Над бездной

— Ну и что скажешь? Анастасия, сидя в кресле и положив ногу на ногу, улыбалась спокойно, но совсем не так, как ещё три часа назад на встрече с японцами. — Скажу, что такими темпами далеко наши переговоры не уйдут. Евгений тоже выглядел иначе: едва ощутимо, но всë же. Вид этой комнаты, быть может, и не был странным, но одного взгляда опытного человека хватило бы, чтобы понять, в чëм дело. — Настя, может нам убрать Рюноске Акутагаву? — голос заискивающий, неуверенный. В ответ — усмешка в серых глазах. — А убирать, в случае чего, нужно не Рюноске Акутагаву. Действительно, Акутагава был образцовым солдатом, чëтко выполняющим приказы. Солдатом, при том, очень сильным и, на удивление, правильным. Но обоим Бартынским было совершенно очевидно, что он не привык вести переговоры, не умел торговаться и не имел власти что-то решать. А значит не был их противником во всяком случае на данном этапе. Впрочем, Рюноске Акутагава хоть как-то участвовал в переговорах. Напротив, Эйми Дазай, хоть и сама, кажется, сокрушалась поведением коллеги, почти всё время молчала. Будто бы ей… Не позволялось говорить? Было удивительно: она гораздо больше походила на «босса». В понимании Анастасии, девушка была идеальным мафиози — человеком с картинки из книжки: способность потрясающая, взгляд любопытный и цепкий — впивающийся в цель и замечающий всë. И расположить к себе она умела: и Анастасия, и Евгений знали, что даже за эти несколько дней лëгкой симпатией к ней прониклись уже с десяток человек. Они узнали о них всё, что только было возможно. И если Акутагава преступником оказался вполне тривиальным, то Эйми Дазай Анастасию заинтересовала. Во-первых, она работала в диаметрально противоположных организациях; во-вторых, фамилия «Дазай» в криминальных кругах Японии погремела, но толком об этом «Дазае» никто ничего не знал; в-третьих, она имела опыт дипломатической работы (хоть эта информация и была засекречена) — девушка не сомневалась, что переговоры будет вести она. Почему так не случилось? Ответ банальный: ей не верили, и, казалось, она ничего не знала и знать не хотела. — Акутагава Рюноске силëн, — заметил Евгений. — Не сильнее своей способности, — вяло отмахнулась Анастасия. С этим Евгений согласиться не мог. Жена его имела свойство зацикливаться на чëм-то одном и упускать из вида остальное. И хоть, несомненно, она была умной, но лидером быть не могла. Впрочем, и повлиять на неë не получалось. Переговоры, пусть и велись дипломатично с обеих сторон, к результату не приводили: банкеты постепенно становились напряжённее, официальная часть со стороны могла показаться вежливой перепалкой — особенно в моменты, когда кто-то из участников переключался на родной язык и явно не стеснялся в выражениях. — Kse! Эйми Акутагаву одёргивала — тянула его рукав и полы плаща на себя, пряча под столом резкий жест. — Мы не придём ни к чему, если японская сторона, наши уважаемые друзья, — говорил Евгений, смотря на бумаги перед собой, — не согласятся на компромисс. Всё просто: у вас купец, у нас товар. Все в плюсе, не находите? — Нам невыгодны ваши условия, — отвечал Акутагава. — Договор, предложенный вами, пункт 15 «би» и далее до двадцать третьего: в тихоокеанском регионе ни одна уважающая себя организация на это не согласится. Все замолкали, и особенно ясным читался в этой тише напрашивающийся сам собою вопрос: «А зачем тогда всё это?» Евгений проводил рукой по бумаге, выискивая нужную строку, косил взгляд на жену. — Но конкретно этот момент… был, насколько я помню, прислан вашему боссу заранее? Акутагаве возразить было нечего. Действительно, был. — Ага, — замечала Эйми, — но всё имеет свойство меняться. — Сейчас Портовая мафия имеет сильных внешних врагов. Мы должны быть уверены, что купленный нами товар не будет идти мимо нас. Евгений, снискав молчаливое одобрение сидящих вокруг себя подчинённых, расслабленно выдыхал: — Но таков мир. И правила в нём. Вам ли не знать? — Знать, — шипел Акутагава, — да получше, чем вам! — Правила, — вновь снисходительно улыбалась Эйми. — В нашем-то несправедливом мире? Смею заметить, что срок предложения истёк более месяца назад. И раз уж на то пошло: мы обсуждаем неактуальную информацию. Замечания её всегда были вполне нейтральными, но всё же каждый раз Эйми шла по тонкой грани, балансируя между справедливостью и задетой гордостью русских мафиози. Понимая их правильность, Акутагава с каждым разом закипал всё больше: и потому, что сам не замечал таких важных мелочей, и потому, что их замечала Эйми, и потому, что его пытались обмануть. — Не по вашей ли это вине? — мягко улыбалась в ответ Анастасия, будто не замечая наступившей напряжённости. — А какая разница? — в тон ей беззаботно откликалась Эйми. — Вы же тоже предлагаете нам сделку. — Всё пустое! Если вы не готовы принять правила игры, выходите из неё! Эйми, казалось, всегда вертелась рядом, но вмешивалась неохотно и только в самых крайних случаях. Анастасия внимательно за ней наблюдала: за время командировки, кажется, им обеим опостылели бесконечные банкеты. — И всё-таки у нас принято гостеприимство, — говорил ей Евгений. — Ругаться мы не любим, но уж простите за… экспириенс. И Анастасия скромно кивала, стоя рядом — сжимала пальцы, на кружевных манжетах. Ей отчего-то хотелось приблизиться к Эйми сильнее, чем надо: узнать всё хотелось, причём — из первых уст. И в этом она, как ей казалось, преуспевала. До отлёта японской делегации оставалось всего ничего. Действовать нужно было — из интереса и как можно скорее. Евгений подвозил Акутагаву и Эйми на своей машине в гостиницу — снова жест дружелюбия, да настолько открытый, что тяжело было поверить: ещё пару часов назад мужчины, казалось, готовы были кинуться друг на друга прямо на базе русских. И не мешала ни толпа свидетелей, ни поставленная Огаем задача: не натворить бед. Правда о последнем, видимо, помнила только Эйми.

***

Эйми осталась сидеть на ресепшне, Анастасия — вызвалась составить ей компанию. Евгений и не возражал: он нежно обнял её, так бережно сжал руки её в своих, что Эйми невольно опустила взгляд. Муж и жена, это нормально. Это нормально, когда тебя любят, когда проявляют заботу. Нормально, когда говорят, что подождут в машине на выходе из отеля, чтобы ты не шла — или не ехала — домой одна. Даже (особенно!) если на дворе поздняя ночь. Нормально, но незнакомо. — Тяжёлое время? — улыбнувшись, спросила Бартынская. — «Время» – это вы верно заметили, — откликнулась Эйми. — И вот как тут «не наломать дров». Общаться с ней нужно было искренне, это Эйми хорошо понимала. — Да уж, не завидую, — сочувственно выдохнула она. — Я вот много дров в своей жизни наломала. Она таяла в вечернем свете: первая мысль о ней была простая и понятная: «Что это милейшее и солнечное создание могло забыть посреди преступного Петербурга?» Потом появлялась более правильная: «Как это милейшее и солнечное создание могло стать главой преступного Петербурга?» И фраза жестокая и точная просилась каждый раз при взгляде на Анастасию Бартынскую.

Не очаровывайся. Потом не разочаруешься.

Евгений был слаб и полностью зависел от жены – это для Эйми тоже было очевидно. Он мог бы стать выдающимся лидером один, с ней – никогда. Потому ли это, что он её до безумства любил или потому, что она была дочерью какой-нибудь важной шишки, держащей в страхе всю округу казалось девушке довольно второстепенным – в такие подробности она не углублялась. Но, тем не менее, продолжала играть. — Например? — О, да родилась хотя бы! Одна из самых больших ошибок, — Анастасия села рядом, убрала волосы за уши и засмеялась легко и грустно. — Моя — и родителей. Эйми почему-то неприятен был этот смех. Стараясь не относиться к людям предвзято, она привыкла не прислушиваться к подобным своим ощущениям и сначала узнавать человека, потом судить. Но сейчас так делать почему-то не хотелось. — Понимаю. А замужество? — Эйми наклонила голову в сторону — туда, откуда недавно ушёл Евгений. — Не считаете ошибкой? — Нет, что вы! Женечка — человек достойный. Сильный. Любит меня. Оберегает… Слова красивые, но неискренние, насмешливые. Эйми вместо них слышит «беспомощный и глупенький». — А вы? — И я. Я ради него на многое готова. Любовь, родство, ответственность, верно ведь? — Не знаю. Говорит тихо и честно. Потому что даже если когда-то и знала, то точно не сейчас. — Okaerinasai. Так у вас говорят? — Да, так. — Понимаете, как я с ним себя чувствую? Так, как будто всегда дома. Даже если дом — мафия. Даже если рядом, — Анастасия останавливается и переходит на шёпот, — крысы из мёртвого дома вылезают. Эйми останавливает взгляд на полу: понимает, что не может спокойно вдохнуть. Анастасия молчит, и в молчании этом чудится… нет, не неловкость, не лживость, не лесть, не дружелюбие, так сильно привлекавшее. Нет. Или угроза — или предложение. — Мы с вами очень похожи, госпожа Ямада Футаба. Эйми даже не вздрогнула, посмотрела на неё прямо, слегка прищурив глаза. — Разве? Боюсь, что вынуждена не согласиться. — Напрасно. Заглянул в холл Евгений. — Доброй ночи, госпожа Ямада. — Скоро увидимся. — Скорее, чем вы думаете.

***

Возвращение в Японию было долгожданным — и Эйми действительно выдохнула с облегчением, оказавшись в самолёте. Акутагава её эмоций не разделял: с русской делегацией он прощался сухо, а после прилёта — сидел, скрючившись, что удивительно, над бумагами, почти что заперевшись в душном кабинете. Эйми по соседству занималась тем же, но с видом куда более расслабленным: казалось, никакие дела вообще её не касались. — Это что? — она посмотрела на него почти удивлённо. — Документы, — зло выдохнул Акутагава. — Что мы боссу предоставлять будем? Она, нехотя взяв бумаги, просмотрела их быстро, но внимательно и тяжело выдохнула. — Ну, во-первых, не «мы», а «ты». А во-вторых, тут всё просто как ясный день: если переговоров не было, то и предоставлять нам нечего. Она встала из-за стола, намереваясь сбежать из собственного кабинета. И это довело его окончательно. Врезалась в стену чёрная лента Расёмона, а Эйми замерла в сантиметре от неё. — Вам на эшафот захотелось? Она повернулась, и Акутагаве большого труда стоило не показать своего удивления. Эйми Ямада почему-то совсем не походила на человека. Ему показалось, что глаза её были чёрными… — Да мне, признаться, всё равно. С меня взятки гладки. А вот что ты будешь делать – вопрос хороший. Но это меня, извини, мало волнует. Ты меня, по-моему, в друзья к себе не записывал. И она вышла из кабинета, оставив Акутагаву в полном замешательстве. Он вновь окунулся в бесконечные отчёты: привычка, чёртова привычка доводить всё до идеала, даже настолько ужасное и противное, как отчёты. При всём желании, у него не было возможности передать эту работу хоть кому-то другому; но как отчитываться перед боссом, отправившим его на ответственное задание (которое он, Акутагава, с треском, кажется, провалил) — представления, аналогично, не появлялось. Формальности были соблюдены, а вот результатов не оказалось никаких. Что злило: Дазай-сан, она же Ямада-сан, она же, по ощущениям, Госпожа-Безответственность-и-Расслабленность в одном лице, не беспокоилась и вполовину так, как он. Как будто не предстоял ковёр перед Мори-саном, как будто за проведенные переговоры их не ждало наказание. Впрочем, наверное, она и была права: что-то грозило только ему. Надо было отправлять Накахару-сана…

***

С Евгением Бартынскисим Акутагава прощался намеренно грубо: не так, как можно было бы заметить со стороны, но так, как обращение могло бы быть замечено адресатом. Поэтому он не удивился бы уже присланной на него жалобе. Но это последние дни его вовсе не волновало. Не волновала даже Эйми Ямада, которая сейчас своей холодностью злила его ещё больше, чем раньше – дружелюбием. На неё просто не было времени. Волновал провал миссии… Провал, которого он не мог предотвратить. — Я сделал всё, что мог, — зачем-то сказал он в слух, когда они поднимались к боссу. Скосил на неё глаза, она прятала лицо за распущенными волосами. — Ага. Боссу это расскажи. Голову одному человеку дважды не отрубают. И снова она была права. Он открывал дверь в кабинет Мори-сана, не думая ни о чём: ни о почти пустой папке в руках, ни о последующем крахе. — Добрый день, босс. Безжизненный голос. Она вошла в кабинет первой, и Акутагава, замерев в дверях, не смог отделаться от мысли, что сейчас всё так, как когда-то было при Дазай-сане. Совершенно так же. Только вместо Осаму Дазая Эйми Дазай. А он опять наедине с боссом и своими проблемами. Мори слушал его внимательно: вопреки расхожему в кругах шестёрок слуху, боссу не было всё равно на дела — и особенно важные дела и поручения подчинённых. Акутагава кашлял сильнее, чем обычно; Эйми не проронила ни слова, пока доклад не был закончен словами «с нами не хотят вести диалог на данный предмет спора». — Вода, Акутагава-кун, вода, — моментально отреагировал Мори. — Что-нибудь по существу? — К сожалению, — начал было он, но Мори перебил. — Эйми? — Всё так, — коротко отозвалась она. — Босс, я, как глава делегации, готов принять любое… — Это само собой разумеется, — снова перебил он. — Что по поводу специального задания? — Как я и говорила: они про нас всё знали. — Хотите сказать, что оба мимо? Акутагава напрягся. Угроза в мягком голосе босса была почти физически ощутимой. Рюноске чувствовал, как внутри всё холодеет: он знал, что не справится, старался, но ничего не смог достичь. Как всегда. — Позвольте узнать, босс, — опустив голову, начал Акутагава, — чего вы ожидали от этой поездки? И от нас? — Как минимум, — хитро спрятал тот улыбку, — полной договоренности на наших условиях и обретение надёжного союзника на время. — Как максимум? — тихо спросила Эйми. — Того же. В дверь постучали, и босс, не спуская с них глаз, приказал войти.

«Срочный пакет, босс».

Краем глаза Акутагава увидел, как скользнула по лицу Эйми улыбка. Также невольно заметил, как снисходительно усмехнулся босс. — Знаете, что это? — спросил он, пролистав принесенные бумаги и покачивая ими перед лицом. — Контракт от Евгения Бартынского. На вполне сносных условиях. Акутагава вздрогнул и, теперь не скрывая своего удивления, обернулся на девушку. Та, ещё секунду простояв на месте, вдруг преклонила колено и подняла голову. — А вот теперь мы можем поговорить. Разрешите высказаться, босс? И Рюноске с несвойственным себе ужасом заметил, насколько она была бледной и насколько тёмными были круги под впавшими глазами. Она рассказала всё. Как он, Акутагава, прекрасно вёл переговоры, отстаивая интересы Портовой мафии, хоть дипломатические миссии и не были его специализацией; как Евгений Бартынский, обладатель сильной, но досконально неизвестной способности, человек славный, но до конца гнущий свою линию, узнав и о смене главы делегации, и обо всех них по-отдельности, предлагал абсурдные условия; и о его жене, являющейся, по сути, главной фигурой во всей этой истории. И о том, что договориться удалось только через неё ценой незначительного одолжения. — Какого же? Эйми в ответ вымученно улыбнулась. — Им нужна моя способность. Вернее так: Анастасие Бартынской было очень интересно, как способность её мужа подействует на меня. — Ну и как же подействовала? — Было больно, — она перевела взгляд на Акутагаву. — Но терпимо. Из всех способностей эсперов контроль разума – самая мерзкая.

***

Вышли они тоже вместе. — Как вам удалось? Эйми усмехнулась: короткий звук, разлившийся по тёмному коридору, даже при всей своей кажущейся расслабленности тревогу и неловкость между ними уменьшить не мог. — Ты говорил с отрядом? — Шестёрки, о чём с ними говорить? — Возможно, у них было что-то интересное для тебя. Знаешь, они, пусть и незаметны… — На них просто никто никогда не смотрит. Эйми, казалось, была обрадована. — Именно! Поэтому и нужно было с ними переговорить. Они сопровождали нас всё это время, были везде, где и мы. Но Акутагава упрямо от этой мысли отказывался. — Это их обязанность — сообщить что-то главе делегации. Не моя — общаться с подчинёнными. «Как прошёл день? Видели что-нибудь? Вкусно поели за соседним столом?» — намеренно сделанный на женский манер голос его же самого вскоре вывел из себя: парень скривился, откашлялся. — За сокрытие информации я имею полное право наказать. Она пожала плечами. — Не морочьте мне голову. Такие успехи не делаются с помощью разговоров. — А я и не сказала, что всё получилось из-за этого. Просто дала очередной непрошенный совет. Должен ли он тебя волновать? Он схватил её за запястье. — Расскажите, — и, помолчав, сквозь зубы добавил. — Пожалуйста. Она посмотрела безразлично и устало. — Мне больно. И он неожиданно отпустил. — В жизни не поверю, что вы надрывались ради меня. Люди так не поступают. Она кивнула. — Так считаешь? — Что за вопрос? Она взялась за голову и слабо рассмеялась. — Извини. Спрошу по-другому: ты ли так считаешь? Акутагава нахмурился и ничего не ответил. — Просто я в этом слышу Дазая, — развернувшись к нему лицом, она тряхнула головой и подняла на него взгляд. — Ты подумай: осталось ли в тебе что-то своё или ты просто стал Дазаем. — Нас нельзя сравнивать. Мы на разных уровнях, — ответил он после короткой паузы. И она вдруг рассмеялась — искренне, громко и звонко, так неподходяще. Но чуть менее, отметил Акутагава, раздражающе. — Рюноске. Обращение из её уст звучало почти что ласково и плавно. Акутагава замер. — Вас нельзя сравнивать потому и только потому, что вы просто разные. Ты и так доказал боссу, что достоин быть одним из ведущих в нашей деятельности. Как долго ты, будучи лучшим, будешь пытаться доказать кому-то, что и без того ясно? — Что? Она закатила глаза. — Тебя не сбросят со счетов, — сказала Эйми, и что-то в этих словах заставило сердце Акутагавы — если, конечно, не вспоминать домыслы многих о том, что сердца у чёрного пса мафии нет — сжаться. А после — разорваться в отчаянии: — Ты не бесполезен. Если об этом не удосужился сказать мой брат, то… — Эйми подмигнула забавно и, отвернувшись, добавила тише: — Прими эти слова хотя бы от меня. Мне хотелось это сказать, даже если для тебя это ничего не значит. Правда. Повисла тишина, и Эйми показалось, что на этом закончить разговор будет уместнее всего. Она сорвалась с места и чуть не побежала от него в сторону лифтов. — Принимаю к сведению, — выпалил Акутагава на одном дыхании, толком не поняв, на что согласился. — И спасибо. За сегодня. Остаток дня он сам на себя не походил. Эхо услышанного звучало в голове: настойчиво вместо образа Эйми Ямады, Эйми Дазай в мысли проникал Дазай Осаму. Человек, которого он так давно не видел. Человек, на которого он равнялся. Человек, который его спас — и обрёк на вечную гонку в страданиях. И тут — она, его сестра, заставившая всю организацию встать на уши, перевернуть ход движений: не в меру умна, а вроде и глупа, потому что слушает сердцем, а не разумом; жестока, умеет за себя постоять — и в то же время даёт подумать о себе, что является беззащитной. Ей далеко до Дазай-сана, очень: но взгляд её строгий и справедливый доверия почему-то внушает больше. Акутагава невесело смеётся: Эйми Ямада, которую он презирал из кожи вон лезет, чтобы помочь ему.

«Ну не дура ли?»

***

По правде говоря, Акутагава её сейчас интересовал в меньшей степени. К этому дню она шла относительно спокойно и планомерно, всё развивалось по её сценарию. Гораздо больше переживать заставлял Чуя, о состоянии которого она не знала ровным счётом ничего. Эйми соврала, если бы сказала, что за время командировки ни разу не вспоминала о Накахаре и его самочувствии. Однако связаться с ней он ни разу не пытался: да и, пожалуй, думала она, с учётом его состояния вряд ли ему было это разрешено. Однако в лазарете Чуи не обнаружилось: бедная медсестра, прячась за медицинской маской и опущенным взглядом, сообщила, что Накахара-сан… Ушёл. Встал — и ушёл на следующий же день после поступления. — И в каком он был состоянии? — глупый вопрос, но Эйми в тот момент об этом как-то не подумала. — Стабильном… но вы же понимаете, — медсестра сложила руки в извиняющимся жесте, — сколько у него ранений, сколько стресса. Любая внештатная ситуация — здоровье снова о себе заявит. И Эйми, сдержанно ответив словами благодарности, направилась прямиком к нему домой. Дорога на такси заняла непривычно много времени (или, вероятно, ей так показалось): переживание и вместе с тем злоба застилали глаза, затуманивали разум. Чуя — не тот человек, который привык полагаться на других, да; но не настолько же — убегать и не отдавать себя в руки даже врачей! Первой здравой и осознанной мыслью стало то, что она не могла вспомнить, как решила ехать, как вызывала такси, как садилась в машину, по какой улице ехала… Всё это ей казалось каким-то неуместным, но успокоиться она не могла и потому злилась на себя ещё больше, чем на Накахару Чую. Она медленно вышла из машины, медленно поднялась по лестнице на нужный этаж. Стоя перед дверью, ещё раздумывала — стоит ли нажимать на кнопку звонка? Она ему не сестра, не мать, чтобы так волноваться и заботиться; да и в общем-то и целом — никто. Но что-то отчаянно заставило её подрывается с места, что-то заставило позвонить в дверь. Чуя открыл ей, но не сразу, и причина тому моментально бросилась Эйми в глаза: он стоял, опираясь на косяк, смотрел на неё через полуприкрытые веки. — Привет. Он постарался поздороваться максимально непринужденно, но голос был очевидно уставшим. — Пригласишь войти? — без приветствия ответила она. И Чуя без сопротивления впустил её. В свой дом, в своё пространство — без боя, без лишних слов. В место, где он, несмотря на тепло, ходил в шерстяном свитере с высоким воротом, в место, где ему было позволено — хотя бы сейчас — передвигаться медленно и с неохотой. — Как прошла поездка? — спросил он, запирая дверь. Эйми с места не двигалась и стояла к нему спиной. Он невольно занервничал: в фильмах с такой позы обычно начинались рыдания главных героев. — Эйми, всё нормально? — В постель. — Что прости? — Я сказала – в постель! Она обернулась, и Чуя с удивлением отметил, что она злится. — О том, что это всё значит, я узнаю потом. Сказав максимально, на сколько могла, строго Эйми обратила внимание на лицо парня: тот улыбался исподлобья, да даже как-то жутко. Залёгшие под глазами тени, хриплые вздохи при разговоре… — Да всё нормально. — Не держи меня за дуру, Накахара Чуя. Если ты не позаботишься о себе сейчас… — То ничего страшного не случится. Я и так заперт в четырех стенах. По твоей насколько мне известно… — Личной просьбе, да. Хоть где-то бюрократический механизм не дал сбой. — Видишь, приказ я исполняю. Никто не запрещал мне работать дома. — Ты со своими приказами валялся в день отъезда в полубреду. Так что теперь здесь приказы отдаю я. Спорить дальше он не стал. Улыбнувшись несильно, отправился в комнату и – Эйми услышала – улегся на футон. Девушка мельком осмотрелась. В прошлый раз она заметить не успела, но теперь поняла: в этой квартире, довольно хорошей, слишком пусто. Чуя — молодой человек, который должен был в своем возрасте начинать думать о самостоятельной жизни и о способах сделать эту самую жизнь комфортнее. Здесь, в этом светлом помещении, для личного удовольствия Чуи служили разве что ключи зажигания от байка, висевшие в коридоре на крючке. Необжитое жилище. И хозяин, смиренно лежащий в постели, явно не хотел бы здесь находиться. — Пьёшь лекарства? — На кухне лежат, — приглушённый ответ. — Тогда прошу прощения за вторжение. Ухаживать за больными ей было не в новинку, но стоять на чужой кухне, открывать чужие ящики было как-то неудобно. Эти мысли она отгоняла: неудобно было спать вверх ногами, остальное – нормально. — Я не пью чай, — сморщился он, когда Эйми зашла. И от такого поведения, оттого, как искренне он при этом отвернулся к стене, стало очень смешно. — Я тебя не спрашиваю. Это совет врача. И он пил. Нехотя но пил, искоса поглядывая на то, как рядом Эйми сначала читает инструкцию а потом разводит в воде его лекарства. Картина была милой, приятной и какой-то умиротворяющей. Он улыбнулся. Было бы неплохо, если бы так было всегда. Но тут же одёрнул себя: больному в голову могли лезть неуместные мысли. — Знаешь, и мне, и Акутагаве показалось, что ты бы справился с миссией лучше нас, — сказала она, пытаясь прервать неловкое молчание. — Возникли проблемы? — Мы всё решили. — Рюноске себя недооценивает, — ответил Чуя, не отвлекаясь. — А ты себя не ценишь. Иначе позволил бы себе отдохнуть. — Не тебе уставшей говорить мне о важности отдыха, —произнес на выдохе он. — Сама-то давно в зеркало смотрелась? Она отвернулась, вздёрнув нос. Слова его были справедливыми, но почему-то очень задевали. — Но я скажу. И ещё не раз напомню.