Премьер

       Алёна, перепугавшись до чёртиков, вся побелела — мои слова явно не прошли мимо её чутких ушек. Она совсем оживилась и затрепетала, прикладывая руку к моему лбу в попытках измерить температуру, — будто бы щёк, ладони на которых она держала, было недостаточно. Я лениво сомкнул пальцы на её тонком запястье и увёл руку в сторону, прижимая Алёну вплотную к себе. Провёл носом по её пахнущим Chanel волосам и оставил один тихий поцелуй. Она обвила руками моё тело и уткнулась лицом в грудь, тяжко выдыхая.        — Не стоило мне тебя сюда тащить… В такую погоду. Заболел, вон, небось, а всё из-за меня.        Впервые я чувствовал себя неуютно в её объятиях. Нет, с одной стороны всё было как раньше, и ощущение её лилейных рук на своей пояснице очень успокаивало, но с другой… Она отчего-то не излучала больше ту веявшую солнцем теплоту, родную сердцу. Мне показалось даже сначала, что руки её — ледышки, что своими зубцами впились в кожу, и от этого табун мурашек пробежался по всему мне в неуловимой дрожи.        — Всё хорошо, я не заболел… — еле выдавил я из себя и разорвал объятия, из которых Алёна выпуталась с нежеланием. — Просто, не знаю… Отравился, наверное. Маман давала на обед не совсем свежие голубцы, а сама понимаешь, к чему это может привести, — я пытался шутить, чтобы хоть как-то подуспокоить разволновавшуюся за меня Алёну, ведь она вправду не виновата в том, что мне хреново из-за чёрт знает чего. — Давай домой, правда… — схватившись за живот и театрально изобразив муки на лице, я двинулся к пуфику за верхней одеждой, и Алёна зашагала вслед за мной.        Я помог ей одеться, после чего оделся сам, и мы покинули ДК. Несмотря на приятно щипавший нос мороз, что так и холодил ноздри и горло, свежести и сил я не ощущал совсем. Тянущее к земле чувство безысходности и изнеможения жалило меня в самое сердце, сводя мнимыми судорогами все остальные органы. Ноги не слушались — так и одеревенели, скованные теми же цепями, что и в туалете, отчего передвигал я их с невиданной ранее апатией. Голова пустовала — она ещё там, около открытой кабинки, верещит изнутри тысячами громкоговорителей о неправильности происходящего и о том, что этого болезного тельца там попросту не должно быть. И я вправду не понимал, что приключилось с тем светлым и юным пареньком, коим он показался мне на сцене, раз в туалете мне встретилась его постаревшая и сторчавшаяся копия.        Думаю, острые, угловатые изгибы его хилого тельца, облачённого в слитный, мерцающий блёстками купальник, все торчащие позвонки и все до единой косточки навсегда засядут в моей голове. Такое с ничего не забывается, да и мне опускать это в пучину забвения не особо-то и хотелось. Перед глазами всё ещё стояла эта картина, а под носом прошёлся шлейф свежей рвоты, от которого меня передёрнуло. Взволнованная моим состоянием Алёна всё поглядывала на меня сбоку, сжимая руку в ритм надуманной мелодии, и торопиться не собиралась — знала, что идти быстрее я не могу. Она долго отнекивалась от того, чтобы я провожал её, но я ответил категорично, свернув с тропинки на дорожку, ведущую к её дому. И на полпути к нему я понял, что меня пиздец как тянет обратно в ДК. Словно наваждение захватило весь мой бушующий разум, не оправившийся после такого потрясения, хотя особым потрясением это назвать я не мог — видел вещи и похуже. Но что-то в этом пареньке заставило меня думать о том, что страшнее этого я не знал ничего.        Она затормозила около подъезда, в то время как я смутно осознавал собственное местонахождение. Обняла меня на прощание и посмотрела пристально, жгуче, с волнением, сыпавшим соль на мою разодранную душу. Я криво улыбнулся ей в ответ и оставил холодный, словно вынужденный поцелуй на её лбу, который она еле уловила. Хотела было притянуть меня за шею, чтобы поцеловать как обычно, но опомнилась, заметив мой совсем болезненный вид, в свете белых ламп выглядевший ещё хуже. Обняла ещё раз до сдавленного кряхтения, сорвавшегося с моих губ, кивнула в благодарность за поход в ДК и скрылась в подъезде. Я продолжал пялить в одну точку, совсем не отдавая себе отчёт в том, кто я и что со мной происходит. Медленно сдал назад и чуть вбок, внутренней стороной колена врезаясь в изжившую своё скамейку, отчего сел на неё с громким шлепком. Ссутулился от навалившихся на меня эмоций и полез в карман дрожащей рукой.        Выловил оттуда пачку сигарет «Премьер» и свою счастливую зажигалку. Вытащил одну сигарету, так и не сводя глаз с неизвестной приковавшей к себе точке, закурил. Вкус табака успокаивал, как и дым, циркулировавший по лёгким вместе с уличным воздухом. Я редко курил, но если курил, значит на то была причина и не абы какая, а самая что ни на есть херовая. И на душе было правда паршиво. Я не чувствовал чего-то такого уже давно; с тех самых пор, когда я не пришёл поддержать Муху на стрелу, забитую ему Гогой из параллели, это чувство меня не тревожило. А сейчас словно дохлую кошку съел, и даже этот трупный привкус с кислой гнильцой откуда-то пробился сквозь табачный, отчего я поспешил выкинуть сигарету, не докуренную и до половины. Я поглядел в тёмную даль, мерцавшую окнами домов, и понял, что мне нужно возвращаться домой, иначе мать обзвонит все морги и все больницы, но вот мне позвонить забудет.        На улице было совсем безлюдно, и то было одновременно и благодатью и проклятием. Не хотелось сейчас видеть кого бы то ни было, изображать из себя готового к общению, но и оставаться один на один с разъедающими кислотой голову мыслями тоже. В желудке червями вилась тревога, клокоча с бурлением, и я не понимал этой чёртовой всеобъемлющей дыры, расположившейся подле сердца его тёмным альтер-эго. Закурить снова тянуло зверски, и я, не желая дальше терпеть этот зуд, выудил надломанную сигаретку из захудалой, потрёпанной пачки цвета крови. Мне нравилось прямо сейчас наблюдать за тем, как она лежит в моих пальцах и блестящая упаковка мерцает в свете фонарей. Снег мигал точно так же, так и зазывая остаться здесь, с ним, чтобы замёрзнуть навсегда. В данный момент и вправду думалось о том, что отключись мои чувства по щелчку пальца — стало бы лучше. Терпеть горечь на корне языка нет сил.        Я затянулся несвычно долго, стараясь вдохнуть как можно больше дыма, но от этого только закашлялся до жути громко. И всё же сигарету не убрал — продолжил, игнорируя закружившуюся голову. Хуже мне уже точно не будет, так может хоть стошнит наконец и отпустит… Хорошо будет сейчас прийти домой и свалиться в кровать на чистые простыни, распластаться по всей площади и забыться в мире фантазий. Действительно желалось забыть. Забыть всё, что произошло сегодня, даже этого паренька… Слишком много тараканов у меня от него по черепушке ползают — непорядок. А ползают назойливо, копошась и перебирая своими мелкими лапками до желания разломить череп пополам и выудить всех до единого, а потом передавить ногами. Лишний раз думал о том, что как-то непривычно часто чувствуется во рту звенящая железом кислинка, а потом понимал — оттого, что противно. То ли от себя, то ли от кого ещё…        Сигарета догорела до фильтра, а я догорел до самого основания — сил во мне не осталось.

***

       — Смотри, Димон, план такой, — шептал мне Муха, пока мы сидели на биологии и отсчитывали время до звонка. Шум в лице учительницы, тараторящей тему на фоне, сбивал мысли в кучу. — Сейчас звонок долбит, а мы с тобой опа — и сорвались с места, иначе эти мелкие всё печенье заберут. Я и так вчера без компота остался, и пусть только попробуют, паразиты низкорослые, меня и печенья лишить.        — Ты такой мелочный, Муха, — недовольно отозвался я, не сводя взгляда с часов. — Вот ради борща стоит сломя голову нестись, а печенье твоё — тьфу, тоже мне…        Муха пожал плечами, явно не разделив моих мыслей по данной теме, а стрелки часов тем временем всё приближались к заветным пятнадцати минутам. Я бросил кроткий взгляд на друга, замечая то, как нервно он теребит лямку рюкзака и как его ноги не могут найти покоя — того и гляди, в пляс пустятся под нужную мелодию. Глаза его жадные горели пламенем азарта, пропахшего потом и кровью — если Муха за что-нибудь брался, а уж тем более за штурм столовой ради почётного места за не заплёванным столом, то всегда делал на совесть и по красоте. Мы с ним всякий раз успевали прибежать за пару мгновений до того, как в нашу неказистую столовую ворвётся армада голодных школьников, переживших четыре урока с урчащим животом. Иногда даже получалось пригреть местечко Алёне, часто приходящей позже остальных из-за дел в школьном совете. Но тут как на войне — каждый сам за себя, а мне повезло иметь Муху за пазухой.        Наконец раздался ленивый рёв многострадального звонка, что старше любого в этом кабинете. Нам с Мухой хватило одной секунды, чтобы уже оказаться в дверях, оставив позади целых двадцать три человека, теперь ставших соперниками в гонке на выживание. Выработанная годами техника действий, давно выученная назубок, действовала безотказно и безупречно — здесь главное вовремя рвануть, а дальше всё само образуется. Ветер в волосах и адреналин в крови делали своё дело: я нёсся по коридору с полной довольства лыбой, сверкавшей от уха до уха, а в груди так и трепыхалось птицей подневольной моё сердце, пережившее вчерашние тревоги только с помощью четырёх сигарет и тайно опрокинутой стопки отцовской водки. Сейчас ему нужно что-то лёгкое, такое, как эта стометровка до первого этажа, и я ощущал себя задорным мальцом, играющим в войнушку во дворе днями напролёт с перерывами на еду и сон.        Мы ворвались в ещё запахнутые двери с громким лязгом железа — они стали нам фанфарами и финишной алой лентой. Встреченные бешеными глазами лица работниц столовой веселили — им не впервой видеть нас спустя минуту после звонка, всех красных, но до жути довольных собой. Муха, не сбавляя скорости, ринулся на раздачу, а я только было собрался последовать его примеру, как своими алчущими всё глазами зацепился за знакомые острые плечи. И замер, словно завис — ни туда ни сюда, а внутри трясся зреющий желеобразный гнойник тревоги. Позади меня окончательно распахнулись входные двери, и в них стали проталкиваться желающие отобедать школьники, оставить которых в проигравших я так хотел. Теперь же я хотел только подойти к этому блядскому силуэту, что заставил меня встать, как вкопанный, только для того, чтобы удостовериться, что с ним всё в порядке. Получив несколько ударов по плечам, пояснице и рукам, я всё же вернулся в реальность, поражаясь тому, как много народу успело здесь образоваться. Муха затерялся где-то среди них, считая меня павшим в бою. Похорони меня с почестями.        Я осторожно, словно боясь напугать, двинулся в сторону обедавшей фигуры. Его клетчатая рубашка, что так разъедала глаза своим узором, служила мне несокрушимым ориентиром, и я шагал навстречу ей, не глядя отпихивая всех мельтешащих на пути. Завывшие волком чувства отвращения и интереса сопровождали меня теперь отчётливо и ясно — я чувствовал их холодные и липкие от пота руки в своих, и сколь бы ни хотел разомкнуть, не мог — они просто вросли в них, став одним целым. На шее точно кто-то повесился, утягивая к земле, и оттого казалось, что я в образе Горбуна из Нотр-Дама, вот и выгнулся. Но на деле это было ещё одно гадкое чувство, опознать которое я не мог — но оно не было столь противным, как те, что шли со мной рука об руку, оно пыталось остановить меня, когда те двое вели за собой. И когда я наконец оказался подле него, нутро моё само тягуче заныло — больно вспоминать его блюющим до крутящего органы чувства.        Я коснулся пальцем чужого плеча, вмиг дрогнувшего под ним, будто под невыносимой ношей. Мне довелось наблюдать хладнокровие истинного психопата, с коим паренёк отложил столовые приборы и повернулся ко мне. Точно в душу мне уставились два карих огонька разлитого по стаканам коньяка, и на языке даже почудился его терпкий, едкий привкус. На его лице не дрогнул ни один мускул, в то время как глаза, узнавшие меня, заблестели тревогой, и губы всё же затряслись. Я же не знал, что сказать, — просто был рад, что он в порядке… Или пытается быть в порядке, но главное, что живой. Слова вообще не спрыгивали с языка, а я так и стоял, сгорбившись над слабым и беспомощным школьником. Всё же, если смотреть по габаритам, любому бы показалось, что я просто хочу отнять у него обед, но я… Я, бляха, сам не знаю, чего я хочу в данный момент и зачем вообще докопался до бедного парня.        Тот только повёл бровью в явной насмешке, которую я едва уловил своим заплывшим взглядом. Казалось, что мы так и можем смотреть друг на друга, а я и не был против просто наслаждаться его румяным лицом, выглядевшим совсем живо и кукольно. Тот контраст, что он демонстрировал, выражал явную похвалу, и все три его образа промелькнули в моей голове разными картинками, постепенно сливающимися в одну, сидящую передо мной на удивление ровно и бесстрашно. А с другой стороны — чего это ему меня бояться, может, я шестиклассник-переросток, потерял свои очки и ищу помощи… Ладно, слишком глупо даже для такого идиота, как я. Наш зрительный контакт всё продолжался, а парень ни разу не моргнул. Мне чудилось, что его круглые глаза навыкат прямо сейчас выпрыгнут из глазниц, и глядел он на меня так пристально, что невольно ощущалась укоризненность.        — Э-э-э… Пошли, побазарить надо, — не отдавая себе отчёт в действиях, я сделал одно очень опрометчивое и даже ненужное — схватил его безвинную медную руку, утягивая к выходу.        Тот спокойно повиновался, оставив на столе то, чем обедал, и я украдкой заметил там одну маленькую пластиковую коробочку с зелёным салатом и два стакана воды. Он и так на ветру улетает похлеще воздушного шарика, даже спорить не надо, а ещё и ест, как птичка… Но было в его худобе даже что-то притягательное, — это я понял, пока мы шли, — его довольно удобно тащить за собой, но эта податливость и неконфликтность меня пугали. Типа, ему вообще похуй, что я, какой-то левый бугай в два раза шире него, просто так, без объяснений, потащил чёрт знает куда. У него либо не все дома, либо электрошокер в кармане. И я даже не знаю, какому варианту я буду рад больше. Я привёл его на лестницу, ведущую на закрытую уже как лет семь крышу. Тут никто не шастает и нам не помешает. Только в чём?        Я остановился, выпуская хрупкую руку шедшего за мной, и тот вырвался вперёд, на другую сторону лестничной площадки. Глубоко вздохнул и начал расстёгивать свою рубашку, глядя на меня с полным спокойствием. Точно не все дома. Я тут же вскинул руками, но мозг мой не успел сгенерировать хоть какое-то слово, похожее на человеческое, а потому с губ сорвалось шиканье, которым обычно отгоняют от себя увязавшихся котов или собак. Парень недоуменно остановился. По забегавшим глазам было ясно — он сконфужен и не понимает, что происходит, — ровно, как и я, удивительно. Благодаря моим нечленораздельным звукам план, которому он собрался действовать сейчас, рухнул.        — Вы не собираетесь меня бить? — чёткий тусклый голос проехался по ушам острой бритвой, точно как и то, что он сказал.        — Чего? — пришла моя очередь откровенно охуевать. Я прищурился, сведя брови к переносице, заходил туда-сюда в раздумьях, а затем опёрся спиной о стену. — Нет, ты чё, с дуба рухнул? На кой хуй мне тебя бить? — он неуверенно принялся застёгивать рубашку обратно. Я почувствовал упавшее камнем облегчение, но лучше от этого не стало.        — Ну… А з-зачем тогда мы здесь? Редко кто Вашего телосложения и манеры речи д-действительно хочет со мной поговорить.        Точно. Поговорить — вот зачем я выудил его из столовой. Но только нахуя? У меня нет тем, которые мне пиздец как приспичило с ним обсудить, а выдумывать что-то сейчас будет полным фиаско. А хотя, была одна тема, но её нужно не сразу, иначе не получится. Кто захочет говорить о себе блюющем в явно не лучшем душевном расположении с бухты-барахты?        Я обессиленно скатился вниз по стене и согнул ноги в коленях. Надо зайти с нужной стороны, плавно начать про вчерашнее выступление, а там он сам растреплет всё. Парнишка тем временем просто смотрел на меня, не рыпаясь ни влево, ни вправо, хотя вполне мог дать дёру. Что-то держало его здесь.        — Красиво… танцуешь, — вдруг выдал я на удивление громко, отчего парень вздрогнул, а я, не ожидавший того, что произнесу это вслух, прикусил губу. По его побледневшему лицу стало заметно, что это неприятная тема, а я задел гноящуюся ранку.        — Что… — голос скакнул в чистый тенор от пробившего волнения. — Ч-что мне сделать, чтобы Вы н-никому не рассказали об этом? — парень сложил руки на груди в защите, а я начал понемногу доходить.        — О том, что ты выступаешь в ДК в кружке «Грация»? — я не боялся произносить такое, ведь никого поблизости просто нет. Парень понимал это, но всё же сам предпочитал говорить тише.        — Да, я д-думал, Вы умны и поймёте столь очевидную параллель, — его попытки грубить звучали умильно. Надо научить его материться по-нормальному. И обращение это, на «Вы», окончательно добивало. И не понять, в каком смысле — в хорошем или не очень. — Просто… У меня не очень хорошие отношения с представителями местных з-задир…        С Гогой и его гиенами, что ли? Интересно.        — И мне бы не хотелось, чтобы у н-них появился повод донимать меня чаще обычного. А Вы, насколько мне известно, знакомы с ними и водите дружбу.        И где это он видел меня с этими падальщиками? Ещё интереснее.        — Не опрометчиво ли это — выступать на правах ведущего там, где бывает большая часть школы и билеты откуда отправляются сюда первым делом? И не глупо ли просить потом отдельных личностей об этом молчать? Неосторожно выроненное слово не в той компании может и страну разрушить.        Парень был явно готов к моим вопросам: плечи его расслабились, а руки опустились с груди.        — Премьер. Моя роль ведущего называется премьер. А давайте, всё же, будем честны: никто из им подобных не то что на балет — в ДК не ходит. Им нет н-никакого дела до культурных ценностей, а д-других я не опасаюсь.        Он говорил вполне логичные вещи, и я удивился тому, как смог упустить очевидное: Гога на дух не переносит всё это и никогда бы не сунулся в ДК даже под дулом пистолета. А если он там не покажется, то и его гиены будут на дистанции, иначе получат по морде. Такие правила у этого отморозка.        — Мне осталось жить в таком ритме всего два года, а потом меня и след простынет. Настасья Ильинична обещала мне великое будущее в Петербурге… Поэтому я бы попросил Вас держать с-свой рот на замке о том, что Вы видели меня на сцене.        А о том, что я видел тебя блюющим в туалете, говорить можно?        И почему он просит не говорить только о выступлении? Не помнит того, что было после?        — Пожалуйста, — тон его сменился с мечтательно-уверенного на пришибленный. — Это всё, что у меня осталось и чем я живу.        — Да забей ты, — я поднялся с пола, отряхивая джинсы, но задать всплывший вопрос, вставить который сейчас было бы в тему, не решился — не время. Если он сам его не поднял, то я не буду тянуть клещами. — Я вообще не собирался идти в ДК. Если бы не Алёна, я бы туда ни ногой. Наша встреча — банальная случайность.        Парень смотрел на меня с надеждой, а я не собирался её рушить. Мне нет дела до того, что он занимается балетом, а уж тем более я не стану доносить на него Гоге — никакого резона.        — Но не бойся, ею и останется.