Нарциссы

Какая странная штука — наша память. Пока Хёнджин был там, почти не обращал внимания на всё вокруг. Ничем не примечательный — он даже представить себе не мог, что спустя восемь месяцев будет помнить его так отчётливо. Признаться, тогда ему было не до пейзажа. Кому это нужно, когда твоё сердце билось как в замедленной съёмке, без единого шанса на спасение. Хёнджин думал о себе, о шагавшем рядом красивом парне, о них с ним и опять о себе. В таком возрасте всё, что видишь, чувствуешь и мыслишь, в конечном итоге, подобно бумерангу, возвращается к тебе же. Различные чувства оставленные за людьми не могли позволить отвлекать его на какой-то пейзаж. Однако сейчас в его памяти первым всплывает именно это: запах травы, прохладный осенний ветер, голубое яркое небо, лай собаки и смех парня в светлом худи фотографирующем собаку, что прыгала повсюду и кружилась на одном месте. И вспоминается прежде всего остального — отчётливее некуда. Настолько, что кажется: протяни руку — и до всего нужно дотронуться. Всё, что ему тогда представлялось важным: и тот самый парень, и он, и его мир — всё куда-то подевалось. Да, сейчас он уже не может слышать смеха парня. У него остался лишь бездушный пейзаж. *** Когда Хёнджину впервые ломают сердце, рядом с ним всегда был его светлячок. — И мне становится невыносимо грустно. — Почему? — парень свесив свои ноги с парты, смотрит на Хёнджина. — Потому что она меня даже не любила. У парня лицо кривится, глаза блестят и руки сжимаются почему-то. Хван это заметил, но делать ничего не стал. А что делать школьнику с разбитым сердцем с другом, который разозлился ни на шутку. Он остался стоять облокотившись на школьный стенд, смотрел сквозь парня в окно, на палящее солнце в последний раз, оно исчезало, как и чувства тревоги. — Слушай, — сначала Хёнджин испугался, взволновано перевел взгляд на парня и ждал. — Ты правда меня никогда не забудешь? — тихо, почти шепотом спросил он. — Никогда, — ответил Хван. — Мне тебя незачем забывать. Тот парень начал смеяться, он держался за парту одной рукой, а второй закрывал своё лицо. Хёнджина это пугало, он только хотел подойти к парню, но тот резко затих. Ему показалось, что сейчас то самое время, чтобы сойти с ума. — Пошли уже, а то раздражаешь. И всё же память продолжала стираться. Хёнджин забыл уже очень многое. Иногда ему становится очень тревожно. Он вдруг спрашивает себя: а не потерял ли он уже что-нибудь очень важное? Внутри у него есть темное место, которое можно назвать ящиком пандоры. Вот и он думает: не превратились ли там какие-то важные воспоминания в страшный кошмар? В любом случае больше у него ничего нет. Храня в своем сердце эти несовершенные воспоминания, которые частично пропали совсем и улетучиваются дальше с каждой минутой, он продолжает записывать всё в ежедневник. У него нет другого способа сдержать слово, данное тому парню. У него уже нет другого способа удержать его. *** Они встретились спустя восемь месяцев. За это время парень, что оставался у того в памяти до неузнаваемости изменился. Впали щеки, шея стала ещё тоньше, хотя куда уж тоньше. Руки стали ещё красивее. Хёнджин думает, почему же родители в детстве не отдали того на игру на пианино. Его волосы были перекрашены в вишнёвый. Хёнджин думает: мой любимый цвет, яркий и сочный. И тот парень стал даже красивее, чем он до сих пор считал. Он хотел сказать ему об этом, но не смог найти таких слов и промолчал. Они совершенно случайно встретились в душном автобусе. Он сел в автобус и плюхнулся рядом с ним, как будто так и надо, как будто так, как всегда. Хёнджин ехал на подработку в Каннам, а его «проблема» собирался в кино. И когда он предложил выйти, они тут же вышли. Случайно станцией оказалась Хондэ. Наедине у них не нашлось темы для разговора. — Ты, конечно, прости, но я вымотался, — честно признался Хёнджин, останавливаясь у одного минимаркета. — Извини. Это из-за меня, да? — Зато я смог вспомнить, какой ты выносливый. А ещё за это время я пытался вспомнить, о чем же мы говорили по вечерам, когда возвращались домой со школы, но так и не смог. Парень перед ним задумался, пощупал свои очки и присел на лавочку. — Послушай, если ты не против… ну, если тебе это не в тягость… мы ещё встретимся? Я понимаю, что у меня нет никаких причин так говорить… — Причин? — удивился Хёнджин. — Что это значит — «нет причин»? Он покраснел. Видимо, с удивлением Хван перестарался. — Я не могу толком объяснить, — как бы начал оправдываться парень. Он закатал свои рукава, скривил губы, как по привычке, несколько раз прошёлся языком по своим губам и всматривался на стенд перед собой. — Я не хотел говорить «причина», думал сказать иначе. Он облокотился на лавочку и принялся молчать несколько минут. Будто надеялся найти выход из этой ситуации. Но, естественно, ничего не получилось. Потом вздохнув, закрыл глаза и похлопал по дереву приглашая Хвана. — Ничего страшного, — попробовал его успокоить Хёнджин. — Кажется, я понимаю, о чем ты. Только сам не знаю, как это сказать. — Вот и у меня не получается. Причем давно. Соберусь что-нибудь сказать, а в голове какие-то неуместные слова всплывают. Или совершенно наоборот. — Поэтому постоянно твердил мне «раздражаешь»? Хёнджин засмеялся, когда парень начал возмущённо оправдываться, то начнет бить его за смех Хвана, то ущипнет, себя по лбу несколько раз треснет и встанет, как ни в чем не бывало. — Просто, когда я собираюсь поправить себя, начинаю ещё больше волноваться и говорю что-то лишнее. Стоит задуматься… На словах звучит просто, но тогда они почувствовали это не на словах, а упругим комком внутри своих тел. Слова и непонятные чувства закрались внутрь в самое сердце, загрязнённое городом дымом. И они жили, вдыхая его, словно мелкую пыль. Но всё было куда хуже. *** После начала нового семестра у Хвана появилась мысль бросить всё. В чем смысл посещения университета, если ты даже не знаешь для чего это тебе нужно. Образование? Какое? За всё это время он так и не понял для чего вообще поступил в университет, если ничего не изменилось. Ему казалось, что он всё ещё в школе. Просто одноклассники поменялись на угрюмых и вредных одногруппников, учителя в преподавателей, который игнорировали твоё существования, а родители больше не встречали с ужином. Но он понял, что будет дальше, если он бросит всё здесь и сейчас? Кому он сдался? Не найдя ответы на свои вопросы, он решает не забивать себе голову и продолжать обучение. Он имеет хорошую успеваемость, постоянно посещает занятия и имеет лучшие конспекты в университете за что некоторые готовы продать свою душу, чтобы списать лекции у самого Хван Хёнджина. После занятий он мчался в свой ларёк с цветами, учась создавать красивые букеты цветов. Его родители никогда не были против его увлечений, наоборот были рады. С самого детства Хёнджин любил делать веники из всевозможных красивых цветов для своей матери. В тот момент ему казалось, что он был самым счастливым человеком, когда видел улыбку матери. Погрузившись в свои мысли, он и не заметил, как долгое время прожигал в своём обеде дыру. Потрепав свои волосы, он отпил немного апельсинового сока и взял свой телефон в руки. Ничего интересного. Он только решился начать свою трапезу, как с дальнего угла столовой послышался оглушающий звон упавшей вилки. Хёнджин поднимает свою голову и встречается со взглядом растерянного Ким Сынмина. Сынмин неловко поднимает вилку и улыбается также нелепо и неловко, дабы сгладить хоть как-то сложившуюся обстановку. Он игнорирует своих друзей, что звали его сесть с ними, но напролом идёт к Хёнджину. — Можно присесть? Или кто-нибудь придёт… сюда? Хёнджин поднял глаза и внимательно всмотрелся в него. Он кивнул: «Никто не придет. Пожалуйста». Он с грохотом выдвинул стул, привлекая ещё больше внимания и вздыхает, садится напротив, уставился из-за своих очков, а затем перевел взгляд на тарелку Хвана. — По виду объедение. — Точно. Вкусно. Сынмин захотел поменять тему, как его взгляд приковывает салат из огурцов и помидоров. Он от удивления открывает свой рот и моргает часто, чем вызывает смех у Хвана. — Ты же ненавидел огурцы! — Ненавидел, — он кивает, с интересом наблюдая за парнем, который сидел напротив и держал в руках ту самую вилку. — Вкусы меняются, как и люди. Просто люди забывают предупреждать друг друга об этом. Сынмин обдумывает, не решается что-то спросить, опускает голову и достает салфетку, чтобы вытереть вилку и понимает, что ошибся. Зачем сдалась ему вилка, когда в подносе одиноко стоит кружка с кофе. Он неловко почесал уголок губ, хмыкнул и решил было только встать со своего места, как Хёнджин отдал ему свою ложку. Сынмин с улыбается, благодарит парня и протягивает тому мармеладки из рюкзака. Хван отказывается, не надо ему расстройства желудка в рабочий день. Не может позволить, вернее не хочет. Ким вытирает стекло своих очков своей рубашкой и снова надел очки, посмотрев на Хвана сквозь стёкла. — А почему ты на лекции не отозвался на перекличке? Твоя же фамилия — Хван? Хван Хёнджин. Сынмин хотел подумать уже, что тот поменял своё имя с фамилией, но его поток мыслей, как и всегда перебивают. — Да. — Тогда почему ты промолчал? — Сегодня не хотелось отвечать. Сынмин снял свои очки, положил их на стол и впился в Хёнджина взглядом, будто заглядывая в аквариум с рыбками. — «Сегодня не хотелось отвечать», — повторил он. — Ты говоришь, как заядлый герой манги. Спокойно и уверенно. — Да ну? Я обычный. Хван разводит руками и убирает тарелку подальше от себя, притягивая к себе кофе. Сахар и сливки он добавлять не стал, а принялся отхлебывать его мелкими глотками. — Ого. Ты тоже пьешь без сахара и сливок. — Просто не люблю сладкое. — У тебя так много значков на рюкзаке. Любишь путешествовать? С кем обычно путешествуешь? — Ни с кем. Один. — Один? — Да, — ответил Хёнджин. — Но иногда случалось, что встречал интересных людей с которыми мог провести приятные вечера. — Как романтично. Познакомиться в пути с девчонкой… А ещё и влюбиться можно так. — Романтично? — воскликнул я. — Слушай, ты заблуждаешься. И вообще, почему только познакомиться с девушкой? — А ты всегда путешествуешь один? Хёнджин хотел было промолчать, проигнорировать его, но глаза парня, что смотрели на него — сверкали, мигали, как маятник, указывая на спасение. — Да, я всегда путешествую один. Он вздыхает. — Любишь одиночество? — спросил он, подпирая руками щёки. — В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех. — Я не люблю одиночество. Просто не завожу лишних знакомств, — сказал Хёнджин. — Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться. Сынмин зажал зубами дужку очков и сухо повторил: — «Я не люблю одиночество. Просто не терплю разочарований». Когда соберёшься писать мемуары, реплика придётся кстати. — Спасибо. — Любишь оранжевый цвет? — С чего ты взял? — На тебе оранжевая тенниска. Потому и спрашиваю, любишь оранжевый или как? — Да, в общем-то, нет. Мне всё равно. — «Да, в общем-то, нет. Мне всё равно», — опять повторил он слова Хёнджина. — Мне очень нравится, как ты говоришь. Будто красиво штукатуришь стену. Кто-нибудь тебе говорил такое? Он задумывается. Вроде бы ему говорят о таком впервые. Поэтому отрицательно мотает головой. Он смотрит на Сынмина, который сделал несколько глотков горького кофе и произнёс: «Ненавижу». Это заставило удивиться и вспомнить, что на самом деле парень никогда не любил кофе, также, как и он сам не любил огурцы. Хвану почему-то интересно, почему он заставляет себя пить кофе, если оно ему отвратительно, невыносимо неприятно. В его сердце загорается надежда, а вдруг, он пьёт кофе, думая о нем? Хёнджин никогда не любил огурцы, но после разрыва общения с Сынмином, он не мог так просто смотреть на огурцы. Младший всегда их ел, когда они смотрели очередное шоу, что крутили по телевизору в пятницу вечером, пока родители задерживались на работе. Глупо ли то, что Хван Хёнджин заполнял свою пустоту любимыми огурцами Ким Сынмина? Ничего не бывает глупым, если это делает тебя счастливым, немного ближе к чему-то. Ничего не бывает глупым, если это то, что ты хочешь сделать. *** Они договорились встретиться дома у Сынмина. Будильник второго неприятно зазвенел в пол девятого, разбудив чуть ли не весь дом. Парень ещё минут пятнадцать лежал на кровати, потягиваясь и зевая. Ближе к десяти переборов себя, встаёт с кровати и плетется в ванную, чтобы умыться и пойти на кухню ради его любимой кофемашины. Кивает своим родителям и молча садится за стол. Его младшая сестра рассказывает об суматошной неделе в школе и нечаянно задевает банку с джемом опрокидывая всё на парня. Без слов и злости он улыбается и встаёт со своего места, направляясь в свою комнату. Его мать идёт следом за ним, обеспокоенная его поведением. Тот бы как и всегда начинал в шутку ссориться с младшей сестрой, в отместку макнув пальцем в варенье, тем самым запачкав её аккуратный носик. На вопросы матери он отвечал спокойно и уверенно. «Всё хорошо» звучало неубедительно, но мать интересоваться не стала. Значит, не время. Попрощавшись со всеми, Хван выходит из квартиры и направляется к станции метро. Воскресное утро такое солнечное, на улице выше двадцати градусов и дети повсюду бегают, играя с пузырями, взрослые едят мороженое на лавочках, а бабушки кормили голубей. В метро людей было как и всегда полным полно. Кое-как протиснувшись, он находит свободное место и садится на него, включая свои любимые песни. До дома Сынмина три станции и десять минут ходьбы пешком. Выйдя из метро, он думает, что неправильно приходить с пустыми руками, поэтому замечает справа от дома младшего цветочный магазин. Он выбирает букет нарциссов, улыбаясь подходит к подъезду Кима, не забыв купить небольшой клубничный торт и дружелюбно машет рукой детям, которые сидят рядом со старушками. Они уставились то на лицо парня, то на нарциссы, и одна из них даже улыбнулась. Сердце стучало, пока он поднимался на четвёртый этаж. Хёнджин по привычке без стука зашёл в дом. Так странно было возвращаться в этот дом. Его встретила тишина и кромешная тьма. Разулся и спотыкаясь о стопки манги и всякий раз едва не шлепаясь, он пробрался вглубь. Дом был окутан мраком. Место, в котором раньше было самым светлым и тёплым, сейчас казалось брошенным, каким-то чужим. — Открой жалюзи и заходи на кухню! — крикнул хозяин дома. Со вздохом открыв жалюзи, комната становится намного светлее, чем до этого, поэтому глаза Хёнджина сейчас болезненно шипят. Он проходит по полкам в гостиной и замечает множество книг, которых он ещё не видел. Мать Сынмина очень любила читать, может поэтому её сын пристрастился к чтению манги. Диван такой же мягкий, потёртый, но самый удобный. Хёнджин это помнит. На телевизоре висит несколько стикеров с программами шоу, которые видимо Сынмин смотрел частенько. Он заглядывает тому в комнату и она кажется такой большой, ни как раньше. Всё обустроено просто, но со вкусом. Шкаф полный манги и дисками с альбомами. Белый ноутбук на кровати и наклейки приклеенные на крышке. Хёнджин смеётся, когда замечает маленький холодильник в спальной комнате. Он открывает дверцу и обнаруживает несколько банок колы, фанты и спрайта. В самом низу различные соки и вода. Старший думает, что его друг такой ребёнок. — Проходи сюда, — раздался из ниоткуда голос Сынмина. Он зашёл на кухню и утонул в воспоминаниях. В этой же кухне, когда-то мать Кима готовила им рисовый суп, который очень любил сам Хван, из-за чего младший вечно ворчал и обижался, что его мать любит старшего больше, чем своего родного сына, вызывая у женщины звонкий смех. Кухня была также чиста, как и раньше. У окна стояли горшки с растениями, маленький магнитофон и серый холодильник на котором были фотографии. На первых трёх были запечатлены улыбающиеся родители с Сынмином. На двух Сынмин с друзьями. Были ещё три фотографии на котором было дерево с сакурой и ночное небо со звёздами. А ещё было одно фото на котором были они вдвоем. Счастливые и беззаботные. — Я так скучаю, — вырвалось у Хёнджина, привлекая на себя внимание. — Ты что-то сказал? — младший разворачивается, прекращая мешать суп в кастрюле и поворачивается к старшему. Тот отрицательно кивает и вспоминает о том, что оставил торт с цветами в прихожей. Сынмин смеётся, когда старший убегает обратно за чем-то и возвращается весь красный, как и его футболка. Он благодарит и принимает цветы, ставя их в красивую вазу. Хёнджин по хозяйчески кладёт торт в холодильник и садится за стол. — Я рано. Не помешал? — Слишком поздно спрашивать, — смеётся младший, вытирая стол. — И нет, ты никогда не помешаешь мне. Парень за столом лишь хмыкает и замечает схожесть матери с её сыном. Конечно же они родственники, но эта схожесть пугала. Они были такими одинаковыми, что порой отец парня шутил над этим. У них были добрые глаза и звонкий смех, тихий голос. Они чуть что готовы были помочь. Хёнджин любил быть в этом доме, в нём было так спокойно. Когда обед был готов, они оба сидели за столом, как раньше. Сначала они ели в тишине, а потом Хван начал вставлять свои неуместные шутки, которые были совсем не смешные, поэтому-то это смешило Кима. Чуть позже Сынмин подавился газировкой, когда Хёнджин сказал, что знает, о том, что младший никогда не интересовался девушками и сам признаётся, что иногда чувствует влечение к парням. Они долго разговаривали об учебе и друзьях, совсем позабыв о торте. Когда они решили встать со стола и переметнуться в спальню, Сынмин сказал, что сначала уберётся на кухне. — Тебе чем-нибудь помочь? — поинтересовался старший. — Нет. Я привык делать всё сам. Он улыбнулся мимоходом, задевая Хёнджина плечом, пока тот стоял на одном месте и смотрел на него. В какой-то момент каждый человек к чему-то привыкает, и это действительно так грустно. Так грустно. Но самое грустное то, что люди меняются до неузнаваемости, от чего становится так невыносимо больно. Люди перестают узнавать друг друга, начинают переспрашивать одно и то же, узнают что-то новое, хотя раньше точно знали, какой любимый был их цвет. Когда они идут в спальню, Хёнджин ложится на кровать младшего, а он сам садится на пол. После тщетных попыток дотянуться до холодильника с напитками, Сынмин встал и на четвереньках пополз к холодильнику. Он передает старшему спрайт, который тот так сильно любит и себе берёт фанту. Попивая газировку, они не заметили, как пролежали двадцать минут в тишине смотря на потолок. — Знаешь, когда умерла мама, я не чувствовал ни боль, ни пустоту, — начал Сынмин. — Я чувствовал облегчение. Это признание выбило из Хёнджина всё что можно было. Он внимательно слушал, старался не перебивать, хотя горло пережимало, а вопросов становилось всё больше и больше. — Она умерла год назад. Тогда мне не было страшно возвращаться домой, — вздохнул младший. — И высказывать своё мнение тоже не было страшно. И общаться с тобой больше никто не запрещал. Сынмин улыбается уголками губ, а руки Хёнджина холодеют. Его улыбка выглядела, как та самая перед его переводом в самый последний год из обучения в старшей школе. В голове разрастаются болезненные воспоминания из-за которых спать порой бывало тяжело. *** — Хей, Сынмин, почему ты улыбаешься так, как будто прощаешься со мной? Хёнджин поднимается по лестнице с цветами в руках от одной девушки и улыбается парню напротив. Тот улыбается в ответ, глаза его почему-то выглядели грустными. — Где твои родители? Ещё не пришли? — У них сегодня не получится, — соврал Сынмин, пряча свои глаза под чёлку. Они гуляют по парку и покупают пончики со вкусом клубники, пьют горячее какао в кафешке и медленно, неспеша идут по улице. — Слушай, — Хёнджин смотрит на парня закутавшегося в бежевый шарф, ждал, пока тот продолжит.— Ты правда, точно, уверенно, меня никогда не забудешь? — спросил он с грустью в голосе. — Никогда, — ответил Хван. — Мне тебя незачем забывать. Я же говорил тебе об этом несколько часов назад. Сынмин кивает. Да, говорил, но легче почему-то не стало. *** Хёнджину было максимально неловко, он с кровати плюхается на пол и ложится на колени к младшему. — А где отец? — Он в прошлом августе уехал насовсем в Японию. — Япония? — удивился Хёнджин. — Почему именно в Японию? — Захотел там жить. Глупо вышло, но они встретились с моей матерью именно там. Собрался и улетел. Я изо всех сил пытался его отговорить. У него там никого не было, не знал языка. Но… бесполезно. Похоже, шок. Он больше жизни любил мою мать. Хёнджин не знал, что сказать, и приоткрыв рот, смотрел на него. Глядя на него, Хёнджин думал: как, должно быть, это трудно. Но на самом деле, пожалуй, всё было намного проще. Сынмин умел мгновенно оценивать ситуацию, нашел во многом плюсы, как бы жизнь ни казалась мрачной. С таким вот сгустком внутри они проводили свою девятнадцатую весну. И при этом каждый старался не горевать, потому что в глубине души понимали: горевать — не значит непременно приближаться к истине. Хотя, если подумать, смерть оставалась горькой правдой. В этой удушливой противоречивости они продолжали свою бесконечную борьбу с жизнью. Сейчас уже можно сказать: то было странное время. В самом водовороте жизни всё вращалось вокруг смерти. *** Хёнджин в следующую субботу позвонил Сынмину, и они договорились о свидании. Пожалуй, из встречи действительно считались свиданиями, ведь других слов тут не могло и быть. Хван понимает, что уже давно любит Кима, просто пытался заглушить эти «неправильные» чувства. А у второго больше нет страха, что у него отнимут то, к чему он так долго тянулся. Как и всегда, они гуляли по городу, зашли в какой-то кафе, опять погуляли, поужинали в лапшичной, вечером пели в караоке и, попрощавшись, расстались. Сынмин сразу же написал Хёнджину, когда вернулся, а старший лишь улыбнулся на это, ответив тем же. Когда было свободное время, они разговаривали по видеозвонку и общались до самой ночи. По утрам желали друг другу удачи, хоть и позже встречались в университете. Они встречались каждый день, гуляли по выходным каждую неделю и продолжали гулять. Сынмин всегда шёл немного впереди, а Хёнджин немного отставал. У Сынмина вечная чёлка закрывающая его красивые глаза, как один раз упомянул об этом сам Хёнджин, и поэтому они сейчас стоят в маленьком магазинчике и смотрят на милые заколки. — Я не девочка, чтобы носить заколки. Хёнджин ничего не отвечает, молча смотрит на заколки и выбирает самую яркую со звездой. — Тебе очень идёт, носи её, когда мы вместе. Сынмин краснеет и больше никогда не снимает её. *** Летний жаркий день и Хёнджин лежит на полу под вентилятором. Холодильник сломался три недели назад, а денег починить у них достаточно, но как-то жаль их тратить на это, поэтому терпят. В комнату заходит запыхавшийся Сынмин с коротких шортах и заколкой в волосах. Он протягивает своему парню фанту, а сам берет спрайт. Хёнджин громко смеётся, когда младший кривится. Они целых четыре часа лежали на полу с открытым окном, и смотрели аниме. Хёнджин одной рукой обнимать Сынмина за талию, а второй ест хлопья, пока младший увлеченно смотрит в экран ноутбука. Вечером они решают прогуляться до ближайшего магазина. — Не хочешь со мной в Японию? — спрашивает Сынмин неожиданно. — Разве плохо? Почему бы не съездить? Ты же любишь путешествовать, к тому же один. Теперь у тебя есть я, не будет одиноко. — А что скажет твоя тётя? — Мало ли что она скажет, не ей жить за меня мою же жизнь, — фыркает Ким, пиная маленький серый камушек. — Ты отца любишь? — Не то чтобы очень, — покачал он головой. — Тогда почему готов поехать в Японию? — Потому что доверяю. — Доверяешь? Они остановились с пакетами в руках прямо на узком переулке. Дети вокруг смеются, ездят на роликах, а школьники танцуют на площадке, записывая всё на видео. Сынмину не нравится этот взгляд Хёнджина. — Да. Любить особо не люблю, если не тебя конечно, — Хёнджин улыбается, но глаза всё такие же обеспокоенные. — Но всё равно доверяю. Отцу. Человеку, который после смерти жены оставил и дом, и сына, и работу, и уехал в Японию. Понимаешь? Хёнджин вздохнул: — И понимаю, и не совсем. Сынмин странно улыбнулся и слегка толкнул плечом старшего. — Ладно. Особой разницы нет, — сказал он. *** В августе они соберутся всё-таки на маленькое путешествие. Сынмин предупредил свою тетю, что «заботилась» о нем, пока он жил в Сеуле, что уезжает со своим парнем. Та начала возмущаться и говорить то же самое, что и его мать. Он, не говоря ни слова, бросил трубку. Они продолжали путешествовать. Иногда останавливались в дешёвых гостиницах, где принимали долго-долго ванну, после пили японские чаи и смотрели аниме. Гуляли по паркам, и посещали музеи и выставки. Ели много сладостей и посещали все фестивали в Осаке. Покупали одноразовые зонтики в магазинах и спокойно шли по улицам Японии. На несколько дней посетили дом отца Сынмина. Квартира была маленькой, но также уютной. Хёнджин о многом узнал, о болезни матери Сынмина, который не стал это упоминать, её истерики на счёт того, что её сын очернил их гордость и являлся геем. Отец слабо реагировал на это, ведь знал, что ничего не сможет изменить, а мать не смогла принять это. Была строже, проверяла все телефонные разговоры и сообщения с друзьями, запрещала встречаться с Хваном и вообще думать о нем. Его отец сожалел, что не смог защитить ребёнка, который только пытался влиться во взрослую жизнь, а потом было уже поздно. После смерти матери Сынмин замкнулся в себе. Он ни ел, ни читал, ни притрагивался к дискам, ни выходил из своей комнаты. Это длилось неделю. Потом он загорелся, как светлячок. Нет, он выгорел. В его глазах не было грусти, только злость с обидой. — Это было страшно, понимаешь? Хёнджин не понимает. Перестал понимать ещё с тех времён, когда начал бояться своих чувств. С тех времён, когда мать Сынмина как-то пригрозила ему больше не приближаться к его сыну, если он почувствует, как её сын начнет привязываться к нему. Поэтому, он вел себя сдержанно, немного холодно. Сынмин никогда не был глупым, он всё понимал. Просто притворялся. — Я видел в нём его мать. — Поэтому сбежали и оставили его одного с сестрой мыслящей также, как и ваша жена? — взбесился Хёнджин, встав со своего места. Повезло, что Сынмин был в этот момент в душе. — Поэтому я сбежал и оставил его… Но Сынмин вышел из душа и услышал громкий разговор отца и своего парня. Он как можно быстрее старался натянуть на себя одежду и как только забежал в маленькую кухню, увидел перед собой неприятное зрелище. Хёнджин врезал кулаком его отцу. Сынмин был в замешательстве. Подбежал к своему парню, который направлялся к мужчине и просил того остановиться. — Хёнджин, всё хорошо, слышишь? И Хёнджин слышал, но верить в это не хотелось. *** — Так, и на чем я остановился? Старший задумывается и кладёт сковородку на стол. Наливает младшему яблочный сок и обнимает того со спины. — На чем-то вроде: «И потом, когда я хотел тебя встретить, забыл, что оставил…» — Так вот! Я забыл, что оставил там тряпку, а пол был мокрым, потом как подскользнулся и упал. — Ты такой забавный, когда шутишь, а лицо серьёзное, — восхищённо сказал Хёнджин, издеваясь. — Я начинаю влюбляться в твою неудачу, потому что ты становишься таким милым. — То есть, ты хочешь сказать, что я лох и к тому же, я милый только в таких моментах?! — приподнялся со своего места Сынмин, ударяя своим плечом подбородок старшего. Хёнджин болезненно смеётся и поднимает на руки своего парня, направляясь в гостиную. И плевать, что еда стынет, на всё плевать, когда они вместе. Им вместе уютно, они будто два маленьких кубика, две рыбки в своём аквариуме, два падла и две звезды. Старший улыбается, когда замечает на подоконнике нарциссы. — Я так обожаю нарциссы, — честно признается старший. — А я их по правде ненавижу, но из-за тебя полюбил, — жалуется младший, кусая палец старшего. Это так глупо. (когда я оказался один и сам не понимал, где я и кто я, мне достаточно было вспомнить про тебя, чтобы вернуться домой.)