Премьер

Восемь месяцев спустя

       Шум перрона, дымная завеса рычащих поездов. В душе — странная, но вполне объяснимая пустота, сжирающая всё, но изрыгающая чувства новые, сильные, значимые. В глазах — слёзы, которые не сморгнуть и не выдавить из себя; они словно вот-вот польются рекой, но на самом деле — где-то там, вдали, на задворках изнывающего ощущения приближающегося одиночества и желания вернуться. Ещё не уехал, а уже так тянет обратно. Уже хочется уйти отсюда, вернуться в дом, пахнущий родным детством, пахнущий счастливым солнцем и ребяческой беспечностью. Хочется просыпаться каждый раз там же, видеть всё те же лица, приевшиеся и даже надоевшие, но такие близкие и запавшие в душу. Хочется слышать их голоса, видеть взгляды, чувствовать касания и присутствие рядом вечно.        Я кинул последний взгляд на свою семью, стоящую у будто курящего поезда, и закурил сам. Аркадий, стоящий напротив молча, сложил руки в замок на груди. Эти восемь месяцев, что мы провели вместе, стали лучшим временем для нас обоих. С Гогой после того случая на Новогоднем балу церемониться перестали — выгнали к чертям собачьим, он перешёл в ПТУ в соседнем городе, теперь учится на столярного мастера. Аркадия, само собой, донимать перестали. Мы с ним очень сблизились после той ссоры, стали уважать друг друга ещё сильнее и вовсе не скрываем ничего даже самого незначительного. В наших отношениях главенствовала и царила политика честности, пренебрежение которой могло бы всё разрушить. Я был счастлив, что он остался со мной, и дорожил им до самого последнего нашего вечера, который мы провели вместе.        С моим отъездом в Москву Аркадий смирялся долго. Пусть и не показывал, что не хочет оставаться один, никогда не перечил. Но стоило только хоть как-то упомянуть или напомнить о скоротечности времени — блестящая пелена слёз в глазах, дрожащие губы и моё сердце в клочья. Я старался каждый раз дополнять, что обязательно вернусь, как только смогу, что буду приезжать на каникулах, а после обучения и вовсе заберу с собой, если он сам не поступит куда-нибудь раньше. А потом я его обнимал, целовал, всеми силами показывал, что ещё рядом, и эти моменты в полутьме и интимных потёмках, наполненных душной страстью, запомнились мне больше всего. Я определённо буду скучать по его тонким, алебастровым пальцам на своих тяжких и широких руках, щетинистом лице; буду скучать по робким губам на своих. Буду скучать по славным, сдавленным, но чувственным речам. Я буду скучать по Аркадию.        В «Арлекине» Аркадия приняли лучше некуда, и успехов за эти восемь месяцев он добился немало. Стал увереннее в себе, стал лучше контролировать эмоции, стал воспринимать себя как-то иначе и пусть и до сих пор нуждался в моей заботе, умел о ней попросить, когда прижало, а не отмалчивался, стиснув зубы. Я был рад и тому, что он понемногу стал цвести, стал набирать вес и полностью отказался от таблеток. Его мама, женщина, ставшая и моей матерью тоже, благодарила меня всякий раз, что видела; я замечал, как она чахла, как серела её кожа, как мутнели глаза, и ещё чётче назревал во мне страх уезжать. Как-то она сказала мне, что чувствует скорый конец. Аркадия, слава Богу, рядом не было (а иначе она бы не заговорила), и я действительно еле-еле сдерживал слёзы, готовые литься рекой. В нашу последнюю встречу она сказала мне, что в другом городе у Аркадия есть бабушка и она его не оставит. Я надеялся, что ей не придётся ехать в Залещинск.        Алёна и Вадим проводили меня на удивление слезливо. Вадим вправду пустил скупую мужскую, а потом скрылся в кухне кафе, вынося лучшие его капкейки с малиновым сиропом и глазурью, — он решил проводить меня, что называется, со вкусом. Капкейки, буду честен, стоят своей цены, и лучше них я ничего не пробовал. Его радушие и эмоции меня обескуражили, и казалось, что это совсем не тот Вадим, которого я знаю. Алёна долго меня обнимала, наверное, она была даже рада, что не ей сейчас приходится оставаться одной. Влюблённая в Вадима, Алёна цвела: стала ярче, стала улыбаться намного чаще, а я тому был только доволен. Я всегда желал ей только счастья, и если уж она нашла его не в моей партии, то так тому и быть. Вадим тоже классный и вовсе не тупой сухарь — в этом я убедился за тот короткий летний вечер, проведённый в кафе. Я чувствовал себя словно на своём месте и со своими людьми.        Мы с Аркадием так и стояли — молча, глядя в мощёный камнем пол. Я докурил, и чудилось, что обволокший горло табачный дым не давал мне ни слова вымолвить, но на деле же этому помехой были колкие, ледяные слёзы, вставшие точно поперёк. Я так боялся расплакаться не потому, что строю из себя сильного духом и телом, а потому что Аркадий тоже заплачет и смотреть на его слёзы я уж точно не смогу. Но говорить надо было — прозвучало два гудка, оповещающие о том, что осталось совсем мало времени до отправки. Так странно: кажется теперь, что того времени, что мы с Аркадием провели вместе, вовсе и не было. Я словно уснул где-то там, в ноябре, а теперь, стоя на перроне, наконец очнулся с ложными воспоминаниями в голове. И не знаю, хотел бы я, чтобы всё это оказалось ложью? Нет. Не хотел бы.        — Ну… — Аркадий неуверенно расставил дрожащие руки в стороны. — Будем прощаться?        Я мотнул головой, сбрасывая с себя накатившую меланхолию и тоску по бывшим лучшим временам.        — Пора уже, — я попытался выдавить из себя что-то наподобие улыбки, но вышло очень сдавленно и даже грустно. Уютные руки Аркадия сомкнулись за моей спиной. Я прижал его словно в последний раз. Так оно и было.        — Я буду скучать, — Аркадий сдался слезам, и они, горячие и жгучие, тут же промочили мою футболку, и я почувствовал влагу на груди. — Очень буду. Как же я без Вас?        — Я тоже буду скучать, ты же знаешь. Давай не будем лишних эмоций вываливать? А ты сильный — без меня справишься, никто тебя обижать не станет. Как закончишь одиннадцатый — милости прошу в Москву, приючу, отогрею, любить буду непомерно.        — А сейчас? Сейчас Вы меня любите?        — Больше жизни.        — Я Вас тоже люблю. Обязательно приеду. Давайте договоримся?        — О чём?        — Созваниваться каждый вечер. Что бы ни произошло — ровно в девять я буду набирать Вам. Обещайте, что возьмёте трубку, несмотря ни на что.        — Обещаю.        — Точно?        — Так точно тебе даже гадалка не скажет.        — Я не верю в гадалок, — Аркадий наигранно-обиженно сложил губы трубочкой. — А Вам верю.        — Спасибо.        Гудок раздался единожды.        — Ну всё, пять минут до отъезда.        Прощаться не хотелось.        — Понимаю…        Аркадий тоже не спешил расцеплять руки. Лишь задрал голову, подбородком упираясь мне в грудь, а я, наклонившись, поцеловал его так чувственно и с любовью, как только мог. Он в очередной раз таял, и мне пришлось поддерживать его под подмышки. Наши сердца, бившиеся в унисон тогда, станут моим любимым музыкальным произведением, готовым внушить надежду на самое светлое будущее. Поцелуй прекратился, Аркадий облизнул губы и смущённо увёл взгляд в пол. Отпустив меня, взял за руку, и мы пошли в сторону поезда. Плачущая мама заставила улыбнуться.        — Ну вот шо ты? — вытирала слёзы она.        — Да ничего. Смешная ты.        — С чего бы? — встряла Ира, явно не понимая, к чему я. Витька, сидевший в коляске, чихнул. — Вот видишь.        — Приезжать ж буду. Чего слёзы лить?        — Не дави на мать, положено у них, у баб, так, — пояснил отец, — попусту рыдать. Пусть плачет, если хочется, а ты хуже не делай — не забывай нас, приезжай, как минутка свободная будет.        — Как минутка не обещаю…        — Посадка на рейс №34 до Москвы!        — Но как две — обязательно.        Я поднялся по лестнице в тамбур.        — Ну всё, давай, с Богом, — махала мне мама заплаканным платком. — Звони!        Улыбнувшись всем, я прошёл в поезд. Расположился на купленном месте, снял рюкзак и ещё раз улыбнулся стоящим на перроне. На этот раз — в последний.

POV: автор

Месяц спустя

       Телефон в комнате общежития зазвенел.        — Алло? — Дима, сев на постель, приложил трубку к уху.        — Это я, узнали?        — Конечно. Как ты там, что нового?        — Я хорошо! Гуляю с мамой много, по Вам скучаю… Она тоже скучает! Когда сможете приехать?        — Передавай привет маме… — Дима развалился на кровати, глядя в потолок. — Приехать? Не знаю… У нас завал большой, еле-еле со Стасом выгребаем.        — С Вашим новым другом?        — Ага.        — Мне стоит ревновать?        — А-ха-ха! Ну ты и глупый, Стас ни одной юбки не пропускает, а я тебя люблю. Приеду, наверное, на зимних праздниках, после сессии — раньше никак.        — Хорошо. Буду ждать. Люблю Вас.        — И я тебя. Доброй ночи.

Три месяца спустя

       — Алло?        — Это я!        — Я понял, — голос звучал немного отрешённо. — Ну чего, как ты там?        — Неплохо, только вот с подготовкой к ЕГЭ нас гоняют знатно! Несмотря на то, что до него ещё год, уже заставляют варианты решать. Устаю каждый день — только так себя живым и чувствую.        — Я тоже помираю тут… К тебе хочется, знаешь, чтобы так же беззаботно и тепло.        — И я к Вам хочу. Поскорее бы зимние.        — Уже готовлюсь тебя зацеловать! Держись, мало не покажется.        — Верю Вам на слово! От моей мамы Вам привет.        — И ей. Слушай, Стас пришёл, нам за проект надо. Созвонимся.        — Созвонимся. Люблю Вас.        — А? А, да, и я тебя.

Полгода спустя

       — Привет, Аркаш.        — Почему Вы не приехали?! Вы обещали!        — Прекрати реветь. Я не смог — после сессии думал гроб заказывать. Ты можешь понять, что не одному тебе тяжело?        — Зачем было мне врать и вешать лапшу на уши?        — Потому что я… Я же люблю тебя и действительно хотел приехать. Пойми.        Долгое молчание пронзило трубку.        — Ладно, я… Я понимаю. Надо было самому на осенние приехать.        — Ты не виноват, не вини себя. Так сложились обстоятельства.        — Очень хочу к Вам.        — И я… Ладно, всё, мне пора.        — До завтра. Люблю Вас.

Год спустя

       — Алло? Дима, Дима…        — Ты чего рыдаешь?        — Моя мама… Она умерла. Сердечный приступ. Дима, Вы приедете? Я не хочу оставаться один.        — Слушай, вообще никак. Завалы один за другим. Прости.        — Вообще никак?        — Да, мне стыдно.        — Хорошо, я… Я понимаю. Удачной учёбы, извините, что побеспокоил.        — Всё в порядке, ты справишься.        — Люблю Вас.

Полтора года спустя

       — Алло? Да, кто там?        — Дима? Вы меня не узнали?        — Почему? Узнал, просто плохо слышно.        — А что за шумы на заднем фоне?        — Да соседи вечеринку устроили, никак не успокоить.        — А Вы с ними?        — Ещё чего… Слушай, вообще времени нет, давай, — телефонный разговор был окончен.        — Кто там был? — высокий мужчина в костюме принёс к столику два бокала алкоголя.        — Да этот… Всё названивает.        — Да кинь его в чёрный список, — Дима посмотрел на свой телефон. — Полтора года прошло, чего ты с ним сюсюкаешься? Лучше пошли, там девушки без нас скучают.        — Ну ты и сволочуга, Стас, — Дима нажал пару кнопок, и контакт Аркадия отправился в ЧС. — Вот за что уважаю! За нас! — Дима поднял бокал, Стас повторил за ним, и они чокнулись, после залпом выпивая содержимое.

Десять лет спустя

       — Надеюсь, так же тепло вы встретите и нового директора ДК — Королёва Дмитрия Юрьевича, — Виктор Николаевич, мэр Залещинска, представлял работникам ДК их нового начальника.        Дима сдавленно глядел в толпу, пока глаза его не зацепились за ломаную, худую и аляповатую фигуру с чертовски знакомыми глазами. Имя в подсознании всплыло сразу же: Аркадий.