Премьер

       Казалось, что время остановилось для меня ровно в то же мгновение, что был произнесён последний звук. И если Аркадий не знал, что скрывалось за столь расплывчатыми словами, смысл в коих может быть многогранным, я — знал, а потому хотел как можно сильнее оттянуть отвратительный момент гадкой лжи. Бедный. Мне хотелось улыбнуться сейчас и сказать, быть может, что он мне нравится, потому как эта новость определённо и рядом не стояла с той, что я собираюсь озвучить. Хотелось сказать, что шучу и никакого «кое-что», что надо рассказать, не существует. И потому я молчал. Аркадий смотрел на меня полными внимания глазами, как дети смотрят на пока странные для них действия взрослых, чтобы в будущем делать так же. Но я надеялся, что Аркадию в будущем не придётся делать то же, что и мне.        Но долго отмалчиваться не получилось.        — Я долго откладывал, потому что не знал, как сказать. В общем, в одно время я довольно много пересекался с Гогой, так, на перемене… И они же меня до сих пор «своим» считают, вот и решили посвятить в дела. Ты заметил, что они перестали тебя донимать?        Аркадий кивнул.        — Это потому, что готовится тотальный пиздец. Дела обстоят так: на Новогоднем балу, во время объявления приза Короля и Королевы, Королём станешь ты. Тебя пригласят на сцену, установят в определённое и давно выверенное место, над которым будет висеть ведро с мукой. Как только зал зарукоплещет во второй раз, ты станешь белее, чем когда-либо был.        Я не стал сразу переходить к сказочному решению проблемы, потому как решил дать Аркадию передохнуть и переварить информацию, чтобы моё алиби уложилось в его голове прочнее прочного и чтобы он точно понял, что я только по глупой привычке Гоги считать меня другом обладаю теперь этой тайной, и что придумал это всё не я, и что участие принимаю только затем, чтобы его спасти. В общем, делаю всё, чтобы не остаться сволочью. Хотя правильнее, мне кажется, было бы рассказать сейчас всё как есть, чтобы, если не примет меня — так и хуй с ним, так и не особо нуждался… Да кому я пизжу? Я нуждаюсь в нём. Не могу и думать, что между нами всё закончится из-за того, что я придурок (хотя чаще всего так всё и заканчивается), а потому молился, что прокатит и не всплывёт.        Теперь, судя по длине тишины, что пронзила этаж, настала очередь Аркадия отмалчиваться и искать слова. Быть может, он и вовсе не хотел ничего не говорить, быть может, он ждал, что я скажу, что всё это шутка, и мне бы и вправду хотелось сейчас улыбнуться и, хлопнув по плечу, сказать, что это выдумка и ничего более, но произнесённое мной было правдой. Отчасти. И я не винил Аркадия в молчании, не винил в ошалевшем взгляде, но то, что он сделал потом, выбило из меня новую воображаемую слезу жалости и отчаяния: Аркадий, всё ещё не проронив ни звука, сел рядом со мной, вложил свою руку в мою и глубоко вздохнул. Я чувствовал, как его трясёт. Он думал, что отделался наконец от всего этого и такого явно не ожидал. Ещё бы.        — И ч-чт-то же м-мне делать? — вдруг обронил он так неуверенно и дребезжа, что во мне что-то треснуло. — Может, я не пойду? Не пойду. Не пойду. И не особо хотел. Не хочу. Не хочу так. Я не хочу.        Он задрожал в едва слышимом плаче. Почувствовал ли я себя ещё большей сволочью?        Вы ещё спрашиваете?        Определённо, блять, да.        Я обнял его. Уткнувшись мне в плечо, Аркадий всеми силами сдерживал рыдания, которые, я был уверен, исходят из ещё не заживших старых ран, появившихся до меня. И рыдания эти опять перелопатят всего его, превратят в то забитое существо, с которым я познакомился чуть больше месяца назад. Я не мог поверить, что такой расклад вызовет в нём столь яркие эмоции, и уже представил, что было бы, расскажи я ему правду о том, как подставил и как пытался выкрутиться, как влюбился и не смог. И как теперь пытаюсь экстренно исправить то, что натворил. Его бы инфаркт хватил. И от этого, если подумать, лучше. Правда, может, и не вскроется, может, после неудачи Гога не захочет докапываться до Аркадия и вообще свалит из школы. Нечего сейчас травмировать.        Поглаживая Аркадия по спине, я принялся говорить.        — Нет. Ты должен быть. Я знаю, как всё исправить. Слушай внимательно: делай вид, что ничего не произошло и ты ни о чём не знаешь. Просто приди на Новогодний бал, иначе они от тебя не отстанут. Когда позовут на сцену — поднимайся, но вот когда наградят — на меня смотри, я за кулисами буду. Подам знак, как ведро будут переворачивать, а ты отскочишь. Всем скажем, что реакция мгновенная, и всё. Дело в шляпе.        Аркадий подозрительно долго не произносил ни звука и даже перестал всхлипывать.        — Слышишь меня?        — Слышу.        — Ну и молодец. Давай. Не кисни, всё клёво будет, я рядом.        — Спасибо. Не знаю, что бы без Вас было.        Быть может, было бы лучше?

***

       С того разговора прошли тянущиеся бесконечностью два дня. Всё шло своим чередом, более-менее устаканившийся план действий был отрепетирован с невиданной блистательностью, Аркадий был натренирован на целых три знака от меня, готовые оповестить его о том, что ведро с мукой вот-вот опустошится прямо на голову. Ему до сих пор не верилось, что такое вообще когда-либо могло произойти с ним, но я постоянно находился подле и говорил, что всё будет хорошо. И себя в этом пытался уверить. Действительно хотелось, чтобы всё прошло так, как мне думалось, чтобы идеально и комар носа не подточит. Но всегда и везде есть эти злоебучие подводные камни, выловить и устранить которые нам удалось, и всё же…        Единственной нерешённой проблемой оставалась реакция Аркадия на зрительный зал. Он говорил мне, что у его организма может произойти очень странная реакция на десятки глаз. А случиться может всё: от ступора до истерики, тут как случай подвернётся, и уверенно себя чувствует он только на сцене в нашем ДК. Я надеялся, что всё пройдёт гладко, а Аркадий продолжал утверждать, что нервы так шалить будут, что сам волей-неволей отскочит. Но если бы не знал — не отскочил бы, а потому продолжал меня благодарить. Мне было неловко всё это слышать. Неловко не потому, что я весь из себя такой святой и не люблю слова приятные из скромности, а потому что понимал, что из-за меня началось и не за что тут благодарить. Радовало одно: Аркадий до сих пор не догадывался об истинной моей роли в шоу.        Что же детальнее до меня, то я практически не спал и не ел. Меня терроризировала жалость, обгладывала ненависть и пинала ногами влюблённость. Эти три чувства, смешавшиеся в ядерную бомбу массового поражения, так действовали на меня, что чудилось, будто в своей жизни я ничего другого и не чувствовал. И так чётко, так явно, будто сейчас стошнит. Смотреть на себя не мог, потому что ублюдок, на него — люблю и не могу сделать больно. А принуждён. По собственной блядской трусости. Идиота кусок. Я никогда раньше себя так не ненавидел, как в те два дня, что прошли между нашим разговором и сегодняшним. Быть может, судьба у меня такая? Но за что она меня так укусила? Бешеная тварь. Но кто же знал, что я в него влюблюсь? Да даже если бы не влюбился — низко как-то.        И это не давало покоя. Вообще. Ни на минуту я не переставал думать о том, что случится совсем скоро, о том, как меня будет колдоёбить, как я буду ненавидеть себя ещё сильнее с каждой секундой Новогоднего бала. И я надеялся, что после того, как всё обойдётся, меня отпустит. Я наконец смогу спокойно вдохнуть, перестану слышать чавканье и клацанье свиных челюстей, обладатели коих так удобно впились мне в самую глотку. Мне казалось, что я чувствую грёбаные зубы на коже, и как куски плоти отрывают от тела. Но я считал это вполне приемлемым и не спешил избавляться. Это мне в наказание, я это заслужил. Мне это за мою трусливость воздалось. Наградила жизнь, как г-рится, по самое не балуй. Лучше бы просто по ебалу дала.        Я даже думал притвориться больным и никуда не идти — настолько не хотел всего этого. Готов был хоть в больницу под капельницу или аппендицит вырезать, но в школе не появиться. И всё же не мог — не по-пацански это. А потому стоял сейчас напротив ростового зеркала и смотрел на себя в том самом костюме, что мать обещала напялить на меня на свадьбу. Я не нравился себе. То ли в костюме, то ли на фоне и без того не лучших чувств. Принял решение переодеться — форма-то свободная, а костюм ещё на Витьку напяливать, оставлю в лучшем виде, в котором только могу. Оделся, как обычно: футболка, кофта, джинсы. Универсально и удобно. Прошмыгнул в коридор, пока мать не заметила смену стиля, надел куртку с обувью и стал спускаться.        Мы с Аркадием договорились встретиться у его подъезда и вместе пойти на бал. Сегодняшний школьный день был сокращённым в честь наступающих праздников и конца четверти, и я уже собирался было не пойти, но пошёл только ради Аркадия, который старается появляться в школе максимальное количество дней за исключением тех, когда болеет или выступает. А таких дней до чёртиков много, так что в школе он даже в сорокаградусные морозы. А мне просто хотелось быть рядом в, может быть, последние моменты в моей жизни. Я не исключал того, что всё между нами может обрушиться после сегодняшнего бала, а там я и в Москву уеду… Так что пытался насытиться по-максимуму и знал точно, что признаваться в чувствах надо как можно скорее.        На давно потемневшей улице было малолюдно, но я периодически встречал идущих в школу на Новогодний бал и, быть честным, боялся встретить Алёну. А ещё Вадима. Но сто процентов знал, что оба будут на празднестве. Несмотря на это, не переставал верить, что наши с ними пути не пересекутся и этот вечер я не проведу меж молотом и наковальней. Хотя куда там: с одной стороны Гога, с другой — Аркадий, и у обоих своя правда, обоим надо угодить, чтобы не потерять. И если порвать с Гогой я был готов и даже рад, то вот прощаться с Аркадием раньше времени не прельщало совсем. Я закурил, остановившись у подъезда, стал вперять в беззвёздное небо. Сегодня решится всё, сегодня я узнаю, останусь ли с носом или утащу всё же супер-приз.        — Здравствуйте, — вдруг напрыгнул на меня Аркадий. Я, забывшийся в мыслях, даже не сразу его поймал. Но всё же обнял. — Давно стоите?        — Кхе… — откашлялся я, выкидывая окурок. — Нет. Приятно иногда ждать, когда такое на десерт.        — В каком это…?        Я улыбнулся.        — Забей. Идём?        Аркадий кивнул, хватая меня за руку, и мы пошли. Мне, привыкшему уже к тому, чтобы ходить с ним за руку, вдруг вспомнился первый раз, когда Аркадий словно случайно попытался переплести наши пальцы. Тогда я спас его от Гоги, подрался с Саньком, Лёхой и Михой, тогда впервые увидел, как он рыдает, как держит балетки в дрожащих руках, как вытирает мне кровь с лица, как заботливо смотрит. Мне казалось, что я помню всё, что было между нами. И я так боялся сейчас потерять всё это и боялся сильнее, чем когда бы то ни было раньше, потому как до возможного конца рукой подать, что сжимал кисть Аркадия так, словно он вот-вот испарится. Я уже говорил себе, что перед смертью не надышишься, но лёгкие отчаянно требовали больше.        Спустя десять минут мы оказались в школе. И, будто услышав мои молитвы, небо послало мне встречу с Алёной, которая была, как председатель совета, организатором праздника. Мы лишь перекинулись взглядами и разошлись. Говорить мне, несмотря на оставшиеся хорошими отношения, с ней не хотелось. Странно, что Вадим по пятам не следовал. Да и похуй. Не о том пекусь. Пройдя к раздевалке, коя была общая для всех, мы с Аркадием оставили вещи и прошли к актовому залу. Судя по песням, доносившимся со второго этажа, вечеринка в самом разгаре. Украшения, развешанные по школе, радовали глаз и настраивали на нужный новогодний лад. Актовый зал, в который мы вошли, сверкал яркими цветами и бликами диско-шара. Толпившиеся люди уже танцевали под энергичную музыку.        Столы, расставленные у стен, были завалены выпечкой, поставщиком коей, я уверен, выступил Вадим. Стояли и бутылки разнообразных соков и газировок, в вазочках лежали мандарины. Мы с Аркадием тут же расположились у одного из столов. Танцевать мне не хотелось — я был на нервах, а Аркадия никто и не приглашал. За время, что мы стояли, ко мне подошли пять девчонок, и на каждую из них Аркадий смотрел так, словно готов вгрызться в лицо от ревности. Может, мне всё же стоит рассказать ему о чём-то сейчас? О Москве или о влюблённости. Пока время есть. Пока он меня слушает. Не знаю. И язык не поворачивается, и воли нет. Так душно и гадко, и сердце ноет, потому как знает, что всё — финита ля комедия. Только вот не комедия нихуя.        Я постоянно смотрел на сцену. Где-то там, под потолком, уже расположилось ведро (а может, и не одно) с мукой. Аркадий, осушивший уже десятый стакан с соком, старался мне не уподобляться. Но всё же было заметно, как он стрессует и как старается всем видом этого не показывать. Я снова взял его за руку, и меня будто окатило ледяной водой от взгляда, коим Аркадий одарил меня: полная безысходность и всепоглощающий страх. Бедный мой. Как бы я хотел уберечь тебя от этого всего. Даже смешно немного было от контраста песен и наших настроений. Хотелось чего-то меланхоличнее и чтобы дождь за окном, и чтобы слёзы по щекам… И тут, внезапно и к моему удивлению, заиграл самый настоящий медляк. Я отпустил руку Аркадия и отошёл на шаг назад, чтобы одну свою положить на бок, а другую протянуть ему. Не знаю, что на меня нашло, но я чувствовал, что обязан это сделать.        — Потанцуем? — чуть наклонился вперёд, чтобы выказывать максимальную учтивость.        — В-вы чего?! — вмиг вспыхнул Аркадий. — Вас же столько девушек приглашали красивых!        — А я с тобой хочу. Нельзя?        — М-можно…        Аркадий неуверенно положил свою кисть на мою, и я притянул его к себе, приобнимая за талию и беря на себя роль ведущего. Аркадий прижался ко мне, и я чувствовал, как быстро бьётся его сердце, как сбивается дыхание, и, буду честным, я ощущал тот же шквал. Ощущение нескончаемой радости, взыгравшее во мне сейчас, перебило всё ощущение безысходности, что крыло меня уже трое суток. Мы плавно вальсировали у стены, не желая выходить на всеобщее обозрение, ибо наверняка мало кто положительно встретит тот факт, что два парня танцуют; и именно сейчас чувствовалась эта интимность между нами, когда можно выложить все свои страхи и переживания, не боясь, что тебя не поддержат. Та же обстановка была между нами в день смерти Настасьи Ильиничны, и я вспомнил о том, что Аркадий излил мне тогда душу. И понял, что тоже обязан. Хоть о чём-то.        — Вы брошку мою надели, — опередил меня Аркадий в желании начать диалог.        — Надел…        — Это очень мило, — он опять прижался ко мне.        — Слушай, я… — глубокий вдох. — Я в Москву в конце года уезжаю, — Аркадий вздрогнул, словно его пронзила стрела. — Решено и типа обжалованию не подлежит. Но ты там, если хочешь… Короче, могу с собой забрать. Как-нибудь, как устроюсь.        Аркадий молча уткнулся мне в плечо. Я и не ждал, что он с ходу даст мне ответ. Медляк стал утихать, на первый план вышли шуршащие звуки проверки микрофона, и я понял, что началось. Быстро напомнил Аркадию план действий и, обернувшись к сцене, тут же увидел стоящего там Гогу. Он зазывающе кивнул мне, мол, ничего не забыл? Я отпустил Аркадия и зашагал к сцене. Казалось, что земля уходит из-под ног, а я просто-напросто готов упасть в обморок. На сцене уже стояли ведущие, к удивлению не Алёна и Вадим, за кулисами меня ждал Гога. Мне было интересно, как он добился размещения ведра под потолком, но спрашивать об этом не хотелось. Что есть — то есть и чёрт с ним. Главное, чтобы гладко прошло.        Назвали имена. Сердце ёкнуло на имени Аркадия. Толпа заверещала, свет прожекторов направился на сцену. Я жадно смотрел на то, как из зала на сцену поднимается Аркадий, как озирается на меня, как дрожит, и меня пожирало очевидное чувство встать на его место. Гога, тоже наблюдавший за всем, вручил мне в руки верёвку от ведра под потолком, и, хлопнув по спине, потёр руки. Ублюдок. Господи, какой же он, мать твою, ублюдок. Лучше бы я тогда по ебалу получил, чем сейчас тут стоял. Королева бала тоже оказалась на сцене, и я попытался привлечь внимание Аркадия, потому как всё начиналось — Гога стал пихать меня в плечо, мол, пора, а я всё кашлял и свистел, тряс руками, лишь бы Аркадий обернулся.        Но он стоял столбом. Его словно парализовало, сковало по рукам и ногам и вовсе в летаргический сон отправило. Видать, привыкший к сцене организм решил взбунтоваться, потому как сцена вовсе не та, к которой адаптировался. Гога негодовал, я отчаянно играл дурака и делал вид, что там что-то застряло. Стал свистеть чаще и громче, будто уподобляясь толпе и от радости, но на деле меня готов был разодрать в клочья страх, что мне вправду придётся сделать это — отпустить верёвку, а вместе с ней разрушить все наши с Аркадием отношения. Гога начал выходить из себя и прикрикивал на меня, а я, не сбавляя натяжения, дёргал верёвку, будто и правда что-то мешается, строил полное непонимание и недовольство, надеясь, что Аркадий успеет уйти. Но Гога ждать был не намерен.        Он оттолкнул меня, хватаясь за верёвку, а я, еле устоявший на ногах, почувствовал невиданный ранее прилив адреналина, ударивший в голову наравне с нескрываемым ужасом, и только увидел, что Вьюгин собирается отпустить верёвку, как кинулся к Аркадию через всю сцену. Счёт шёл на мгновения: я либо успеваю сбить его с ног и принять удар на себя, либо принимаю полное поражение. Хотелось верить, что я успею. Онемевшие от тревожных эмоций конечности едва ли слушались меня, и я было думал, что не успел, как врезался наконец в Аркадия и спустя секунду на меня высыпалось целое ведро муки. До того рукоплескавшая толпа разом умолкла. Отскочивший назад Аркадий протёр глаза и посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, понимая, что всё позади, но сзади вылетел весь красный Вьюгин.        — Какого хуя?! — взревел он. — Ты чё творишь?! Чё, совесть взыграла?! Не ты ли, Димон, предложил эту байду в обмен на неприкосновенность лошка?! Не ты ли нам всё выложил? Чё, кинуть решил, чтобы святым выглядеть?!        С каждым словом, произносимым Гогой, сердце моё ухало всё ниже и ниже, а глаза Аркадия круглели и наполнялись слезами. Сидя на полу, я попытался было поползти к Аркадию, но тот отпихнул меня ногой и, вскочив с пола, убежал со сцены. Гога продолжал верещать и махать руками, когда я встал на ноги. Отряхнулся, словно меня ничего теперь не заботило, когда на деле чувствовал невероятную пустоту и боль, откашлялся и, замахнувшись, ударил Гогу по лицу. Он сложился вдвое, толпа в зале ахнула от шока, а я нагнулся к Вьюгину. Схватил его за волосы, вымещая в этом действии всю скопившуюся к нему ненависть, обросшую и ненавистью к себе, а затем процедил так низко и грубо, как только мог:        — Ещё раз, блять, ты хоть подумаешь о том, чтобы до него доебаться — я тебя в порошок сотру и в ведро ссыплю.        — Чё за хуйня? — шипел Гога. Я лишь сильнее тряхнул его.        — Тебе ясно?        — Ясно…        Я отшваркнул его от себя с самой сильной злобой, что закипала сейчас во мне, а затем, оглядевшись на ошарашенных, кинулся вдогонку Аркадию. Мне казалось, что прошла вечность с того момента, как он драпанул, но нет — от силы минута. Я не мог поверить, что всё так обернулось, не мог осознать до конца, что всё всё-таки всплыло. Внутри меня был настоящий ураган из разнообразных эмоций, охарактеризовать ни одну из которых я не мог. Была непонятная и сумбурная, а главное невыносимая каша, от которой резало горло слезами, от которой хотелось удавиться. Я выбежал из зала, оглядываясь по сторонам, и увидел, что Аркадий бежит к лестнице, а затем метнулся за ним. Только догнал, хватая за запястье, как он стал брыкаться, чтобы выудить свою руку из моей. Но мне всё же удалось его остановить.        Взглянул в лицо: зарёванное, красное, опухшее — больно. До ужаса. Сердце сжалось вмиг. Захотелось обнять, вытереть слёзы, прижать посильнее и сказать, что всё будет хорошо. Но надо было не этого — только правда может спасти то, во что я вляпался. Как говорится: спасение утопающих — дело самих утопающих.        — Послушай… Да, напиздел, да, так, но потому что боялся! Я не думал, что всё так будет!        Аркадий продолжил брыкаться и стал своей рукой расцеплять сомкнутые на запястье пальцы. Я лишь сильнее сжал его, на что тут же отпустил — я, чёрт возьми, снова сделал ему больно.        — Но я не хотел! Я не знал, что стану чувствовать к тебе что-то!        Аркадий потёр больное запястье и шмыгнул носом.        — Я тоже стал чувствовать к Вам что-то, — и тут моё сердце замерло. — Обиду, Дмитрий Юрьевич, обиду.        Эти слова пронзили меня насквозь, и я чуть было не свалился на пол от подкосившихся ног; по внутренней стороне коленей словно вдарили со страшной силой. И пока я стоял, пытаясь оправиться от слов, Аркадий успел скрыться на лестнице, а позади меня образовалась приличная толпа зевак, прибежавших на запах конфликта и эмоций. Я обернулся на них.        — Хули смотрите?! — слова эхом отскочили от стен. — Разбрелись, блять, нехуй тут! Ещё бы попкорн притащили…        И бросился опять вдогонку. Мне казалось, что я свалюсь в беспамятство от нехватки кислорода, казалось, что окочурюсь прямо тут, но я точно знал, что обязан поговорить с ним. Даже если от этого ничего не изменится я должен выложить всё как есть. Стал подниматься по лестнице на четвёртый этаж — знал, что он там будет, он там всегда в одиночестве. Идти одновременно и тянуло и нет. Я был уверен, что слушать меня он не захочет, но почему-то надеялся, что всё будет иначе. Я надеялся, потому что понимал, как сильно люблю его и как боюсь потерять. Я не хотел и не хочу снова возвращать его в то забитое состояние, но успешно сделал это, успешно внушил ему опять, что никому доверять нельзя. И всё поднимался по лестнице налитыми свинцом ногами.        Он сидел у стены. Обняв икры, плакал в колени. Совсем не обратил внимания, что я пришёл, а я содрогнулся. Меня словно опять стали душить невидимые руки, впиваясь в кожу ногтями. Опять стало жутко дурно до желания блевать. Я кое-как подошёл ближе и уселся на достаточном расстоянии, показывая, что просто хочу поговорить и трогать не буду. Так одновременно обидно и смешно: всего минут десять назад мы танцевали, прижавшись друг к другу, души друг в друге не чаяли, а теперь сидим по углам на расстоянии трёх метров, оба опустошены внутри и ненавидим меня. В горле словно лопнуло стекло — говорить не хотелось, потому что цвела явная уверенность в том, что будет больно. Но я должен просто рассказать как есть. Не оправдывать себя.        — Ты можешь уйти, если не хочешь слушать меня сейчас, я всё пойму. Но я чувствую, что обязан начать с самого начала. Я не прошу тебя понять меня, потому что понимаю, что и кому совершил. Ты в полном праве меня ненавидеть, но я бы попросил дослушать. Это последняя моя просьба.        — Я слушаю, — отчеканил Аркадий, не поднимая головы, и впервые я слышал его голос таким металлическим.        — Всё началось в ноябре. Мы с Алёной тогда пришли в ДК, а я там тебя увидел. Не понял, что почувствовал, но к Алёне стал остывать. Потом в школе встретил — поближе с тобой познакомился, понял натуру, стал сопереживать. Там и драка случилась, в которой я тебя защитил, после неё всё и закрутилось. Меня прижали за твою защиту, а я вместо того, чтобы отстоять твою неприкосновенность, побоялся разбитого ебала и сказал, что вообще не собирался с тобой дружить (хотя с самого начала был в этом уверен), что я на стороне Гоги и готовлюсь над тобой издеваться. Меня это не особо заботило, пока мы не стали проводить с тобой больше времени. Я смог прочувствовать, какой ты, и странные мысли стали захлёстывать меня всё чаще. Мы расстались с Алёной. Помнишь, ты говорил, что из-за тебя? Так вот — отчасти. Я остыл к ней, потому что полюбил тебя. Такого худого и ломаного, но странно-родного. Я нашёл в тебе себя, которого хочется защитить. И потому принял решение извернуться сильнее, что будто я вообще не при делах, чтобы тебя не потерять. Всё пошло немного не по плану. Но ты не волнуйся, я не стану к тебе лезть — в конце года свалю отсюда, и ты меня больше не увидишь. Как-то так всё.        Аркадий молчал. Долго и мучительно. Я и не ждал другой реакции на такой ком, что уронил ему на голову. Я не был уверен в том, что он простит меня, что мы снова начнём общаться, а чувства окажутся взаимными. Но мне хотелось верить. Хотя я бы себе вмазал. Знатно и не раз. Может, разрешить ему меня побить? Я стал заламывать руки от гнетущей тишины. Ну же, скажи хоть слово, не оставляй в подвешенном состоянии — это ещё хуже, чем если бы ты ушёл… Меня распирало изнутри от цветастого букета эмоций, что взращен был заботливыми руками переживаний и страхов, вскормленный обидой и болью, обласканный ненавистью и злобой; в данную минуту мне хотелось всего: и рыдать, и смеяться, и злиться, и убиться. Но больше всего хотелось услышать…        — Я Вас прощаю.        Мне послышалось?        — Чего?        Аркадий придвинулся ко мне ближе.        — Я прощаю. Вас. Я.        Я повернул на него голову и тут же почувствовал чужие губы на своих. Я почувствовал наяву то, что мне даже не снилось, — взорвавшееся сладкое облако осыпалось конфетти, залечивая раны и ссадины. Теплота свила гнёздышко под сердцем, страсть — внизу живота, всё так завертелось и завыло, что я забыл самого себя. Казалось, что всё это так не к месту и неправильно, что чудилось, будто кошмар, будто всё обернётся сейчас тем, чем не является. Мне не хотелось этого, и я развернулся удобнее, хватая Аркадия за плечи. Целовался он неумело, но так чувственно, что я терял землю из-под задницы. Мерещилось, что я парю в невесомости от невероятности того, что чувствую, реальность казалась мне удачной симуляцией, и увядшая любовь моя к Аркадию дала новые, чистые и невинные бутоны. Я не верил, что он мало того, что поверил мне на слово, так ещё и, кажись, в чувствах признался.        От корявости поцелуя трудно было продохнуть и пришлось его разорвать. Я глядел на Аркадия, на его круглое лицо и всё ещё видел в нём ту обиду, о которой он и говорил мне. Но сейчас на её фоне показывалось что-то новое, но относительно и только в данной ситуации новое — любовь; та самая, которую я умудрился заметить во взгляде ещё давно, но не сумел квалифицировать как любовь. Я думал, что он смотрел так на всех, кто не обижает его, но только сейчас понял, что он смотрел так на меня одного. Сердцу не было покоя, я вмиг позабыл всё, осталась только вселенская любовь моя к Аркадию. Не существовало ничего: ни этажа, ни школы, ни бала, ни размолвки. Я просто был счастлив и не мог в это поверить. Не мог осознать до конца, что так сложилось, но отчётливо был на седьмом небе. Я обнял Аркадия, чувствуя, как по моим щекам текут слёзы радости.        — Позаботьтесь обо мне и не сделайте так, чтобы это повторилось.        — Чёрт, я обещаю! Я обещаю, что не заставлю тебя плакать. Это первый и последний раз.        — Не надо стольких слов. Я верю Вам, — я почувствовал, как он улыбается, и всё ещё не мог совладать с эмоциями.        Он простил меня после всего этого. Я обязан теперь, когда Аркадий верит мне и надеется, не допустить той же ошибки. Она станет фатальной.        — И ещё, Дима… — нарушил молчание Аркадий — Я с радостью перееду с Вами в Москву.