Премьер

       Я поглядел на парня в последний раз, не в силах больше держать здесь по принуждению — он не станет говорить о настолько личных проблемах первому встречному; да и я, если честно, не был уверен в том, что он хотя бы помнит о нашей вчерашней стычке. Развернулся на пятках с шарканьем и стал спускаться; меня, наверное, Муха уже обыскался, как и Алёна, с которой мы обычно видимся в эту перемену.        — Аркадий!.. — вдруг выпалил он, и произнесённое им вонзилось мне в спину семью акутовыми стрелами, проходя едва ли не навылет. Я чуть не полетел вниз по лестнице, потеряв равновесие от этой неожиданности. — Если Вам… интересно, то м-меня зовут Аркадий, — и паренёк оторопел, рдея с каждой секундой всё сильнее.        Обернувшись корпусом, я поглядел на это зажавшееся в угол нечто, и меня пробило колкое желание его защитить. Он страдает от нападок Гоги, но… Мне-то какое дело? Он мне… никто, чтобы я так рвался его спасать. Мы не в детской сказке про принца, дракона и принцессу, заточённую в башне. И принцесса у меня уже есть… Алёна.        — Дима, — бросил я чересчур сухо, отчего Аркадий сразу поменялся в настроениях, а мне стало неловко. Тут же попытался спасти собственное положение и не становиться в глазах этого парнишки настоящей гиеной Вьюгина. — Приятно познакомиться, Аркадий, — его имя спрыгнуло с языка ненавязчиво сладко, а губы мои сжались в полосу, будто я пробовал прямо сейчас какое-то блюдо. Оно было вкусным.        По глазам Аркадия, замерцавшим нескончаемой мириадой звёзд, мне стало понятно: он более чем доволен иметь со мной знакомство. Пусть даже и не показывает этого словами или жестами рук и тела.        — Тогда до следующей случайной встречи, — попрощался он, но с места не сдвинулся — видимо, выжидал, пока лестницу покину я. Выжидал тихо, опустив одну руку, а другую протянув так, чтобы схватить себя за локтевой сгиб, после чего поджал губы — не был уверен в том, что я не передумаю и не кинусь к нему с кулаками.        Меня как-то зацепили эти его слова. В них смешались одновременно и надежда на встречу, и уверенность в том, что она может и не произойти. Я медленно развернулся обратно, чувствуя, как горят мои уши, и стал спускаться по лестнице. Я хотел бы сказать ему «До встречи», но горло словно передавили верёвками, и всё, что я мог — беспомощно кряхтеть, хватая губами воздух. Явно ощущался пристальный взгляд Аркадия, сверлящего мне спину. То ли он настолько в шоке от того, что я не стал его бить, то ли хочет, чтобы я кубарем до первого этажа докатился, пересчитав все ступеньки своим хребтом. Я спускался неторопливо и прислушивался к тому, что происходило позади. Не знаю, отчего, но мне хотелось задержаться. Из-за мучающего вопроса, наверное… Мне стоит забыть о нём, как забыть и об Аркадии, чей жизненный уклад я могу нарушить своим в нём появлением. Всё должно остаться как прежде — нечего вестись на поводу у случайностей.        И только когда я оказался на лестничной площадке второго этажа, сверху послышалось робкое шебуршание, а за ним — скрип ржавых прутьев. Я вмиг перевесился через перила, устремляя взгляд наверх, и заметил глядящего на меня Аркадия. Тот резко шмыгнул назад с глухим стуком, разнёсшимся по опустевшему лестничному пролёту, и я, проведя параллель звука с движением, ощутил ноющую боль в спине. Надеюсь, он там живой останется… Я продолжил спускаться вниз, и с каждым шагом, что я делал, меня всё больше подмывало вернуться. Только непонятно, зачем, если обсуждать нам больше нечего, а стоять в молчании — такое себе удовольствие, сразу начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке. Отвратительное ощущение выпада из привычного уклада реальности и социальной уверенности. Оказавшись на первом этаже, я в последний раз поглядел ввысь, но, не заметив там Аркадия, вышел в коридор, и громкий хлопок дверью служил для него призывом к действию.        Быть честным, видеть сейчас Муху или Алёну мне не особо хотелось. Состояние какое-то подавленное, и я со своей пришибленной миной вряд ли буду для них приятным собеседником или шутом на крайний случай. И мне хотелось сейчас свалить, чтобы остаться один на один с самим собой, — будто прошлой ночи, проведённой в подвешенном состоянии, болтаясь где-то меж бессонницей и здоровым сном, мне не хватило. Только я замешкался, погрузившись в очередные раздумья, как чужая рука в шелестящей ветровке разместилась под подбородком, на шее, сдавливая в удушающем приёме. Я сразу принялся действовать: вдарил локтем по мягкому животу напавшего и, воспользовавшись заминкой, которую тот потратит на то, чтобы сложиться вдвое, извернулся, перехватывая чужую руку за запястье. Скрутил, заставляя развернуться, после чего толкнул в сторону железных скамеек у раздевалки начальной школы и, пригнув к холодному сиденью, придавил спину коленом.        — Хватки я не потерял.        — А я думал, что потерял тебя!.. — театральный всхлип заставил меня улыбнуться, и я отпустил Муху, тут же схватившегося за своё запястье с неудовлетворённым шиканьем. — Ладно, где пропадал, воскресший? Алёнка тебя обыскалась, говорит, вам с ней есть о чём перетереть, — Муха свёл два указательных пальца и потёр ими друг о друга с похотливой улыбкой. Меня пробило невъебенное желание дать ему затрещину.        Я тут же огляделся по сторонам, будто бы мог не заметить Алёну, пришедшую с Мухой. Да и слова, им о ней произнесённые, точно давали повод думать, что её тут нет. Но я всё же вглядывался в чужие лица, словно Алёна материализуется вместо одного из мимо идущих и бросится мне на шею, как делала обычно, а потом я угощу её булочкой, которую успел купить в столовой… Только сегодня я остался ни с чем, потому что предпочёл Аркадия… И сейчас я не чувствовал горестного разочарования, которое бывало в те редкие разы, что я не добивался успеха у буфета. Я чувствовал, что сделал всё правильно, когда удостоверился в том, что Аркадий в порядке, пусть неловкость нашего с ним прощания до сих пор лизала рёбра.        — Где она будет, не сказала? — выдал я как-то обречённо, поняв, что застопорился взглядом на закрытой двери на лестничный пролёт. И чего я там только увидел, что так загляделся? Неужели жду, что он оттуда выйдет?        — Болтала что-то про актовый зал… А ты куда вообще пропал из столовой, ответить можешь? — Муха повторил тактично проигнорированный мною вопрос, и я ощутил себя настоящим ужом на раскалённой сковороде. И завертеться тянуло взаправду, словно под ногами раскидали тлеющие угли.        — Да… Живот что-то прихватило, сам понимаешь, — первое, что пришло мне в голову, оказалось довольно правдоподобной версией сложившихся событий. — А ты печенье достал? Или что-нибудь из этой оперы?        Муха прищурился, оскалился и шагнул назад, застёгивая карманы ветровки. Я понял, что он отхватил то, что хотел, а потому шагнул к нему, и мы так и шли, не сокращая дистанции, ровно до того момента, пока Муха не впечатался спиной в персиковую стену. И только он стал скатываться по ней вниз, чтобы улизнуть из-под руки, как я резко двинул ногой вперёд и расположил колено прямо меж его ног. Побледневший от перспективы получить не лучшие ощущения Муха позволил мне запустить руку в его карман и обиженно отвернулся в сторону. Я быстро нащупал там ещё тёплую булочку и вытянул руку, другой похлопывая Муху по плечу в нескрываемой благодарности. Он этого не оценил — дождался, пока я уберу ногу, а потом тряхнул плечом, будто сбрасывая с себя приставшую букашку.        — Буду должен! — я метнулся снова к двери, только теперь для того, чтобы встретиться с Алёной.        — Ты мне и так уже целый хлебобулочный завод торчишь, Ромео хренов!        Улыбка, растянувшаяся на моём лице, злила Муху. А я специально задержался у двери, будто бы идиот и не знаю, в какую сторону она открывается. Меня забавляло отводить душу, раздражая его мелкими неурядицами и просто глядеть на дёргающийся левый глаз и трясущиеся в желании высказать мне пару ласковых губы. Такой неказистый и коренастый парень, а так смешно дуется… Ладно, нутро моё спокойно, можно наконец сгинуть с его глаз, метавших молнии налево и направо. Я скрылся за дверью и стал взбираться по лестнице, перешагивая по две ступеньки за раз. Сердце трепетало в предвкушении чего-то волнующего, и я даже ощутил это беспокойство, завывшее в желудке. До сих пор думаю, что столкнусь с Аркадием? Как-то много эмоций я уделяю не в то русло…        Поднявшись на второй этаж, я свернул налево и оказался около массивной двери, кои обычно бывают при входе в важные помещения школы. Положил руку на ручку, и холод, опаливший разгорячённые треволнением пальцы, немного отрезвил. Я приподнял другую руку, разглядывая лежащую в пакетике булочку: сегодня с корицей и сахаром, и запах, вновь потащившийся шлейфом, заставил меня сглотнуть заполнившие рот слюни. Я же кроме варёного яйца сегодня ни крошки в рот не положил… И снова ассоциация с Аркадием, который ел грёбаный салат… кстати, а что теперь с его контейнером для еды, который он оставил? Надеюсь, его никто не утащил… Может, пойти проверить и вернуть? Я глядел на булочку и колебался меж двух огней. Одним была солнечная Алёна, которую мне хотелось увидеть, а другим — холодный Аркадий, иногда вспыхивавший ярче сверхновой, которому хотелось помочь.        Я глубоко вздохнул, будто от моего выбора сейчас зависит судьба целой планеты с населением в десять миллиардов человек, а потом всё же надавил на ручку и тихо вошёл в актовый зал. Всё-таки Алёна мне поважнее будет, да и это просто контейнер… Если Аркадий его потеряет и предъявит мне — отдам один из маминых запасов, у неё их на любой цвет радуги, день недели и время года. Со сцены, только я появился в помещении, доносились звуки словесных баталий. Я прильнул к стене и выглянул из-за неё, тут же цепляясь взглядом за Алёну, стоящую прямо у сцены и машущую руками из стороны в сторону. Скоро должно пройти какое-то там важное собрание, и Алёне, как главе школьного совета, поручили подготовить зал и сцену. Заметившая меня рыжая бестия Лизавета, подруга Алёны, что металась туда-сюда вслед за её руками, улыбнулась мне, явно раскусив, что я хочу подойти незаметно, а потому обратилась к Алёне с самым тупым в жизни вопросом.        Выйдя из укрытия, я слегка пригнулся и на цыпочках зашагал к негодующей от глупости заданного ей вопроса Алёне. Мне казалось, что она злится на меня, а оттого пристальный злобный взгляд чувствовался ровно так же, как и её глубокое дыхание. Спустя несколько мгновений я оказался за её спиной и, стремительно подавшись вперёд, крепко ухватил за талию, после чего накренился в противоположную сторону. Завизжавшая от неожиданности Алёна забрыкалась, стала бить меня по рукам, но страх упасть на пол был сильнее испуга от этой внезапности, а потому она дала мне покрутиться на месте пару раз. Вскоре визг сменился на смех, и я отпустил её воздушную фигуру в строгом костюме обратно на пол. Стук каблучков завершил мою миссию удачно, и Алёна повисла на моей шее, целуя в щёку зычно и ярко. Потом отлипла, вспомнив, что тут есть ещё и Лизавета, а я поспешил преподнести ей булочку в качестве извинения за то, что пропустил обед.        — Дима… — она прямо растаяла и того и гляди обмякнет совсем — на пол свалится без чувств. — Моя любимая, вечно не успеваю купить! Сегодня пришла — опять мимо, ну что за невезение? — и принялась кусать жадно, словно не ела последние пару недель. Я глядел на это с непонятным умилением, ощущая в желудке отчётливую пустоту, бурлившую в желании пихнуть в рот хоть что-нибудь. Алёна уловила мой голодный взгляд и чуть закашлялась, до того набив рот до визуальной схожести с хомяком. Протянула кусочек булочки, что остался, мне, и я, будто нехотя, принял его, хотя на самом деле уже давно боролся с желанием съесть всю булочку в одно рыло.        — Ну хоть прямо сейчас в альбом для будущих поколений, — сзади раздался довольно-ехидный голос Лизаветы, и я услышал щелчок фотоаппарата. И правда, эта веснушчатая чертовка стояла на сцене с камерой в руках. Обернувшаяся Алёна тут же заставила её побледнеть: камера школьная, а не личная, и забивать её фото, не касающимися школы, недопустимо. Лизавета тут же вскинула руки в знак полной капитуляции. — Ясно-ясно, камера школьная, бла-бла-бла… Уже удаляю…        Мне всегда было интересно, как такая несносная Лизавета смогла подружиться с флегматичной Алёной. Но они дружили — как говорится, противоположности притягиваются, — и были довольны, а мне другого и не надо было.        — Мне Муха сказал, — я жевал долго, до однообразной безвкусной каши — хотелось получить как можно больше и успокоить желудок. — Что ты меня искала, поговорить там о чём-то…        Алёна тут же вспыхнула, переключившись со школьных дел на свои личные, и меня это удивляло: в её маленькой русой головушке, пахнущей солнцем и Chanel, так уживалась тысяча и одна тема, что она может побеседовать на любую из них даже посреди ночи. Она у меня такая умница… Лизавета, частенько лезшая в наши с Алёной отношения по поводу и без, решила греть свои маленькие ушки, умостившись на притащенном стуле. Алёна предпочла оставить это без изменений, так как в любой экстренной ситуации Лизавета, выступавшая первым помощником, судьёй и палачом в одном лице, должна была знать, что и где произошло. Меня это немного смущало, — всё же в отношениях я с Алёной, а не с Алёной и Лизаветой… но думаю, если бы Алёна собиралась обсуждать что-то совсем личное, то попросила бы подругу удалиться.        — Да, хотела пригласить тебя в новое кафе. Мне его Раиса Сергеевна посоветовала, у неё там племянник работает, обещала скидку… — Алёна вся завертелась в смущении, будто бы приглашала меня на первое свидание, а я наигранно задумался.        — Ну, не знаю, у меня столько дел, столько дел… — я хлопотно вздохнул, почёсывая затылок. — Пропылесосить цветы, помыть ковры, полить посуду… Не думаю, что найдётся место в ежедневнике, — поглядев на свою ладонь, выступавшую в роли книжечки, я свёл брови к переносице. — Но, предполагаю, выкроить время всё же смогу. Во сколько, говоришь, идём?        — В шесть у ларька, — улыбнулась Алёна, хлопнув в ладоши, — а то у меня дел по горло с этой конференцией… — и поглядела на наручные часы, округляя глаза. Я сначала не понял, что к чему, а потом до ушей донёсся предсмертный вой звонка. — Беги давай, у тебя физика в 326, Порфирий Викторович опозданий не любит.        Я быстро поцеловал Алёну в лоб, кольнувший губы неприятным током, а затем пулей выбежал из актового зала. Провёл указательным пальцем сначала по верхней, а затем по нижней и чуть нахмурился — больно пиздец. Показалось даже, что губы онемели, а теперь пульсируют мелкими мурашками. Раньше такого никогда не было… Да что творится?        И только я вылетел к повороту, как навстречу мне показался Аркадий. Не думал, что следующая наша случайная встреча случится столь скоро, но я был рад видеть и его, и зелёный контейнер для еды в костлявых руках, который он прижимал к груди. Наши взгляды пересеклись снова, и я ощутил лёгкий, едва различимый укол в сердце, спустя мгновение переросший в горький, безжалостный укус — в уголке его дрожащих бескровных губ блестела бледно-зелёная жижа. Я сразу понял, что это рвота. Неужели он снова блевал? От чего?        Аркадий задерживаться не спешил — шёл быстро и широко, чуть ссутулившись и всем видом выказывая нездоровье. Едва заметил, что я откровенно пялюсь на его губы, как пугливо отвернулся в порыве вытереть присохший остаток своего скудного обеда. Мне стало не по себе. Внутри желудка начинались беспорядки: жалкий этот кусок булочки, который проглотишь и не заметишь, решительно рвался наружу. Я приложил кулак к губам, боясь уподобиться промчавшемуся мимо Аркадию, и наконец свернул к лестнице, оставив нового знакомого позади. Отчаянно хотелось пялить ему вслед. Но ещё больше мне не хотелось отвечать у доски физику.

***

       Ровно в шесть мы встретились с Алёной у ларька. Названия у него, единственного в городе, не было, и как-то так вышло, что даже в народе его никак не прозвали. И не припомнить, что в нём сбывали… Ещё до моего сознательного возраста прикрыли лавочку по желанию губернатора. Но зато теперь там обосновываются время от времени всякие банды — помещение тёплое и пустое, — жалко только, что ничего из продукции не осталось. И даже Вьюгин со своими гиенами частенько проводят там время вместо того, чтобы быть на уроках.        До того кафе, о котором Алёна говорила, от ларька всего семь минут неспешным прогулочным шагом. Она была счастливая и без умолку болтала о том, как нашей директрисе понравились её решения для конференции, что состоится буквально на неделе. Я не особо разделял её эмоций, ведь меня никоим образом не касаются все эти слёты директоров, или кто там приезжает… Но всё равно радовался, ведь её счастье было поводом для моего. И пусть всё и было так приторно приятно, как обычно, меня всё ещё беспокоил тот поцелуй. Словно это было призывом прекратить или попыткой отвадить… Не знаю, что за бред несу, видимо, с голодухи совсем крыша едет.        Кстати, со школы я так и не успел поесть. Прошло уже грёбаных шесть часов с того момента, как я проглотил булочку, и больше в меня ничего не лезло. Отчего — хуй его знает, но вместе со зверским голодом я понимал: съем хоть крошку — тут же вырвет. А блевать хотелось мало. Но и голодным щеголять не прельщало; может, хоть в кафе полегчает, и я смогу наконец избавиться от урчащего аккомпанемента под курткой. Алёна продолжала болтать как заведённая. Словно всю жизнь молчала и тут вернула голос; скакала с темы на тему, а я делал вид, что слушал — Муха говорит — залог успешных отношений. То-то он один шастает который год.        Наконец мы оказались около приземистого одноэтажного здания серого цвета. Как-то не особо похоже на кафе, но вывеска слепила глаза неоном и рушила все сомнения четырьмя громадными буквами. Алёна пялила на меня так, выглядывая из-за руки, будто бы сама отстроила и организовала — хотя, я не сомневаюсь в том, что может. А мне и нечего было сказать: кафе как кафе, оценить его я могу только по вкусовым критериям и внутреннему убранству. А Алёна продолжала, и огоньки вывески плясали на её лице и в глазах — ну, точно Раиса Сергеевна по мозгам проехала. Пару раз. Катком. И теперь ждёт от Алёны отзыва об обслуживании, и упаси Господь он окажется не одиннадцать из десяти — её племяша Вадим иначе не умеет, а противоположное что значит? Ложь, наглёж и провокация. Я не поведусь.        Алёна подскоком оказалась у двери, вывернувшись из-под моей руки. А я стоял в чувствах смешанных, всё ещё прокручивая собственный поток мыслей. Авангардно и в кучу — точно башка едет с голоду, а потому шмыгнул вперёд семимильным шагом. Дверь открыл, как истинный джентльмен, пропуская даму вперёд, а затем протиснулся сам. Изнутри кафе выглядело намного лучше, чем снаружи, признать надо: светло и по-домашнему уютно, сладкие запахи ненавязчиво щекочут нос и будят аппетит, который у меня, собственно, и не засыпал. И народу там было достаточно: семь столиков из десяти были заняты, а всё знакомые лица. Узнаю прилежность Раисы Сергеевны. Интересно, что она всем им обещала?        — Алёна! — нам навстречу вышел тощий аки спичка Вадим, который выпустился из школы года четыре назад. Оглядел нас с ног до головы и раскинул руки в чистой формальности. — О, вижу, и Корольков забежал…        — Я Королёв, Жабьё ты напыщенное…        Вадим прищурился: он не упускал возможности исковеркать мою фамилию, а я — его. Согласитесь, что фамилия Жабьев так и просится на глупую шутку. Мы недолюбливали друг друга: он постоянно пытался отучить Алёну от дурной привычки под кодовым названием «Дима Королёв». Не вышло.        — А я вам лучший столик придержал. Точнее, тебе, — уточнил он, вновь бросив на меня этот уничтожающий взгляд. Думает, если Алёне уже есть шестнадцать, можно и яйца катить. Ага, сейчас.        Я вскипел и сжал её руку в своей неожиданно сильно, отчего Алёна подскочила на месте с визгом и посмотрела на меня ровно как Вадим. Мне, может, уйти?        И спустя ещё пару бессмысленных фраз и попыток меня задеть Вадим наконец усадил нас на своё лучшее место. По правде сказать, столик действительно находился очень удачно: достаточно далеко от входной двери и достаточно близко к кондиционеру. Не замёрзнуть и не из кожи вон лезть от жары — идеальная золотая середина.        — Раиса Сергеевна не сказала мне, что ты будешь не одна, — он всё ещё плевался ядом с того, что Алёна любит меня, а не его, два года бегающего хвостиком на дистанции, а теперь в открытую. И её обо мне слова его не останавливают. Не был бы он племянником Раисы Сергеевны, я бы ему врезал прямо здесь. — В общем, я приготовил только один поднос с едой, чтобы ты не ждала, а тут вон оно какое дело… Придётся потерпеть, Корольков.        — Он может поесть со мной, я поделюсь, — милосердию Алёны не было предела, но тут бой не на жизнь, а на смерть — личное.        — Нет, я подожду, — отрезал я, продолжая пристально сверлить Вадима, который, казалось, только упивался моим негативом. Чёртов энергетический упырь.        Вадим поставил на стол овальный поднос кремового цвета с довольно приятным составляющим: клубничный коктейль, чизкейк и два шарика ванильного мороженого. Всё, как любит Алёна. Не забыл даже спустя пять лет. Поглядел на меня, мол, утёр мне нос только что, а я недовольно фыркнул, уставившись на одну из фотографий позади Алёны, готовой взорваться от восхищения. Вадим быстро убежал обратно на кухню, и я выдохнул.        — Держись, — Алёна накрыла мою сжатую в кулак ладонь, и меня обожгло колким холодом. Выдернуть захотелось моментально. — Я знаю, в каких вы с Вадимом контрах, но… Не могу же я просто уйти, только появившись, верно? — она чуть впилась ногтями мне в кожу, чтобы я поднял на неё глаза, которые к тому времени спрятал в зеркальной глади стола. Её блестели состраданием. — Мы поедим и больше не появимся тут, обещаю.        — До тех пор, пока Раиса Сергеевна снова не позовёт, ага… — напускной мой пессимизм вмиг растаял за улыбкой. Алёна улыбнулась в ответ, но я уловил в ней какую-то наигранность… Аж передёрнуло.        Пока Алёна охотно уплетала то, что ей предоставил Вадим, я ожидал, поглаживая живот — бушевать начал зверски. Я не мог выпустить из головы того, что Алёна кажется мне какой-то другой, нежели раньше… В одних моментах всё прекрасно, как обычно, как раньше, а в других… Я будто с другим человеком нахожусь. С совсем чужим и неродным, просто выглядящим как она… Жутко и непонятно до спёртого дыхания.        Спустя несколько минут ожидания, что я погрузился в свои заскоки, Вадим притащил мне точно такой же клубничный коктейль и подтаявшее нечто бледно-зелёного цвета, отчего меня окатило ледяной водой — цвет ровно тот же, что и на губах Аркадия сегодня днём.        Ну и ублюдок ты, Жабьев.