Часы

Когда я увидел моего друга снова, у меня остановились наручные часы. С ними я сверялся, будучи помощником у того или другого офицера; по ним считал пару часов, проведённых ночью у ефрейтерши. По циферблату кружили точные стрелки. Я, Саша Белов, ненавидел смотреть на них, потому что они были немецкими, нацистскими, как и всё здесь. Я, Йоганн Вайс, смотрел на них — как на железный крест на своём мундире, новые скрипящие кожей перчатки и убийства Абвера. Нас было двое, но к концу должен был остаться один. Мой друг Генрих наверняка думал, что не должно остаться никого. А часы остановились. На 15:20 — сейчас и засекреченное время встречи всех наших в эту пятницу — когда Генрих ввалился и упал в кресло. От него несло шнапсом. Думаю, если бы мне было нужно, я бы по его шаткой походке выискал, сколько они убили в этот рейд в очередной лагерь. Но я не стал. Саша, катавшийся с ним на мотоцикле, не стал бы тоже. Что сделал бы Вайс?.. — Йоганн, друг, — протянул Генрих. Слова пьяные и руки пьяные — ко мне. — Побудь со мной, ты мне нужен. Ты мне нужен — говорила та фройляйн, дававшая ужин. Вы нам нужны — говорил обер-лейтенант, пожимая руку. Говорили в пункте водителей, в Абвере, в СС. Но Родина сказала самой первой. Я остановился у кресла и опустил ладонь на золоченый подлокотник. В лёгких посасывало от желания закурить, как от голода. Генрих мазнул тяжёлой головой по обивке, чтобы посмотреть на неё, а потом обхватить своей. И каков толк от его проснувшейся совести? Какова польза его вины для грядущих диверсий? Пока она слишком призрачна. Я с сожалением вынул руку из его влажной хватки. На запястье остался след. Он вокруг тебя вьется, как девица, используй его в целях разведки — сказал бы себе я, Вайс. Как можно думать такое о друге — сказал бы я, Саша. — Я тебе противен теперь, Йоганн? — моргнул Генрих, так же глядя вверх. — Ты изменился. Обиженный детский взгляд. Даром что носит форму. Светлые волосы разметались во все стороны, будто бы он долго тряс и возил головой по обивке кресла. Вероятно — так и делал, в доме дяди, где некому было жалеть. Я прислонился ногой к спинке и опустил руку ему на встрепанные волосы. Неярко надавил. Посмотрел — не на Генриха, на руку. В гостиной внизу играли что-то из Регера, но сюда звук доходил искаженным. Испорченный телефон, шифр для случайного прохожего, развесившего уши. — А ты не изменился ни капли. На виске у него выпирала жила, синяя сквозь белую кожу. На обивке кресла расходились бордовые круги узора. С такого кресла легко стирать кровь. Генрих вскинулся, пьяно вздохнул, и эта жила на виске дернулась. Брови нахмурились, лишая его лицо детской обиды. Я снял руку с его головы и положил на спинку. Теперь передо мной снова был немецкий офицер. Пьяный, небрежный на язык офицер. И друг — хотя мне не полагалось водить друзей. Своих, настоящих. Генрих неловко взмахнул рукой, и от удара кулаком о подлокотник воздух вздрогнул. А я не стал. Мог, но не стал. Ни Вайс, ни Саша. — Изменился! Неправда, я изменился, — Генрих почти кричал, но музыка внизу играла громко. — Они мрази, и я тоже, понимаешь? А я не хочу, не хочу… Йоганн, я… Не смогу, как ты. Его голос просел до шепота. Я наклонил голову, чтобы найти, куда смотрят его глаза, но они не смотрели никуда. Во что-то между портьерой перед нами, хрусталем на столе в дальнем углу, полом и потолком. Я постучал ногтем по стеклу часов на руке — все так же 15:20. Когда же не отклониться от цели и помочь заблудшему другу? 15:20 — углом из двух стрелок. — Как я и правда не сможешь, прости, — я улыбнулся и коротко положил ладонь на его плечо, закрывая погон. — Но тебе и не нужно. Знаешь, подходи в пятницу где я оставлял машину в твой прошлый приезд? Застёгнутый на руке ремешок не гнулся, но поддался пальцам в перчатке. Вторая дырка, хотя следовало пробить отдельно. Посередине. Это была бы нежелательная примета. Я расстегнул часы и опустил их Генриху между разведенных колен. Колени вздрогнули и разошлись сильнее. Две стрелки. Я, Йоганн Вайс, дал бы ему, чего он хочет, оставил там руку, а после — попросил содействия. Я, Саша Белов, вывез бы его отсюда и нашёл хорошего врача. Пока мои пальцы поправляли манжету и одергивали верх перчатки, Генрих тупо вертел перед глазами брошенные часы с выгравированным орлом на обратной стороне циферблата. — Это время, — кивнул на прощание я. — Проснёшься с похмелья, посмотришь, вспомнишь. Увидимся, Генрих.