"Ну что, казалось бы, слова!"

Все очень непросто – Сплошные вопросы. Есть маленький остров – Осколок земли. И все между нами Останется тайной – Уйдут в треугольник Мои корабли. Она на своих плечах Держит шар земной, В бесценных мелочах Останется со мной… «БИ-2» Прошло еще несколько дней. Варвара и Лева существовали рядом как параллельные вселенные – независимые, дружелюбные, далекие. Иногда встречались за чаем, иногда не разговаривали по целым дням. А потом случилось вот что. В среду перед обедом (Варя что-то стряпала на кухне) раздался звонок в дверь. Лева выглянул в глазок – за дверью стоял жандармский офицер. Предписание гласило, что полицейским следует открывать безоговорочно и предоставлять им полную свободу действий в своем жилье. Леве оставалось только следовать предписанию. - Добрый день, - поприветствовал его жандарм – высокий, молодой, хоть и лысоватый, мужчина. – Господин Рафальский? - Да, это я. - Где Варвара? - Прошу, - хмуро сказал Лева. Провел гостя на кухню, сказал вяло: - Варя, к тебе. Жандарм глянул на него как-то странно, подозрительно и неприязненно. Лева увидел, как побледнела Варя. Она вытирала руки о передник. В ее больших глазах была тревога. - Ты?.. – растерянно вымолвила она. - Я, - сказал жандарм. Лева понял: ему лучше уйти. Гость плотно прикрыл за ним дверь. Лева пошел к себе. Попытался сесть за работу – ничего не вышло. Гнев и тревога не давали сосредоточиться. В его доме творилось что-то странное. И нехорошее. О чем они говорят там, на кухне? Откуда Варвара знает этого легавого? Лева бесшумно выскользнул в коридор. В смежной с кухней комнате, маленькой и узкой, где сейчас хранился всякий хлам, была крошечная отдушина, позволявшая слышать все, что творится на кухне. Туда и направился Лева. На войне как на войне. Он должен знать, если против него что-то затевается. В комнатушке Лева приник к стене как раз под отдушиной. И вот что он услышал. - Артур, милый, не мучь ты ни себя, ни меня. Варвара говорила, как всегда, мягко, но с ноткой неподдельной боли в голосе. – Прошу тебя, не приходи сюда больше. - А это уж я сам буду решать, куда мне приходить, а куда нет, - хмуро ответил мужчина. - Ну зачем вламываться в чужой дом? - Зачем? Так ты же здесь живешь! – с насмешкой выкрикнул мужчина. - Здесь живет хозяин квартиры, - отчеканила Варвара. - «Хозяин»! – хмыкнул гость, и Лева почувствовал, как в нем закипает ярость. – Я б этого хозяина… Ведьмак чертов! - Ну, тогда же и я ведьма, - кажется, Варвара теряла терпение. – Вот и оставь ты нас в покое! - Ишь ты – «нас»! – Хохотнул мужчина. – Спеться успели, значит? - Никто не спелся. - Рассказывай, добрая сказочница! - А вот так не надо, - сказала Варвара. - Я как его поганую рожу на пороге увидел… Пусть тебя только пальцем тронет – я ему марш колодников устрою! Каббалист проклятый! - Вот как, каббалист не нравится? – теперь Варвара рассердилась по-настоящему – Лева это понял, хотя ее голос оставался ясным и почти спокойным – только слегка дрожал от гнева. – Ну, так не я же его выбирала. Меня сюда под конвоем привели. А ты, друг детства, где был ты, когда меня запирали? Ты же знал, что я не практикующая вербалистка. Знал. И молчал. А я знаю, почему. Тебе выгодно было, чтобы меня заперли. Только ты просчитался – теперь без разрешения Канцлера меня отсюда никто забрать не может. Даже ты. На какое-то время в кухне повисло молчание. - Ты сам во всем виноват, - сказала Варвара. – Так хотя бы имей мужество это признать. И не перекладывай вину ни на меня, ни на Рафальского, ни на Канцлера. И Лева вдруг подумал, что не вынес бы – провалился бы сквозь землю, если бы женщина говорила с ним ТАК. Уж лучше бы она кричала, лучше бы срывалась на визг. Но она говорила спокойно, просто и страшно. Будто обводила себя меловым кругом – не подступишься, хотя и преграды вроде бы нет. И ясно было: если решит уйти – никто и ничто ее не удержит. Какая там пышечка? Сероглазая валькирия. О, Скандинавия! О, боль! В кухне наступила тишина. Первым молчание нарушил мужчина. И Лева не узнал его голоса, таким он был глухим и сломленным. – Варя, я понимаю, тебе нелегко. Ты сердишься, и ты права. Прости. Это из-за меня ты заперта в одной квартире с этим… Ты натура тонкая, ранимая. «Стокгольмский синдром», я же читал… Варвара горько рассмеялась. - Артур, ты сам-то себя слышишь? У меня – «стокгольмский синдром»? Сначала депрессия, теперь синдром. Вы меня, я чувствую, этак в дурку запрете. - Ну да, ты ж у нас умная. Тебе виднее, депрессия или синдром. Это я тридцать лет слюни пускаю, а ты ж на свет родилась сразу доктором наук. Только давай я тебе напомню, кто я и кто он. Я – твой друг, рыжая Варя. Старый, преданный друг. Я люблю тебя еще со школьной скамьи. И день тот проклинаю, когда женился не на тебе. У меня все кувырком, все. Без тебя. А он тебе – никто. Он вообще неблагонадежный. Пока… - в голосе Артура зазвучал металл. – А скажу слово – и завтра из неблагонадежного станет преступником. Хочешь? На сей раз тишина в кухне стала страшной. А потом в этой тишине прозвучал голос Варвары: - Ты не посмеешь. И снова тишина. Леве показалось: он чувствует напряжение и тревогу Артура. Тот, похоже понимал, что ляпнул лишнее. - Артур, - так же спокойно и негромко сказала Варвара, - если вы тронете Рафальского, я отправлюсь следом за Постойко, так и знай. И живи потом с этим, как хочешь. Раздался какой-то шум – кажется, Артур бросился к Варваре. Лева напрягся. - Варя… Варенька… - раздалось за стеной глухое, надрывное бормотание. – Что ты такое говоришь? Лева понял, что гость обнимает Варвару, и его сердце почему-то бешено заколотилось. Кажется, женщина не сопротивлялась. И снова легкий шум. Должно быть, Варвара все-таки высвободилась. - Артур… Тихий, ясный, строгий голос. - Артур, уходи, прошу тебя. А то мне, правда, из окна нырнуть хочется. Дай побыть одной. - Одной – или… - Артур, он живет своей жизнью, я – своей. И ты мне дай жить. Не могу я так больше. Вздох – тихий, полный слез женский вздох. - Хорошо, - глухо сказал Артур. – Хорошо, Варенька. Хорошо. Я уйду. Шаги. - Ты всегда умела держать меня за горло, рыжая Варя, - сказал уже с порога Артур. И вышел. Лева слышал из своей засады, как хлопнула входная дверь. Он долго стоял в полутьме чулана, не в силах выйти туда, на кухню, где плачет женщина. Впервые за много тяжелых дней ему стало страшно. И горько. И… стыдно. И до боли жаль эту мудрую, молчаливую пышечку. Ведь столько раз слышал: только сильный бывает по-настоящему мягким. Только сильный бывает кротким. Дурак, дурак… Когда он, наконец, отважился выбраться из засады, Варя уже не плакала – она спокойно и неторопливо складывала в большой пакет подношения Артура – бутылку виски, банку с икрой, дорогие конфеты, фрукты. Заметив его, попросила спокойно и тихо: - Лева, будь добр, выбрось все это.