя акустика позволяет услышать всё даже из конца зала. Мало кто из современной индустрии может похвастаться такой атмосферой и голосом, но этот парень словно мужская версия Ланы дель Рей — меньше пастели, больше тёмных оттенков и наркотиков. Боже, Томлинсон звучит как влюблённая фанатка, но это то, что есть. Как он и говорил, у Гуччи всегда всё самое лучшее.       Одна песня перетекает во вторую, третью, и Луи находит себя намного ближе к сцене, неотрывно наблюдающим за каждым движением Гарри на сцене. Отсюда можно разглядеть музыкантов на заднем плане; с одним из гитаристов он делит микрофон во время песни, что не может выглядеть ещё горячее. Ему приходится наклониться близко, очень близко к микрофону и притянуть блондинистого гитариста за шею. Луи чувствует себя словно под кайфом, представляя ощущение этих рук у себя на шее, волосах, где угодно.       Между песнями Гарри говорит какие-то несвязанные между собой вещи, вроде: «Обожаю Нью-Йорк» или «Блять, здесь так темно», но каждая встречается радостными выкриками, которые раздражают уши Луи, но Стайлсу, кажется, всё равно.       — Это последняя, — говорит он, голос глубокий и немного хриплый, и возвращает микрофон обратно на стойку. Музыка более медленная, без чёткого ритма, но всё ещё в его стиле; что-то более личное.

I can't move, I'm so paralyzed, I'm so paralyzed, And I can't explain why I'm terrified, I'm so terrified.

      Луи пробирает дрожь от его голоса, мрачных оттенков в звучании синтезатора и абсолютной тишины в зале. Гарри опирается на микрофон всем телом, Томлинсон уверен, что за стёклами очков его глаза закрыты. Даже ему больно смотреть на сцену сейчас, потому что это что-то за гранью любых ощущений, которые он когда-либо испытывал. Он просто понимает, что хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Но если он после этого всё же доберётся до дома, он хочет посвятить этому моменту следующую коллекцию.       Гарри поёт о том, как истекает кровью от мыслей о ком-то, и к чёрту убеждения Луи. Если любовь заставила написать Стайлса такую песню, он готов поверить даже в неё.       На последней вибрирующей ноте песня кончается, и магия, которая словно клубилась вокруг него в свете прожекторов, рассеивается в бурных аплодисментах слушателей в дорогих костюмах. Среди публики Гуччи уже давно нет консервативных людей, так что Гарри несомненно принимают с восторгом как и молодая, так и взрослая аудитория. Это безусловно лучше, чем старомодные выступления девушки в длинном платье, не отходящей от фортепиано.       — Спасибо модному дому Гуччи за тёплый приём, — говорит Стайлс в микрофон в последний раз и уходит в темноту за сценой.       Верхний свет опять зажигается, включается ненавязчивая музыка, и люди расходятся по залу в поисках продолжения веселья. Луи наблюдает за тем, как музыканты покидают свои места на сцене, в поисках одного конкретного человека, чтобы убедиться, что всё это было реально. Не то чтобы он никогда не слышал R'n'B до этого, ему всего двадцать восемь, ради Бога, но он никогда не слышал ничего похожего на Гарри Стайлса. Это сбивает с толку, но Луи не собирается думать о том, что это значит, пытаясь продлить это ощущение лёгкого головокружения и дрожи в руках. Последний раз он чувствовал такое при личной встрече с Лагерфельдом пару лет назад. Спасибо, что с Гарри их разница в возрасте намного меньше.       Ему всё ещё интересно, как он успел так быстро переодеться перед выступлением и так же быстро уйти после него. Томлинсон сканирует взглядом толпу, что довольно тяжело при таком ослепляющем свете со всех сторон, но не видит никаких признаков Стайлса.       — Неплохо, да? — спрашивает его Зейн со спины. — The Rolling Stones уже называют его преемником Фрэнка Оушена.       — Он определённо составит тебе конкуренцию, Малик, — Луи поворачивается к Зейну, рядом с которым уже нет Перри. — Где он столько набрался про шлюх и наркотики?       — Богатая семья, — Зейн пожимает плечами, осушив свой бокал в руках. — Ты знаешь, как это случается. Хотя я видел золотых мальчиков и похуже, чем Стайлс.       — Он назвал костюм от D&G обивкой для дивана, куда хуже?       — Не знаю, под чем ты был, когда вы их создавали, но они правда похожи на обивку.       Луи просто раздражённо стонет, закрывая лицо руками. С Зейном всегда сложно спорить, особенно когда он под кайфом. Может, ему стоит найти компанию, которая оценит его труд по достоинству.       — Несмотря на его манеры, ты ведь уже положил на него глаз? — скорее утверждает, чем спрашивает Малик, застав Луи врасплох. В начале вечера он бы не сомневался, что хотел бы провести с ним ночь и только одну ночь, но сейчас…       — Посмотрим, куда это зайдёт, — размыто отвечает Томлинсон, всё ещё разглядывая фон из блестящих платьев и костюмов в поисках чёрной куртки. В углу, рядом с одной из колонн, он видит подозрительно знакомые кудри рядом с Фридой Джаннини. Она делает с ним фотографию на телефон и, насколько видит отсюда Луи, собирается идти дальше, и вот его шанс.       — Я сейчас, — он быстро кидает Малику, не сводя глаз со спины Гарри. Малик, скорее всего, опять ухмыляется, но в следующий раз он отыграется на нём, спрашивая про Перри. По пути он хватает два бокала шампанского с подноса, благодаря официантов по-итальянски.       Фрида как раз прощается с певцом, целуя его в щеку и благодаря за посещение, когда Луи вежливо прокашливается, привлекая его внимание. Когда Стайлс оборачивается, Луи замечает, как его теперь распущенные волосы, убранные назад очками, слегка вспотели и завиваются около лица ещё больше, а кожа сияет в свете гирлянд. Такие наряды идут ему больше, чем костюмы, как бы Луи ни было сложно это признать. Он выглядит так, словно родился для таких джинсов.       — Я видел, как ты пялился всё выступление, — говорит Гарри, принимая у него бокал с ухмылкой в глазах.       — Просто интересовался, как на тебе сидит что-то не такое изысканное, как мои костюмы.       — О, я уверен, тебе интереснее, как я выгляжу без него, — Стайлс просто испытывает его нервы, не отводя взгляд, даже когда делает глоток, — но, к сожалению, мы не сработаемся.       — Потому что я рядом с тобой и твоим эго буду третьим лишним? — Луи практически уверен, что это блеф, — этот парень слишком уверен для молодого исполнителя, ну, или его музыка говорит не о том, о чём подумал Луи.       — Ты вообще слышал мои песни? Мне буквально пришлось запихнуть слово «киска» почти в каждую, потому что это то, что сейчас продаётся, — выдыхает он раздражённо. — Мои менеджеры, а потом и мой отец, свернут мне шею, если что-то лишнее попадётся на глаза, — Гарри сдувает прядь волос, упавшую на глаза, выглядя как обиженный ребёнок. У Луи дёргается рука от того, как он хочет убрать её сам.       — То есть ты не трахнул половину ЛА в свои, сколько, двадцать три? — спрашивает Луи вместо этого.       — Двадцать четыре, и о какой половине ЛА мы говорим — мужской или женской? — Стайлс откровенно издевается. Эта идиотская ухмылка на его лице, и он определённо вернулся в своё нахальное настроение.       — Боже, Стайлс, мне уже жаль твоих менеджеров, — Луи не поддаётся на его провокации, закатывая глаза в сотый раз за вечер. Этот парень всё ещё загадка — как только Томлинсон думает, что составил о нём мнение, появляется какая-то деталь, не вписывающаяся в общую картину. Это предчувствие чего-то многообещающего щекочет нервы, как бы он ни пытался отрицать интерес к Гарри. Потому что к концу вечера, когда он не сводит взгляд с зелёных глаз, он, должно быть, более чем очевиден.