"Ну что, казалось бы, слова!"

Я воспитывал чувства в монастыре, Изучал Заратустру и Пуанкаре, Но внезапно святые сменились в раю… «БИ-2» Обитатели карцера надеялись, что теперь все наконец прояснится. Но не тут-то было. Единственная новость, которую принесло с собой утро, были новые узники подвала – еще двое молодых вербалистов: круглолицый увалень Назар и бородач Борис с огромной, как у льва, смоляной гривой – оба из Чернопольського университета. У Назара под глазом наливался фиолетовым огромный синяк; черная футболка Бориса была разорвана на груди, он поминутно прижимал скомканный платок к разбитой губе. Одним словом, Лева со товарищи сразу поняли, что перед ними настоящие бойцы. - Здравствуйте, господа, - сердечно поприветствовал их профессор Крупка. – Добро пожаловать в общество паршивых овец. - Лучше быть паршивой овцой, чем примерным бараном, - эмоционально высказался Борис. – Здравствуйте, профессор. Привет, ребята! Крупку новички знали – он не раз бывал в Чернополье. Профессор представил Леву и Шуру. - Лев Бортник? – округлил глаза Назар, пожимая Леве руку. – Вы сын профессора Бортника? - Внук, - сказал Лева. - Ха, сколько живых классиков в одном подвале, - весело воскликнул Крупка. – Ну что, организуем симпозиум? В тот день их рацион урезали вдвое – наверное, в честь прибытия новичков. - Ребята, вы, часом, не слышали, что нам уготовили? – спросил новых приятелей Шура. - Тайна, покрытая мраком, - развел руками Назар, уплетая скудный обед. – Сцапали два дня назад, рты заткнули, сутки держали в каком-то клоповнике, потом погрузили в фургон, по дороге еще народу насобирали – из Лемберга, из Старкова. Всего человек тридцать. - Да, братцы, и так нас немного, а они и последних угробят, - вздохнул Борис. И снова ночью их погнали на работу. На этот раз к Леве и Шуре присоединились вновь прибывшие, а профессора Крупку, несмотря на его гневные протесты, оставили в подвале. Теперь пленников охраняли семеро жандармов, чтобы в случае бунта быстро усмирить вербалистов. Арестантов отвели в дальний конец двора, вручили им лопаты и велели выкопать яму. Недоумевая, молодые люди взялись за работу. - Интересно, для чего яма-то? Не для нас ли? – мрачно пошутил Борис. - Не беспокойся, паря, не для тебя, - раздался сзади голос надсмотрщика. – Для старикана этого. - Какого старикана? – вытаращился на жандарма Назар. Лева только бросил на охранника недобрый взгляд исподлобья. - Помер ночью тут один. - Кто помер? – спросил Лева. - То ли Яничек, то ли Яричек… - Ярничек, - сказал Лева, с трудом скрывая ненависть. – От чего помер? - Да вроде сердце. - Скоты, - сказал Борис. - Тихо… Тихо… - зашипел Шурик, но жандарм не собирался поднимать шум: ошеломленные новостью, пленники выглядели окончательно сломленными. Теперь-то не будут брыкаться. Молодые люди молча смотрели, как двое жандармов опускают в могилу маленькое, словно детское, тело профессора Ярничека, основателя виднейшей школы вербализма. - Давайте засыпайте, - сказал старший жандарм. – Помер – так помер. И тут не выдержал Шурик. - Это вам что – собака? Проститься с человеком надо – или как? - Молчать! – жандарм положил палец на кнопку пульта. - А ну, убери свою игрушку, - прошипел, выступая вперед, Лева. Его светло-зеленые глаза стали хищными, как у дикого кота. Жандарм невольно подался назад: в зеленоглазом пленнике было что-то пугающее, почти нечеловеческое. - Быдло из нас делать? – наседал Борис. – Не выйдет! - Ага, паре-тройке мы голову раскроить успеем, - Назар поднял тяжелую лопату. - Ладно, черт с вами, - процедил сквозь зубы жандарм. – Завтра поголодаете – будете знать, как демонстрации устраивать. – Он сделал знак своим людям – те быстро окружили арестантов, сгрудившихся возле могилы. Под хмурыми взглядами жандармов вербалисты по очереди подошли к яме. Каждый молча бросил в нее пригоршню земли. - Прощайте, профессор Ярничек, - тихо сказал Шура. – Спасибо за все. Покойтесь с миром. Так же молча они засыпали могилу и вернулись в карцер. Старший жандарм сдержал слово – весь следующий день их морили голодом. Лежа на жестких нарах, Лева думал о том, какой разительный поворот сделала его судьба: из солнечных аудиторий, где пахнет свежестью и старым лаком, из остроумного общества университетских коллег, из уютной дедовской квартиры в старом районе он попал в душный загон для рабов. За эти дни и ночи его одежда порядком испачкалась; на щеках пробилась светлая щетина; сквозь древесный аромат дорогого парфюма все ощутимее проступал запах пота. Лева невесело улыбнулся. Он-то считал себя существом высшего порядка. Только вот оказалось, что порядок устанавливает не он. Его искусство, которое он с таким блеском демонстрировал на конференциях и в аудитории, здесь оказалось бессильным. Уже в первый день они с товарищами попытались материализовать простую отмычку, чтобы снять ошейники, – все напрасно. Где-то рядом был установлен мощнейший блокиратор, разрушающий любое пространственное построение. Значит, их тюремщики хорошо осведомлены о природе вербализации. Лева был почти уверен: их товарищи, проявившие покорность, знают больше. И он не ошибся: на второй день их заточения профессору Крупке, как самому заслуженному среди бунтарей, позволили прогуляться днем вместе с остальными. С прогулки он вернулся бодрый, порозовевший и повеселевший. И принес новости. Хоть и не очень радостные, они все-таки проливали некоторый свет на происходящее. - Значит, так, ребята. Сейчас остальные разрабатывают некую концепцию. Думаю, готовится грандиозная заваруха, и реализовать ее планируют с нашей помощью. Пока что мы с вами отстранены от работы как неблагонадежные, но нас надеются довести до нужной кондиции. Так что в расход пускать точно не собираются. - Невероятно! – воскликнул Шура. – Вам удалось с кем-то поговорить? - Какое там! Нас стерегут, как наложниц в гареме. - Тогда… как же?.. - Телепатию никто не отменял, - лукаво улыбнулся Крупка. Молодые коллеги посмотрели на него с нескрываемым восхищением. Телепатией владели только старейшие, самые опытные и знающие, вербалисты. - А что за концепция-то? – спросил Лева. - Коллега не успел сказать – их загнали в барак. Без зрительного контакта, конечно, заниматься телепатией можно, но это если собеседник в нормальном состоянии, чего о нашей профессуре сказать сейчас нельзя. Все антенны спутаны, - невесело улыбнулся Крупка. После прибытия второй партии вербалистов и той страшной ночи, когда пленники прощались с профессором Ярничеком, Крупка вернулся с прогулки мрачный и непривычно подавленный. - Игра началась всерьез, - сообщил он товарищам. - Натоль отказался с ними сотрудничать, вот и поплатился за это. А списали на сердце. Пленники молчали – они давно обо всем догадались и хорошо понимали, зачем их заставили копать яму: непокорных хотят запугать. Оставалось только гадать, какие еще испытания уготовили им тюремщики. На следующий день, когда они, после ночи, проведенной взаперти, по очереди пытались размяться (одновременно сделать это было невозможно из-за тесноты), во дворе раздались окрики охранников, топот множества ног, сигналы машин, хлопанье дверей. Борис и Назар встали у стены под окошком. Лева, невысокий, но самый ловкий среди пленников, взобрался им на плечи, выглянул наружу. Жандармы загоняли растерянных ученых в фургоны; одни полицейские сами прыгали внутрь вслед за узниками, усаживались рядом на скамьи, держа наперевес карабины; другие с лязгом закрывали двери машин, махали шоферам: «Поезжай!». Фургоны один за другим с ревом вырывались за ворота. - Их увозят, - сказал Лева, спрыгнув на пол. И снова его встретило молчание, за которым угадывалась тревога. Все прояснилось раньше, чем можно было предположить. В тот же день их впервые за все время плена хорошо покормили, потом отвели в душ, разрешили побриться. С наслаждением подставляя тело упругим струям воды, Лева чувствовал, как мало-помалу уходят усталость и апатия. Теперь он снова мог ясно соображать и был полон решимости. Что-то готовилось, он хорошо это понимал и чувствовал в себе злое, смелое напряжение. После душа их заперли, но уже не в подвале, а в том самом бараке, где Лева и Шура собирали койки. - Что бы это значило? – стараясь скрыть тревогу, промолвил Назар. - Похоже, наши акции поднялись… - мрачно заметил Борис. - Не обольщайтесь, - без улыбки ответил Крупка. – Думаю, нас собираются представить хозяевам. Вернее, их приспешникам. До хозяев нас не допустят. - Думаете, нас им передадут? – Назару, видимо, просто нужно было что-то говорить, чтобы развеять тревогу. - Ага, в карты проиграют, - саркастически хмыкнул Борис. Но шутки шутками, а ближе к вечеру все во дворе снова пришло в движение. Носились жандармы; раздавались отрывистые приказы коротышки-«диктатора» (пленники уже знали, что зовут его Цапро, вернее, полковник Цапро). Когда небо в зарешеченном окне налилось предвечерней синевой, издали вновь донесся гул автомобиля. Гул все нарастал, потом громыхнули ворота, совсем рядом запыхтел двигатель. - «К нам приехал… к нам приехал…» - задумчиво проговорил Крупка. В коридоре затопали охранники, и через минуту пленников выгнали во двор, пинками заставили выстроиться в шеренгу перед центральным корпусом – аккуратным двухэтажным зданием с чугунной оградкой палисада. - Сейчас будут смотреть в зубы, - негромко сказал Лева. - И щупать мускулы, - добавил Борис. - Молчать! – рявкнул жандарм, несильно пнув Леву кулаком в живот. Лева медленно перевел на него хмурый взгляд зеленых глаз, и жандарм отчего-то занервничал. - Тихо! – уже не так уверенно протрубил он, стараясь не смотреть на Леву. Но пленников можно было и не школить – они и сами притихли: из корпуса напротив вышел полковник Цапро, за ним – худощавый смуглый мужчина в темных очках. Его голову венчала жесткая, темная, чуть тронутая сединой шевелюра; худая, почти коричневая шея торчала из белого воротничка, как обожженный лесным пожаром древесный корень, и все же, несмотря на темную кожу и худобу, было видно: этот человек облечен властью – значительной и непререкаемой. За ним семенил седоватый и тоже худой старик с прямоугольным докторским чемоданчиком в руке, и замыкали шествие двое молодых санитаров, несшие что-то наподобие складного стола. - Смирно! Молчать! Руки по швам! – заорал издали полковник, и видно было, что он робеет перед гостем и изо всех сил старается это скрыть. За последние дни грубые окрики стали для пленников настолько привычными, что они даже не обратили на них внимания – просто стояли, устало опустив плечи и хмуро поглядывая на подходящего гостя. Поравнявшись с арестантами, тот долго молча разглядывал их. Затем, должно быть, сделав какие-то свои выводы, гость заговорил негромким, довольно приятным и вместе с тем властным голосом: - Господа, позвольте представиться: личный секретарь первого советника Канцлера, Вениамин Полонский. Я рад приветствовать вас от имени правительства и лично первого советника. «Ого, важная птица, - подумал Лева, осторожно обвел взглядом замерших навытяжку жандармов и полковника, потупился, чтобы скрыть раздражение. - Сразу хочу сказать, что понимаю ваше недоверие и ваш протест, - продолжал гость. – Вы, образованные, яркие, успешные люди, вдруг оказываетесь здесь, в условиях, где ваша свободы ограничена. Но, заверяю вас, это вынужденная мера. Я вижу, что передо мной достойные граждане, но ни вы, ни я не можем поручиться за действия некоторых недобросовестных вербалистов, использующих свое искусство во зло. Именно этим обусловлено внедрение государственной программы, призванной контролировать действия вербалистов. Отныне мы будем сотрудничать очень тесно, и вы вполне сможете продолжать свои научные изыскания, хотя, не скрою, вербализм переместится теперь из университетов в тайные ведомства. «Проклятье!» - чуть не прошипел Лева и осторожно бросил взгляд на профессора Крупку. Их глаза встретились. Старый ученый тоже кипел от гнева. Как и остальные. - Хочу вас обрадовать, уже завтра вы сможете вернуться домой, вернее, те из вас, кто живет в столице. Остальным мы предоставим первоклассное жилье. Конечно, ваша свобода будет несколько ограничена, однако взамен мы предлагаем очень выгодные условия: любые продукты, товары, книги – все, что вы пожелаете, будет доставлено вам на дом; два раза в неделю вы сможете выходить в город. Работать вам придется дистанционно, однако вы сможете постоянно коммуницировать друг с другом и с нами. Инструкции вы получите позже, когда окажетесь в более комфортной обстановке. «Плохо дело", - сказал себе Лева. Ему, свободолюбивому, как кот, важно было знать, что он в любой момент может бросить все, уйти, уехать, завалиться в кабак с друзьями или, наоборот, на неделю спрятаться ото всех, читать, смотреть любимое кино, валяться в постели. Теперь же его запирали, да еще так лицемерно, так подло: в дедовской квартире, которая была его маленьким миром, а теперь станет тюрьмой. - Конечно, - продолжал чиновник, - мы вынуждены тщательно контролировать действия вербалистов, поэтому сейчас вам проделают небольшую, совершенно безвредную и безболезненную операцию. По шеренге пленников пробежал мгновенный ток – у каждого мускулы напряглись, слово они готовились к защите. - В тело вам вживят чипы, позволяющие определить ваше местонахождение. Повторяю, чипы совершенно безвредны и не доставляют болезненных ощущений. В случае, если кто-то попытается бежать или самостоятельно удалить чип, соответствующий сигнал немедленно поступит на центральный компьютер Управления. - Вот это кандалы, - прошептал профессор Крупка, но жандармы его не одернули. Лева хмурился и молчал – как и все. - Кроме того, чипы снабжены семантическими детекторами – любые вербализированные концепты, направленные против Канцлера и государства, будут мгновенно отслежены, а действия злоумышленников пресечены. Надеюсь, вам все ясно, господа? Пленники понуро молчали. - Возражений нет? Ничего, кроме возражений, у вербалистов не было, но никто из них не вымолвил и слова – слишком хорошо они знали, чем чреваты возражения. Чиновник отошел в сторону, предоставив полковнику произнести самую неприятную часть речи. - И того… этого… - начал тот, явно огорошенный возложенной на него миссией и присутствием вышестоящего. – Если кто-то один рыпнется… того… проявит несознательность, плохо будет всем. У нас тюрем понастроено. Чиновник поморщился, снова выступил вперед и мягко, но решительно прервал солдафона: - Если вам все ясно, господа, я попрошу вас, уважаемый профессор, возглавить эту группу.