heartless

      Обед плавно перетекает в ужин, потому что они проводят два часа в кровати, слишком уставшие, чтобы двигаться. Луи просыпается от солнечного света, который лишает любой возможности крепко уснуть, с Гарри, играющим с его пальцами на подушке.       Одеяло, которое он помнит лежащим на полу, теперь накрывает их обоих ниже талии. Лето в Нью-Йорке далеко не такое прохладное, как в Англии, но старые привычки дают о себе знать, хотя рядом с Гарри, выделяющим тепло как маленькая печка, они могли бы вообще спать без одеяла.       Стайлс, кажется, не замечает того, что ещё немного, и Луи расплавится и навсегда останется приклеенным к его груди. Он не стал бы врать, что против такого положения дел, хотя целоваться было бы довольно неудобно. Господи, это точно жар заставляет его думать о таких вещах сразу после пробуждения.       Пальцы Гарри контрастируют с белым постельным бельём и пальцами Луи; на некоторых из них есть едва заметный след загара от колец, которые он практически не снимал на протяжении тура. Ладони более широкие и угловатые, чем у большинства моделей, с которыми знаком Томлинсон, но от этого их разница заметна ещё сильнее.       Луи чувствует спокойные и глубокие вдохи Гарри, колышащие его волосы на затылке. Подушечки мягко обводят каждый палец, гладя вытатуированные цифры рядом с костяшками. Луи счастливо вздыхает, пытаясь потянуться на кровати, не потревожив их переплетённые пальцы, лежащие на подушке рядом.       — Ты так и не рассказал мне, что значит это число, — задумчиво говорит ему Гарри.       — У тебя буквально есть об этом песня*, — если Гарри и удивлён тем, что Луи знает почти каждую его песню, то никак это не комментирует. Просто песня с его счастливым числом в названии бросается в глаза, ничего больше.       — Я уверен, что мы имели ввиду разные вещи, — фыркает Гарри, не веря ему ни на секунду.       — Это немного бессмысленно, — объясняет Томлинсон. — Мой первый показ был двадцать восьмого сентября на Лондонской Неделе Моды. Я словно увидел Бога в тот день, когда сама Донателла вышла на подиум. И, поскольку в девятнадцать лет присутствовать на бэкстейдже Недели Моды, хоть и в качестве мальчика на побегушках, было мечтой моей жизни, я сделал эту дату чем-то вроде моего талисмана.       В девятнадцать идея о том, что число двадцать восемь приносит ему удачу, казалась не бóльшим, чем символом его будущей карьеры: двадцать восемь костюмов в коллекции, ровно двадцать восемь драгоценных камней в коронах. В его первый год работы в Versace он участвовал в создании бандажных платьев Донателлы, вернувшихся на подиумы впервые за двадцать восемь лет.       Луи познакомился с Гарри Стайлсом в двадцать восемь лет. Может быть, оно правда приносит удачу.       — Это имеет смысл ровно настолько, насколько это важно для тебя, — спорит с ним Гарри. — И «Twenty eight» для меня тоже что-то вроде символа. Двадцать восьмой трек вместе с отсылкой на наркотики — музыка и прожигание жизни — две вещи, в которых я действительно хорош.       — Ты не должен быть святым, чтобы тебя воспринимали всерьёз, — говорит Луи, переворачивая их руки так, что его ладонь прижимает руку Гарри к подушке. — К концу Недели Моды многие живут на четырёх часах сна и стимуляторах. До тех пор, пока ты знаешь, ради чего ты здесь, ты не пропадёшь.       Гарри тихо вздыхает, заставляя волоски на затылке Луи встать дыбом от горячего воздуха. Комфортную тишину в спальне нарушают лишь звуки города из открытых окон и шелест простыней, когда мужчина разворачивается к Стайлсу лицом. Тот с интересом наблюдает за Луи сверху; глаза слегка прищурены, словно он сдерживает улыбку. Томлинсон хочет почувствовать её на своих губах.       — Тебе стоит поторопиться, если мы не хотим опоздать, — говорит он, когда Луи уже касается носом его щеки.       — Мы куда-то идём?       — Я знаю одно место.

⊙⊙⊙

      Он привёл его в один из многочисленных баров Бруклина, по одному виду которого можно было сказать, что он хранит в себе историю нескольких десятков лет. Гарри впервые вышел на сцену именно в этом баре, завешанном ярко-жёлтыми гирляндами и искусственными цветами, украшающими все поверхности из старого тёмного дерева. Луи чётко может представить его у микрофона на небольшой сцене перед барной стойкой. Это место идеально подходит ему.       Так как дизайнер не мог позволить ему идти на свидание — а это было определённо оно — в своих вчерашних вещах, им пришлось заехать к нему домой после того, как Луи нашёл в себе силу воли вытащить себя из кровати, чтобы собраться. Они вышли как раз вовремя, чтобы бары были достаточно заполнены и их было не так легко заметить в вечерних сумерках, хотя Гарри жаловался последние полчаса на то, что на выбор одежды не может уходить так много времени. Ему стоит привыкнуть к этому, если он планирует быть рядом в ближайшее время.       Сейчас Луи даже немного жалеет о том, что не позволил Гарри надеть его джинсы и футболку, потому что теперь не может отвести от него глаз. И не только он, судя по взглядам, которые они получают, пробираясь через заполненный бар ближе к сцене. Любая мягкость, которую можно было увидеть в Гарри с утра, исчезла, оставив прямые линии и чёткие детали. Рубашка глубокого зелёного цвета от Roberto Cavalli выгодно подчёркивает его золотистый загар и более тёмные в освещении бара глаза. Луи даже уговорил его на ботинки с небольшими золотыми вставками по бокам, хотя Гарри до последнего упирался, что с узкими чёрными брюками это будет слишком. Как будто для него существует такое понятие.       Его собственная чёрная рубашка и бомбер с цветочной вышивкой, которому он долго не мог найти подходящее мероприятие, выглядят не менее эффектно. Брюки, которые на несколько сантиметров короче лодыжек, добавляют внимания его росту, когда они стоят рядом, чем Луи наслаждается больше, чем следует.       Музыканты на сцене весь вечер сменяют одного за другим; свои комментарии о музыке каждого Гарри шепчет на ухо Луи. Он рассказывает ему о том, как нашёл этот бар, влюбился в его атмосферу с первого взгляда; о своём первом выступлении здесь, хотя с его связями он мог выбрать любой клуб Нью-Йорка. Луи чувствует себя особенным, когда он видит горящие глаза Гарри, направленные на сцену в особенно сильные моменты, потому что такое не расскажут ни в одной статье и не покажут ни в одном интервью. Образ Гарри для прессы создан для закрытых и громких клубов, но настоящий он здесь — в классическом баре на одной из улочек Бруклина, с разношёрстной публикой, ценящей музыку за её неподдельность. В глубине души Гарри такой хипстер, хоть он никогда и не поверит, даже если Луи скажет ему об этом в лицо.       Конечно же, их узнают. Чаще подходят к Гарри, но пара девушек также здороваются с Луи. В их голосах восхищение, когда он отвлекается от Стайлса, чтобы ответить им. Этот выход — буквально заявление, более серьёзное, если сравнивать с Лондоном, потому что Гарри практически не перестаёт касаться его весь вечер, наклоняясь всё ближе с каждым напитком. Луи ведёт себя не намного лучше, поправляя волосы Гарри каждые пять минут, смеясь намного громче, чем позволяет себе на публике, потому что это делает Гарри счастливым. Он больше не должен прятаться.       За этим свиданием идут другие, и из-за того, что у Стайлса теперь слишком много свободного времени, Луи чувствует себя опьянённым присутствием Гарри в его жизни. Он встречает его с офиса Dolce&Gabbana, где Луи часто приходится засиживаться из-за того, что до Недели Моды осталось меньше месяца. Гарри терпеливо сидит в его домашней мастерской до поздней ночи, когда у Луи появляется вдохновение. Он даже не сразу понял, что во время того, как он сидит за очередным эскизом или работает с тканями, у него развязывается язык, чем пользуется Гарри, расспрашивая его о детстве, работе, мечтах, о которых он не признаётся даже самому себе.       Если они не разговаривают, то Гарри увлечённо следит за его работой, иногда делая пометки в блокноте, которые обещает показать Луи, когда запишет хотя бы пару новых песен. Томлинсон закатывает глаза, но не настаивает, особенно когда Стайлс видит его собственные готовые работы. Иногда ему кажется, что однажды его сердце не выдержит вида Гарри в его домашней мастерской, разглядывающего очередной эскиз или проводящего пальцами по ткани и фурнитуре. Он делает действительно важные комментарии о работах Луи, если не пытается дурачиться. Когда в один из дней он поворачивается к Луи, закусившему губу в волнении, и без тени сомнения говорит, что это будет лучшая коллекция, которую видели в D&G, модельеру чудом удаётся не расплакаться.       Спустя пару недель квартира кажется уже слишком пустой, когда Гарри уезжает на студию работать над новым материалом. В один из таких вечеров он приезжает домой особенно задумчивым, после чего наблюдает за Луи через гостиную дольше, чем обычно, и без остановки перечёркивает что-то в блокноте. А на следующий день отправляет ему фотографию своих отрезанных волос и час ждёт на лестничной площадке, пока Луи не перестаёт злиться и не впускает его внутрь.       — Перемены — не всегда плохо, Лу, — бормочет он, обнимая Томлинсона со спины, руки которого были сложены на груди весь вечер, как только Гарри подходил к нему. Он не злится на него, но это все ещё немного странно, когда профиль Стайлса постоянно не скрыт волосами, из-за чего он выглядит ещё моложе рядом с Луи. У него нет никакого грёбаного комплекса, он просто привязался к ощущению щекотки от кудрей Гарри по утрам, он будет скучать по этому.       Гарри пытается загладить вину, приглашая его на концерт, устраиваемый MTV в честь 35-летия канала. Микс из исполнителей с вершин чартов, каждый исполняет пару песен, ничего особенного по словам Гарри. Но он пару раз упоминает о том, что, может быть, там будет что-то важное. Луи решает не говорить ему, насколько это толстый намёк на то, что он может исполнить что-нибудь новое. Он говорит, что подумает, поэтому приглашение лежит на его почте без ответа до самой пятницы.       В последние дни перед концертом их графики сильно разнятся, так что Луи действительно ждёт момента, когда сможет встретиться с ним после выступления. Может быть, он придёт к нему в гримёрку и скажет то, что не даёт ему покоя уже долгое время.       К этому моменту ни у кого уже не осталось сомнений о том, что они намного ближе, чем просто друзья. История с Кендалл забыта, хотя Гарри до сих пор считает его ревность необоснованной и поддерживает с ней связь. Луи не наивен — он фактически забрал у девушки работу, и, может быть, между ней с Гарри не было ничего, кроме деловых отношений, но она вряд ли в восторге от Луи Томлинсона, занявшего её место на фотографиях и в статьях. Честно сказать, это взаимно.       Ни один из них не делал официального заявления вроде совместной фотосессии или интервью, и не собирается в ближайшее время. Пресса рано или поздно перевернёт эти отношения с ног на голову ради очередного громкого заголовка, и официально поклясться друг другу в вечной любви — буквально дать им разрешение на это.       Не то чтобы они клялись друг другу в любви даже наедине. Гарри говорит, что влюблён в него, Луи повторяет это ему в кожу по ночам. От слов вроде «Я люблю твой голос» у него всё ещё на секунду сбивается дыхание, но это никогда не значит что-то настолько сильное, что Луи старается не думать об этом при Гарри. Он любит его, любит каждую отдельную деталь и всё, что делает Гарри самим собой. Любит настолько, что от мыслей о том, что Стайлс рядом с ним, в его постели, в его доме, в его руках, каждый раз скручивает внутренности. И вынужденная на несколько дней разлука лишь показала ему это ещё сильней.       — Мистер Томлинсон, — здоровается с ним секьюрити, вызывая у Луи странное чувство дежавю, пока он идёт по коридорам MSG к ложе наверху, прямо напротив сцены. Концерт начался совсем недавно, он даже почти не опоздал, хоть и пропустил официальную часть, и проход по красной дорожке. Гарри был в костюме от Gucci, которые развернули целую кампанию по нарядам для селебрити в этом году. Стайлс согласился на него только после примерки, чтобы иметь одобрение Луи. Он всё ещё не может избавиться от бабочек в животе каждый раз, когда смотрит на этот костюм в телефоне.       — Я всё ещё не могу понять, специально ли ты опаздываешь на такие мероприятия каждый раз, — говорит ему Джемма с искорками веселья в глазах, когда Луи занимает место на диване рядом с ней. Он замечает Ника и ещё пару друзей Гарри рядом, но остальные гости, должно быть, никак с ним не связаны.       — Я пропускаю всё, что мне не интересно, — отвечает честно Луи, перекрикивая музыку со сцены.       — Тогда единственное, что тебе будет интересно, начнётся через полчаса, — Джемма улыбается ему, поворачиваясь обратно к сцене. Луи расслабляется в кресле, окидывая взглядом толпу перед сценой. Атмосфера намного более энергичная, чем на концертах Гарри, люди внизу танцуют и смеются, в то время как он привык к более напряженному настроению, похожему на натянутую струну, которая готова сорваться в любую секунду, как и голос Стайлса.       Он проверяет телефон, не находя никаких новых сообщений от Гарри. Последним было пожелание удачи от Луи и небольшой спор о том, чтобы Стайлс не надевал так много колец с теми украшениями, которые уже есть на костюме. Тот отправил ему эмоджи с высунутым языком и сердце, так что Луи счёл вопрос закрытым.       Он немного выпадает из реальности, слушая одну песню за другой, так что не успевает подготовить себя к тому, когда на сцене появляется Гарри. Его сердце словно прыгает с этого балкона, когда тот подходит к микрофону и поднимает взгляд, с улыбкой находя его в первом ряду.       — Привет, Нью-Йорк и все зрители MTV, — обращается он к толпе. — Мы приготовили пару ваших любимых песен. Надеюсь, вам понравится, — освещение резко меняется, когда все музыканты встают на свои места. Цветные огни становятся мягкого жёлтого цвета; луч прожектора выделяет фигуру Гарри в белой рубашке и глянцевом костюме зелёного цвета — одно из последних творений Томлинсона. Он уже видел его на нём в живую, но сейчас на нём кроссовки от Канье, которые словно светятся в темноте; волосы уложены на бок, а пальцы усыпаны кольцами, о значении каждого из которых он услышал от Стайлса. Это будто магия, когда Гарри начинает исполнять свой самый успешный хит, который Томлинсон впервые услышал на вечере Gucci.       Он изменился; они оба изменились больше, чем кто-либо может представить, но Луи восхищается им словно впервые. Всё выглядит по-другому, когда ты знаешь человека на сцене не просто как предмет искусства, а как того, кто лишает его возможности говорить одним предложением, одним взглядом и жестом.       Гарри удивляет его, когда после завершающих нот первой песни он сразу же не переходит на вторую. Вместо того он снимает микрофон со стойки и подходит ближе к сцене.       — Вау, можете поверить, что прошёл год с тех пор, как я спел эту песню впервые? — с улыбкой в голосе спрашивает он людей в зале, на что толпа разражается одобрительными криками; кто-то визжит и свистит, заставляя Гарри радостно засмеяться. — И раз уж сегодня такой прекрасный повод, перед второй песней я хотел бы сказать вам кое-что, — с интригующей паузой он бросает взгляд наверх. Луи вцепляется пальцами в подлокотники, думая, что ещё немного, и его стошнит от волнения.       Гарри подходит к самому краю сцены под звук настраиваемой на первые ноты песни гитары. Люди в первом ряду кричат почти так же громко, как говорит Гарри в микрофон.       — Вам могут сказать, что любовь не может быть важнее воздуха, — голос громче и уверенней, как когда он говорит о чём-то действительно важном. — Но знаете что? К чёрту воздух!       Мелодия ударяет вместе с оглушающим криком фанатов, когда Гарри возвращается к микрофону и начинает петь. Луи не может дышать.

This house is not a home to you, But you decide to go ahead

      С таким же успехом Стайлс мог бы толкнуть его под автобус, потому что ощущения примерно одинаковые. Сердце бьётся как сумасшедшее, когда Гарри поднимает взгляд на балкон, словно видит Луи насквозь, слышит его мысли даже сквозь музыку и крики.

Now you know where I sleep, Never felt so damn weak.

      «Гарри Стайлс — такое клише», — отстуствующе думает Луи, потому что он слишком ошеломлён, чтобы принять то, что Гарри признался ему в любви. Прямо со сцены, перед многотысячной толпой, в тот день, когда Томлинсон собирался сделать это первым.       Концепция родственных душ звучит как никогда актуально.       Он даже не жалеет, что Гарри заманил его обещанием новой песни, которую ему придется подождать. Это был довольно умный ход, исполнить песню, которую негласно Луи считает их песней. Слишком много совпадений, чтобы не придавать им значения.       Песня заканчивается; софиты становятся немного ярче, когда Гарри благодарит людей ещё раз и покидает сцену вместе с группой. Луи внимательно следит за удаляющимся зелёным бликом от костюма, чувствуя себя приклеенным к стулу, даже когда следующий исполнитель выходит на сцену, и магия покидает арену вслед за Стайлсом.       — Ты знала, что он это планирует, не так ли? — говорит Луи Джемме, когда замечает её весёлый взгляд; всё внимание от сцены обращено на его лицо.       — Ну, моей частью было лишь убедиться, что ты будешь здесь, — подмигивает она ему. — А твоей частью будет найти его прямо сейчас.       Луи кивает, спешно вскакивая с дивана и возвращаясь обратно в коридоры. Он пробегает два пролёта лестницы, несмотря на не рассчитанный на это костюм, и спрашивает у охранника расположение сцены. Он почти доходит до больших двойных дверей, когда Гарри опережает его, выходя и застывая прямо там. Он такой чертовски красивый.       Кожу пробивает мелкая дрожь, будто на холоде, как бы Луи не пытался успокоить себя хоть немного. Он осторожно делает шаг в сторону Гарри, и ещё один, и ещё, пока тот глубоко вздыхает и следит за ним. Они так близко, что у Луи сводит скулы от желания прикоснуться.       — Может быть, что-то особенное, значит? — приподнимает бровь Луи, вспоминая, чем его сюда заманили. Он едва заметно покачивается на носках, пытаясь быть ещё ближе. Напряжение, сковывавшее движения Гарри до этого, пропадает, когда он с усмешкой подаётся вперёд.       — Твоя дурацкая привычка никогда не давать точного ответа, — хмыкает Стайлс. — Как бы я ещё убедился, что ты будешь здесь?       — Ну, теперь я здесь, — самоуверенно говорит ему Томлинсон. — И мне понравилась твоя речь.       — Ох, правда? — подыгрывает ему Гарри, сдаваясь первым, когда тянет руку, чтобы поправить его чёлку.       — Мне кажется, я где-то уже слышал нечто похожее, — он стучит пальцем по подбородку, не скрывая то, как тянется к прикосновению.       — Пришлось немного изменить слова, — сердце пропускает удар. — С тех пор, как я люблю тебя и всё такое.       Луи отсчитывает ровно секунду, чтобы посмотреть ему в глаза, прежде чем наброситься на Гарри, почти сбивая с ног. Он с готовностью обнимает его за талию, встречая его рот на полпути, и Луи готов расплакаться от облегчения. Он хочет больше, ближе, ярче, и Гарри даёт ему это, крепко держа его, позволяя управлять ему поцелуем, вкладывая всё, что невозможно сказать словами. Это он сделает попозже.       — Не могу поверить, что говорю это человеку, который назвал мои костюмы обивкой для мебели, — Луи отрывается ровно настолько, чтобы можно было разобрать слова. — Но я тоже люблю тебя, Звёздный Мальчик.       — Посмотри, что ты наделал**, — пропевает Гарри с закрытыми глазами и улыбкой, которую Луи может почувствовать своими губами.       Томлинсон закатывает глаза. Невероятно. Совершенно точно родственные души.