"Ну что, казалось бы, слова!"

Лёва проснулся около десяти – солнце уже высоко стояло над улицами Лощины. Горячий квадрат желтоватого, как разбавленный мед, света лежал на подушке рядом с его щекой. В ногах сладко потянулся Капитан Кук, поднял на макушке острые, с китицами, рысиные уши. Вставать пока не хотелось. До часа Х, когда все вербалисты должны объединить свои усилия для всемирного скандирования, целый день. Пока же можно было жить в своем ритме. Раньше, до заточения, Левин ритм был поистине бешеным – он успевал и преподавать, и мотаться по миру, и изучать Каббалу и зороастризм, и участвовать в гонках. Увлеченный своей жизнью, Лева не принимал всерьез агрессивные выступления против вербалистов, начавшие мелькать то тут, то там на страницах газет, в Интернете, даже на стенах ветхих домов Лощины. А надписи на стенах стоило принять во внимание – их оставляли студенты Академии, а это что-то да значило: новые настроения проникли уже и в юные неокрепшие умы. А потом грянул вердикт Канцлера. Вербалистов отловили в один и тот же день и даже в одно и то же время – как тамплиеров, благо их во всем мире было не так уж и много. Леву взяли на занятиях. В полдень, когда они с небольшой группой закрепляли пройденный урок, материализуя разные мелочи – бабочку, авторучку, чашку кофе, – в аудиторию неверной походкой вошел бледный, неудержимо потеющий декан. За ним следовали двое полицейских. Лева не оказал сопротивления только потому, что был уверен в своей невиновности. Даже так: ему и в голову не пришло, что полицейские пришли за ним. Он удивился, как и его студенты. Декан открыл было рот, но полицейские просто отодвинули его и без лишних слов кинулись на Леву, бросили на стол, заломили руки и быстро сковали их за спиной наручниками. Потом его, ошеломленного, подняли, и не успел он спросить, чему обязан таким вниманием, как почувствовал во рту пластиковый кляп, который тут же закрепили у него на затылке. И только тогда один из полицейских огласил причину столь решительного вторжения: – Вы арестованы по обвинению в занятиях вербализацией, вере в ложные учения, преподавании их основ, создании пространственно-временных иллюзий, введении в заблуждение граждан и подрыв власти Всемирного Содружества. Прошу следовать за нами. Леву вывели из аудитории, где воцарилась гробовая тишина, и погнали по залитым солнцем коридорам – со скованными за спиной руками, с кляпом во рту. Двое коллег, встретившиеся им по пути, еще вчера пожимавшие ему руку и хохотавшие над его шутками, теперь шарахнулись в сторону. В конце коридора открылась дверь, и двое полицейских вывели оттуда Шурика – лучшего Левиного друга и однокашника, сильнейшего (да что там – единственного, кроме Левы, настоящего) вербалиста во всем университете. Шурика и полицейских сопровождал заместитель декана, тоже порядком взопревший и взъерошенный – таким Лева еще никогда его не видел. Шурик шел, понурив голову, тоже скованный, тоже с кляпом во рту. Его «фирменные» длинные волосы почти закрывали тонкое лицо. Зачем хоть эти кляпы, Бог ты мой? Думают, что вербалисты – черные маги? Эх, жаль, что это не так, а то бы Лева им показал! Он уже злился из-за того, что так легко дался этим легавым, не начистил им их поганые морды. Когда Лева и его конвоиры поравнялись с другом, Шура поднял на него темные, чуть навыкате, умные глаза. Лева слегка прищурился – улыбнуться не позволял кляп. Да и улыбка-то вышла бы натянутой и вымученной – слабая поддержка для друга. Они вышли из корпуса (Лева просто спиной чувствовал любопытные и напуганные взгляды студентов и преподавателей, которые сейчас все как один приклеились к оконным стеклам) и двинулись через парк в сторону проспекта. Так же колыхалась под легким ветерком молодая, но уже высокая трава – ее густые волны, золотистые на солнце, изумрудные в тени, роскошно струились по склону, где раскинулся парк. Так же носились со ствола на ствол, от дерева к дереву стремительные белки. Так же шумели высоко в небе кроны сосен и кленов, просеивая сквозь ажурную сеть ветвей солнечные лучи. Но прохожие тревожно оглядывались на полицейских, тяжело топавших по аллеям университетского парка, и на молодых людей, которых те конвоировали: один, крепкий, зеленоглазый, шел, время от времени встряхивая шелковистой русой шевелюрой, – его недобрый прищур ясно говорил о решимости и ярости, испепелявшей пленника; другой, худощавый, длинноволосый, смотрел в землю перед собой, словно погруженный в тяжелые мысли. Оба были в добротных джинсах и дорогой спортивной обуви, в хорошо сшитых пиджаках и темных футболках – совершенно нормальные, успешные и демократичные преподаватели солидного вуза. Но только вот во рту и обоих торчали кляпы. Нет, такого жители ближних домов и тусившие в парке студенты еще не видели! Шагая по дорожкам, выложенным аккуратными желтыми плитками, Лева думал о том, что еще вчера вербализм считался уважаемой наукой, достижения которой помогали медицине и психологии. Для того, чтобы заниматься ею, мало было одного желания – требовался особый талант, вернее, способности. И у Левы они были. Он принадлежал к династии. Его дед был виднейшим вербалистом. Лева пошел по стопам деда. Дед был его наставником, критиком, соавтором, лучшим другом. Чего не скажешь об отце. Тот, узнав о способностях сына, зло пробурчал: «Еще один ведьмак в семье». С тех пор отец стал косо смотреть на него, а в участившихся ссорах с матерью не упускал возможности ввернуть: «Из-за твоей родни и пацан растет уродом». В конце концов его эмоциональная мама выставила папашу за дверь и с тех пор воспитывала сына одна. Вернее, не одна, а с дедом. Лева, никогда не отличавшийся особой усидчивостью, вербализмом занимался с увлеченностью фанатика. Очень скоро он стал делать настоящие большие успехи, и мать с дедом отправили его в специализированный интернат, где он и познакомился с Шуриком. Так, плечом к плечу, они прошли университет и аспирантуру, и вот теперь преподают здесь, на той самой кафедре, которую основал когда-то дед Левы. Хотя… кафедра – это сильно сказано. «Ты да я, да мы с тобой». Вербалистов в последнее время все меньше. А жаль… При выходе из парка друзей затолкали в полицейский фургон с темными стеклами. Внутри их усадили на скамьи лицом друг к другу. Поперек груди протянули ремни, крепящиеся к скобам внутри фургона, зафиксировав пленников, чтоб те не могли упасть во время движения. Полицейские сели рядом, держа на коленях резиновые дубинки – как будто Лева с Шуриком могли теперь оказать сопротивление. Фургон тронулся с места. Ехали долго. Лева рассеянно считал повороты, как будто это могло помочь. Наконец фургон замедлил ход. Потом остановился – может быть, на пропускном пункте – и снова тронулся. Проехал еще немного, покружил и замер. Металлическая дверь распахнулась. Полицейские зашевелились, суетливо освободили пленников от ремней, потащили наружу. Лева заморгал от яркого света. Они стояли посреди просторного двора, окруженного приземистыми строениями – то ли складами, то ли казармами. Тут же, во дворе, он увидел еще нескольких пленников – мужчин разного возраста, среди которых было несколько знакомых из Университета Святого Андрея. Все, как и они с Шуриком, были скованы и лишены возможности говорить. Все были откровенно напуганы или ошеломлены случившимся. Только профессор Крупка из Университета Святого Андрея, похожий на уменьшенную копию громовержца, как и Лева, кипел от гнева. Встретившись с молодым коллегой взглядом, он одобрительно сверкнул глазами – словно пожал руку. Полицейские выстроили пленников – их оказалось не больше десятка – вдоль глухой кирпичной стены. С двух концов шеренги навстречу друг другу двигались двое неприметных мужичков, похожих на завхозов, защелкивая на шеях арестантов тонкие ошейники с прикрепленными к ним металлическими пластинами. Когда все получили ошейники, ученых освободили от наручников и кляпов. – Тьфу, зараза! – первым делом выругался Лева, потирая запястья. – Зараза – не то слово, – с другого конца шеренги отозвался профессор Крупка. – Молчать! – рявкнул кто-то из полицейских. – Смирно! На площадку перед пленниками вышел коротышка, похожий на скверно отлитый памятник какому-то диктатору, обвел притихших ученых горделивым взглядом колких, глубоко посаженных, глазенок и заговорил высоким визгливым голосом: – Вы арестованы по обвинению… Далее следовал текст, который Лева уже слышал в университете. Однако теперь к нему прибавилось кое-что новое. А именно: вербалисты виновны в возрастании количества самоубийств среди студентов и старшеклассников, в падении нравов и тотальном увлечении магией и псевдонауками вроде астрологии, вызывающем, как известно, психические расстройства у населения. И тут Лева, до сих пор молча исподлобья глядевший на коротышку недобрыми зелеными глазами, не выдержал. – Э-э-э, я дико извиняюсь, – делано-интеллигентным тоном сказал он, - а озоновая дыра – это тоже мы? Шурик вздрогнул и бросил на друга встревоженный взгляд, кто-то в шеренге нервно засмеялся, а профессор Крупка довольно крякнул. Коротышка умолк, злобно зыркнул на дерзкого парня, а потом выхватил из кармана небольшой пульт и, направив его на Леву, нажал какую-то кнопку. Острая боль пронзила все тело. Ослепленный ею, Лева не сразу понял, что она мгновенно разлилась от металлического обруча у него на шее. Еще одна вспышка боли заставила его согнуться пополам, а потом упасть на колени. – Левчик! – бросился к нему Шура. И тут же над двором раскатился гневный бас Крупки: – Скоты! Сволочи! Да что ж вы это делаете?! Шеренга сломалась – из-за Левы, который, прислонясь к стене, восстанавливал дыхание; Шурика, упавшего рядом с ним на колени, и Крупки, который выскочил вперед и сыпал проклятиями. Что было дальше, Лева плохо помнил. Двое полицейских бросились к нему, подняли на ноги, оттолкнув Шурика. Сквозь звон в ушах Лева услышал злобный рык коротышки: – Этих троих в карцер! С ними потом поговорим.