Над бездной

Смерть никогда еë не прельщала. В какой-то момент Эйми отчасти поняла брата: жить было даже не сложно — невыносимо страшно, но и смерть могла бы стать освобождением для обычного человека. Не для неë. Впрочем, умереть она не пыталась не столько из-за Кагуцути, сколько из-за себя самой. И всë же иногда было интересно. Глядя чуть вниз с крыши офиса Портовой мафии, она невесело улыбалась. Сделать один шаг — совсем не сложно. И всë закончится. Во всяком случае сейчас никто ничего от неё не захочет. Шагать по краю крыши страшно не было, весело — тоже. Глядя вниз совершенно безразлично, как на что-то либо уже случившееся, либо неизбежное, она не чувствовала ничего. — Дух захватывает. — А по-моему, это банально, — засмеялся в голове Кагуцути. Эйми в ответ усмехнулась. Он всегда был где-то рядом и, хоть и являлся главной причиной большинства её страданий, всё же никогда не оставлял её. И, как, должно быть, положено Богу, он был бесконечно мудрым. И оставался единственным, кто сдерживал её. «А ты зачем припёрся?» Вопрос, грубый, не прозвучал зло. Им обоим уже стало привычным такое общение. Кагуцути устало выдохнул. — У нас гость.

Шаг. Вздох.

Тишина.

И спокойствие.

Вновь Эйми услышала что-то кроме слов Кагуцути, когда почувствовала, как еë схватили за запястье. Обернулась. Снизу вверх смотрел на неë Акутагава и… Злился? Этого девушка не могла утверждать, но во всяком случае он был чем-то недоволен. — Привет? — Вы прыгнуть собирались? Вопрос этот поставил в тупик. Она долго молчала, смотря как-то странно, мимо него. И вдруг рассмеялась. Он всё-таки был чересчур наивным для взрослого, но Эйми, ничем от него не отличавшейся, судить об этом, конечно, не следовало. Милый. Милый Акутагава, которого она растила уже столько раз, беспокоился о ней даже здесь. Даже сейчас. Как же она могла не любить его? «Могла бы, — с досадой пробормотал Кагуцути, ичезая в глубинах подсознания. — Если бы хоть каплю любила себя». Он всегда и во всём был прав. Но правда не всегда реальна. И этого Всемогущий понять не мог. — Не надейся, Акутагава-кун. Рюноске Акутагава Эйми сначала не понравился: он был предвзятым и агрессивным по отношению к ней. Агрессивным необоснованно. Причину этого Эйми понять не могла: ей очевидным казалось то, что мотив Акутагавы настолько лишён здравого смысла, что просто смешон. Но всë же он ненавидел еë: ненавидел за то, что еë любил Дазай-сан. По его меркам. — Тогда зачем вы здесь? По этой же причине она стала его жалеть. Узнавая о нëм от брата и от Чуи, она в какой-то момент поняла, что они в одной лодке, и злость отпустила. Ей свойственно было жалеть людей: слабых и несчастных. А таковыми она считала большую часть своего окружения, брата — в том числе. Ей казалось, что человек может отвечать любовью, только если кто-нибудь когда-нибудь любил его. И это было одной из важнейших составляющих её отношений с Дазаем. Она не пыталась спасти его, но помочь — да. Это же было справедливо для Рюноске Акутагавы. — Ты поругаться пришёл? И Дазая, и Акутагаву она считала людьми глубоко страдающими. И несчастными совершенно. Уже даже потому, что их никто не любил. И это было ужасно несправедливо. Людям нельзя было долго жить наедине с собой: и хоть общество калечило чаще, чем спасало, Эйми Ямада была глубоко убеждена, что человеку нужен человек. Понимающий и любящий. Хотя бы один. И если у Акутагавы изначально была сестра — не слишком эмоциональная и ласковая, но всë же была, то у Дазая — не было никого. И поэтому он не мог научить ничему хорошему, поэтому он ломал… — Нет. Брат сначала смеялся над ней, называл дурой и понимать отказывался. Эйми не видела в этом ничего странного, но всё же чувствовала некоторую досаду оттого, что старается только она. Позже он рассказал всё сам, и, выслушав его, Эйми не знала, как реагировать и во что верить. Он боялся её? Звучало по меньшей мере смешно. Услышь об этом Мори-сан или Чуя — да кто угодно — посмеялись бы все. Но Эйми видела, что он пытался всë исправить. Правда, пытался. — Зачем ты здесь? — усмешка: вопросы их совпадали. По-хорошему, стоило давно объясниться с обоими. В конце концов, практика показывала, что проблемы не решаются сами по себе. Но каждый раз, осознавая эту необходимость, она всё же медлила и нарочно успокаивала себя: ещё не время. Почему — она не знала, предательски молчал и Кагуцути. — Ну так что? Акутагава не отпускал еë запястье и сжимал его всë сильнее. Он не хотел этого — Эйми видела. Но взгляд его, не злой, а отчаянный и растерянный почему-то заставил еë улыбнуться. Она дотронулась до его руки, и он, вздрогнув отпустил её. — В общем, не за что. Если на этом всё, извини, у меня ещё есть работа. Сон о Акутагаве был одним из первых: еë испугали тогда его злость и его безумные глаза. Но он, постоянно появлявшийся в еë видениях, с каждым разом вызывал всë больше сочувствия. Более того (это было удивительно) Кагуцути, нещадно ненавидевший всех людей вокруг, презирал его меньше других. Это было понятно: он убил её всего дважды. — Простите. Она вздохнула и встала рядом, прислонившись к стене. — По сути своей мы одинаковые: все дитяти одного злодея. — Это вы о Дазай-сане? — моментально отреагировал он. — Это я о Дазай-сане, — утвердительно кивнула она. Смысл жизни нельзя было сосредотачивать на одном человеке. Борьба Эйми с культом личности Дазая была недолгой, но болезненной. У неë как-то и в мыслях не было, что вся жизнь может в один момент сконцентрироваться на одном человеке без еë воли. Акутагава об этом не задумывался. Ему вообще часто непонятны были слова Эйми: казалось, что она противоречила себе. И всë же жила она иначе. И такая жизнь Акутагаве… Нравилась? «Да, — ловил он себя на мысли. — Почему-то нравилась». И Эйми Ямада, по существу своему ему тоже нравилась. Она была противоречивой, странной и иногда чересчур раздражающей, но искренней. А честность Акутагава в людях уважал более всего. Потому что честными бывали только очень сильные люди. Эйми улыбалась. Вопрос, который он так и не решился задать, который когда-то в издёвку задал брат, который объяснял отношение нынешнего Рюноске Акутагавы к ней, витал в воздухе и будто напрашивался после каждой фразы в их натянутом, вынужденном диалоге.

— Почему ты, черт возьми, такая счастливая? У тебя ничего нет. Так как ты можешь быть такой радостной? — Могло быть хуже, — после долгого молчания ответила она, спускаясь с ограждения и беря его за руку.

— Хуже? Куда же ещë хуже?

— Я во всяком случае жива, брат.

Находясь в похожих ситуациях, они выбрали совершенно разные пути для выхода из неё: и путь Эйми Акутагаве казался нелогичным, запутанным и попросту глупым, но — удивительно — он оказался более правильными, чем его. В глубине души он сразу всë понял: и взгляд Дазай-сана, и поведение Эйми говорили о том, что к ней относятся не лучше. Но всё-таки сам факт того, что ради кого-то наставник пытается казаться хорошим вызывал ни чем необоснованную зависть. А факт того, что, будучи в похожей ситуации, Эйми Ямада вела себя вполне независимо и не нуждалась ни в чьëм одобрении, а особенно в одобрении Дазай-сана, вызывал настоящую злость. Но всë складывалось не так, как было бы проще. А так, как было правильно.

Я не считал вас своим врагом. Даже не так: вы и не были моим врагом.

— Я долго думала, и однажды вдруг поняла, — вдруг заговорила она. — Лучше, чем сейчас, никогда не будет. Все ждут светлого будущего. А его не будет. Поэтому лучше сейчас быть счастливым фактически, чем когда-нибудь потом — теоретически. Так когда-то говорил ей отец. Тогда ещё совсем юная Футаба значений этим словам не придала: ей казалось, что разумнее потерпеть и постараться сейчас, чтобы потом всё было хорошо. Тогда она не задавалась вопросом, когда наступит это «потом». А затем, впервые потеряв всё, она решила, что стараться ради будущего довольно бесполезно. — А вы, оказывается, пессимист, Ямада-сан. — К сожалению, Рюноске, я реалист. В нашей с тобой реальности. Эйми пыталась казаться злее, чем была на самом деле. Сначала получалось неплохо, но потом весь детально выстроенный и продуманный образ «маленькой Дазай» разрушился. Она была неразумно доброй и альтруистичной. Акутагава усмехался — такие качества разумными и не бывали. И если сначала казалось, что она изо всех сил пытается защитить себя, то теперь было понятно, что всех вокруг, кроме себя. — Что думаешь о Бартынских? — вдруг спросила она, повернув к нему голову. — Они ведь теперь постоянные наши клиенты. — Не знаю, — сухо отозвался он. — Но правит бал, определённо, госпожа Бартынская. — Справедливо. А у Евгения комплексов не счесть. То, что Евгений пытается казаться тем, кем на самом деле не является Эйми поняла достаточно быстро. Сначала просто почувствовала, потом — догадалась. Знаки были незначительными, но навязчивыми: он любил полутёмные помещения, носил закрытую одежду, на улице появлялся только под вечер. Комплексы же (особенно неполноценности) Эйми Ямада умела видеть во всех и всегда: и неважно было, как человек при этом себя ведёт. Это было несложно: быть может из-за того, что она сама страдала им и пыталась скрыть, а может потому, что всем он свойственен в некоторой степени. Акутагава посмотрел вопросительно, а потом кивнул. — Это вы о том, что он альбинос? Эйми в ответ неоднозначно хмыкнула: ей очень милым показалось, что он заметил. — Да, — протянула в ответ. — И боится всего на свете: что за спиной будут обсуждать, что перестанут подчиняться, что предадут, что жена уйдёт. В общем, как все люди. Но при всём при этом он поразительно умный человек. Удивительно умный… Каждый скрывался за выгодной для себя маской, но каждого при этом видели по-разному. Эйми играла роль «праведного огня»: беспристрастного и справедливого, но тонущего вместе со всеми. Картина по сути своей жуткая: всех их будто бы хоронили заживо. — И безвольный, — фыркнул Акутагава в ответ. — Тот, кто желает смерти, заслуживает еë. Эйми нахмурилась. Акутагава был предвзят избирательно. Хотя, правильнее было сказать, что предвзятым он был ко всем, кроме Дазая. — Это ты зря. Такие люди как Евгений Бартынский были хорошо знакомы ей: внешне сильные и уверенные, быть может, даже наглые в чём-то, на деле они были довольно ранимыми и наиболее уязвимыми. Часто из не вполне благополучных семей, без друзей и понимания, чего ждать от жизни. Нередко весьма талантливые и способные. Но оттого не менее несчастные. Евгений был таким человеком. Эйми усмехалась: именно человеком. Это отличало его от жены. Анастасия Бартынская была точной копией Дазая, и Эйми вздрагивала, стоило только вспомнить еë презрительные тон и взгляд. Она, безусловно, относилась к тому типу людей, который умел нравиться окружающим совершенно незаслуженно. Люди загнивали, и исчезали под завалами… На их месте появлялись новые. Люди. — Пока человек «хочет», он живет. Евгению Бартынскому не позволяют даже этого. Он мëртв. — Ты так считаешь? — она удивилась почти бурно. — Не скажу, что не ожидала этого. Резон в твоих словах есть. А может ли человек жить без цели? Да может, конечно. Ему, быть может, сложнее будет. Но сам подумай, ты, к примеру, стреляешь в кого-то: и что, если он выжить стремится, выживет по-твоему? — Если я промахнусь. Только я не об этом. — Знаю, — она непонятно зачем улыбнулась. — Я знаю.

***

С Чуей было тяжело.

С Эйми было легко.

Сначала она не думала ни о чëм. Чуя лежал, почти не двигаясь с места, и Эйми совершенно не успевала осмыслить свои действия, когда лазила по его ящикам во время очередного приступа лихорадки. Не стеснялась она и ночевать у него, и забирать ключи, чтобы каждые два часа убегать с работы и кормить, поить и менять полотенце на лбу. Чуя почему-то улыбался довольно, и всë время пытался взять еë то за рукав, то за руку. Она не сопротивлялась: казалось, он не вполне осознавал свои действия. Когда он начал вставать, стало жутко неловко. Сначала она вспомнила, что не хозяйка здесь. И лазить за лекарствами и по кухне без разрешения Накахары ей казалось неудобным. Потом она стала избегать его взгляда: дружелюбные улыбки Чуи почему-то очень еë смущали. Потом — перестала оставаться у него на ночь: сначала Эйми заходила утром перед работой и вечером — после, но затем и эти визиты стали редкостью. Чуе от этого было почти обидно, и, хотя он понимал, что мотаться в разные концы города по меньшей мере тяжело, он всё равно чувствовал себя… Брошенным. «Я ведь не выгонял еë». Эта мысль испугала. И, поймав себя на ней, он серьезно задумался. Эйми была очень милой. И он чуть не плакал вначале, когда сквозь сон чувствовал, как она прикладывает свою ладонь — в такие моменты очень холодную — к его лбу; когда она заходила к нему ночью и поправляла одеяло; когда, уходя на работу, оставляла рядом все найденные в доме чашки с жидкостями разного состава. Половину он пробовал впервые, но разбираться с этим не хотелось. Было тепло. И спокойно. Потом он начал прислушиваться к тому, что и как она говорит. Было странно: часто, особенно при разговорах с собой, Эйми переходила на незнакомый ему язык и говорила, не останавливаясь. Сначала он подумал, что это специально, потом — понял, что она сама этого не замечает. Приходилось останавливать её и просить повторить. Каждый раз она почему-то смущалась, отводила взгляд, извинялась и возвращалась к японскому. Поэтому вскоре он перестал поправлять её, это было даже забавно. Как оказалось (на работе ей это свойственно не было) она говорила много и обо всём на свете: то вдруг начинала напевать какие-то песенки, то читала стихи, то цитировала книги и фильмы, то рассказывала, что произошло на работе, то вела с ним долгие, иногда абсурдные дискуссии. И отвечала на все его вопросы. Отвечала честно и охотно — так почему-то ему казалось. Но первый приход в офис мафии после длительной болезни разуверил Чую и в этом. — Рад снова видеть тебя в строю, — сказал ему тогда Мори. — Многое ты пропустил, Чуя-кун. Чуя склонил голову. — Меня в некоторые моменты посвятили. Я быстро освоюсь. — Неужто Акутагава? — Нет. — Держишь интригу, — произносит так, что стало понятно: никакой интриги нет. Чуя вздохнул и произнёс то, что Огай хотел услышать. — Нисколько, босс. Эйми помогла вникнуть в детали миссии, которую пришлось взять на себя Акутагаве-куну. Мори улыбнулся, изображая лёгкое удивление. — Вы уже настолько близки? И Чуя смутился. После встречи с той девушкой и ребëнком Эйми начала ему сниться. Каждый раз разные, но смутно знакомые девушки улыбались, кричали, звали его по имени, курили в порту и далее, далее… Чуя был наблюдателем: видел не только Эйми Ямаду, членов Портовой мафии, Агентства, правительства, но и себя со стороны. В первую ночь болезни он — Чуя во сне — держал на руках грудного ребёнка, а Эйми Ямада, стоя на коленях перед Огаем, с заломанными руками рыдала, и молила не трогать девочку. Просила босса и Чую. Но он убил их: сначала свою дочь, потом — Эйми. И, ощутив на мгновение чувство другого Накахары Чуи, он испугался того, как это больно… Эйми Ямада была очаровательной: справедливой и честной. Она в равной степени искренне улыбалась ему и злилась. И было в ней что-то такое непонятное, но смутно знакомое, что всë время заставляло его искать еë взглядом. Сначала это было ненавязчиво: он и сам не обращал внимания, что постоянно знал, где искать еë; потом — стало понятно, что делает он это непроизвольно, но и не просто так; потом — он стал стараться находиться рядом подольше; потом — во время болезни — почему-то хотел дотронуться… Глупо было делать вид, что он не осознавал происходящего, но что делать дальше?.. Он не понимал. Может, они были похожи, но жизненные цели — о ужас — различались слишком сильно. Спросив об этом однажды, понадеявшись лишь на то, что Эйми спишет подобный вопрос на бред больного человека, ответ Чуя получил не слишком удовлетворительный, но всë же вполне ей свойственный. «Семья? Пожалуй, правильно будет сказать, что я хочу семью. Но сейчас… Как будто неуместно». Своë поведение, мысли — всë это ему трудно было объяснить со свойственной ему разумностью. Чуе казалось, что рассказы — глупости, выдуманные простыми людьми — для него не будут справедливы и он, как адекватный человек, не будет вести себя по-идиотски. Не получилось. «В конце концов, быть одинокой — не лучшая участь». Говорят, что чужая душа — потëмки. Чуя Накахара соглашался: тут и со своей-то разобраться не получалось.

«Задумалась о чëм-то?»

«Да так. Очередной вброс моего больного воображения. Голова у меня странно работает… Ну, ты знаешь».

«Скажи».

«Просто подумала, что нет понятия «приличный», есть только понятие «неприличный».

Чуя рассмеялся.

«Действительно».

«Действительно в том смысле, что я права или в смысле, что голова странно работает».

И он в ответ рассмеялся ещё сильнее.

За дверью послышалась возня, два беспорядочных выстрела и резкий, незнакомый обоим полу рык. — С дороги. Чуя инстинктивно резко повернулся. Мори с места не двинулся и только усмехнулся почему-то. Чую эта его сторона поражала: в подобных ситуациях босс не волновался и не реагировал ровным счëтом никак. Стука не последовало, дверь как-то неподобающе тихо для предшествующих звуков открылась, и через порог перешагнула Эйми Ямада. Чуя с ходу не узнал еë. Рваный пиджак, выбившиеся из всегда аккуратной причëски волосы, бешено сверкающие глаза и запах… Какой-то железный. Чуя обратил внимание на бледность её лица, на взгляд, которого он никогда раньше не видел. И только потом — осознание: Эйми в крови. В руках её — …отрезанная голова?.. Чуя не смог отвернуться. — Эйми Дазай приветствует босса, — тон совершенно ровный, снова не соответствующий внешнему виду. — Задание выполнено. Мори не дёрнул и бровью в момент, когда Эйми бросила то, что находилось в её руках, к его столу. Кровь растеклась по бордовому ковру. — Я могу быть свободна? На Чую она не обратила внимания: он мог поклясться, что девушка его даже не увидела. — Верно, Эйми, — улыбнулся ей Мори. — Всё верно.

***

Чуя не помнил, как дошёл до своего кабинета. Бумаги, которые ему вручили на выходе из кабинета босса, то и дело норовили выпасть из рук. Он не чувствовал земли под ногами, и дело было не в перенесённой недавно тяжёлой болезни. За дверью босса без сознания валялись охранники, на полу — алели пятна крови. Эйми не бежала: шла, тяжело переставляя ноги. То, что он увидел там, у Мори, никак не могло уложиться в его голове. Он не строил иллюзий насчёт Эйми: её брат — один из самых кровожадных людей из всех, что Чуя знал; Эйми — член Портовой мафии, что тоже накладывает на её характер определённые требования. Но всё же. Этот взгляд — безумный, потерянный, взгляд загнанного в ловушку зверя — не должен был принадлежать Эйми. Сдерживаться долго он не смог: ноги как-то сами привели к ненавистному ранее кабинету. В такие моменты стоило побыть одной — Чуя по себе знал, но представить себе Эйми, сидящую в кабинете с виски или саке не получалось. О деталях её задания он разузнал моментально. Ему сообщили — миссия специальная, и Мори требовал выполнения именно от Эйми. Хотя ничего из ряда вон выходящего и не требовалось: всего лишь решить вопросы с главой мелкой организации, которая ставила Мафии палки в колёса. Нужно ли было приносить боссу отрезанную голову? Чуя слышал, что с теми мелкими портовыми сошками было много проблем: даже Коё, прячась от прямых вопросов о планах босса, с непроницаемым лицом говорила, что опасается кровавой бойни. «Слишком уж упрямые». Было понятно: почти во всех случаях «решить вопросы» означало «избавиться». Чуя постучался в кабинет Эйми с вежливой просьбой открыть. Но был встречен гробовой тишиной. Снова стук, но в этот раз еле различимое «позже». — Эйми, открой. «Прячешься — от всех? Или от меня?» — Пожалуйста. «Потому что ты не должна выносить это в одиночку». — Не жди, пока я выломаю дверь, прошу. В мыслях — образ Эйми, дерзко усмехающейся. «Ты-то? Войдёшь в кабинет девушки так бесцеремонно?» Она открывает. Открывает, еле держась на ногах, опираясь больше на дверь. На пороге — подобие пиджака изорванного, грязного; рукава белой рубашки багрово-красные; лицо всё ещё в крови. — Не моя, — указывает она на лицо. — Я не… Замолкает. Опускает голову. И резко дёргает дверь на себя — благо, Чуя успевает удержать. — Я не пострадала, Накахара-сан! Оставьте меня, оставьте! Голос ломается — тон высокий, крикливый; Чуя осматривает её внимательно, и видит, что нет, честная и благородная служительница Мори врёт. Локти её в крови, на одной из рук — рана. Но хуже всего видеть то, как она страдает. Эйми отступает и падает у стены: ладони у лица — защита от мира вокруг. И Чуя в этот мир всё-таки проникает с желанием вытащить из этого кошмара. Вот только Эйми не хочет, чтобы он был рядом, чтобы видел её такой: погрязшей в собственном бессилии и безумии жестокой убийцей. Она не сдерживает рыданий — сжимает голову руками, хватает волосы, дышит, давясь воздухом. И Чуя, садясь рядом, разбирает отчаянное: — Кем я стала? И, вцепившись в его руку, она кричит, пряча лицо в складках плаща.

***

Чуя уводит Эйми из кабинета, когда та наконец чувствует себя в состоянии встать. Это происходит после неожиданного — и абсолютно ненужного, по мнению Накахары — визита Акутагавы. Тот, кажется, хотел передать ей документы, но был встречен громким «Вон отсюда! Вон!» Акутагава ретировался. А Эйми, подняв голову, резко рассмеялась сквозь слёзы. — Тебя могли не так понять. — Без разницы, — сказал Чуя, отворачиваясь. У себя дома на сей раз он принимал Эйми — скомканно, неловко, но искренне желая помочь. Та следовала за ним слишком послушно, слишком непохоже на себя. Ни о чём не спрашивала и на вопросы (главный из которых — «Что, чёрт возьми, вообще случилось?») сама не отвечала. Единственный раз, когда она за вечер проронила хоть слово, был, когда Чуя перед диваном, на котором она, отвернувшись к стене, лежала, вывалил перед ней пачки лекарств. — Ого. Разные? — Нет. Я одним закупился по полной. По акции было. Она сдавленно хохотнула. — Конечно разные, — кивнул он. — Выбирайте, что вам больше по вкусу. И уже серьёзные добавил: — Вдруг у тебя на что-то аллергия. — Уж на успокоительные-то… — задумчиво протянула она. — Откуда у тебя… Столько? — Сам когда-то в них сильно нуждался. — Дай догадаюсь, кто послужил причиной нервных срывов. Мой достопочтенный брат? — Твой достопочтенный брат. А также старый босс, агнцы, погибшие друзья, Мори-сан, Акутагава-старший, Акутагава-младшая, Черные ящерицы, примерно каждая тупоголовая пешка, умерший друг Дазая, не умерший бывший друг Дазая… Продолжать? — Прекрати, просто прекрати. — Всë разом не глотай. Я за водой. — Смешно. Эйми проводила Чую взглядом. Было тяжело принимать его неравнодушие и заботу. Она сама виновата в том, что увязла так глубоко. Не должна же она за собой тащить такого хорошего человека? И вообще, с чего бы ему быть добрым по отношению к ней? Она не заслуживает этого, думалось ей: слёзы вновь и вновь выступали на глазах, она куталась в тонкое покрывало, любезно ей предоставленное. Какое малодушие: знать, что это всё — не ей и не для неё, но не иметь сил встать и одним движением оттолкнуть руку помощи. — Я тебе не противна? Чуя откликнулся с кухни тут же — громко и ясно: — Тебе отдохнуть нужно. Усталость плохо влияет на твоё самомнение.