Над бездной

— Привет! В квартиру она зашла почти на цыпочках и обращалась к Вере шëпотом, сама не зная, зачем. — Только ничего Володе не говори, — осторожная просьба. — Не говорить — что именно? Что ты дома не ночевала, или что только что вышла из машины Хироси Номы? И Эйми, закусив губу, закрыла глаза. На половине оборвался расслабленный выдох, и она крепче вцепилась в перекинутую через плечо лямку: попалась. — И что ты хочешь этим сказать? Владимир, выйдя с кухни, опёрся на косяк и изобразил лицо самое недовольное. — Не включай радар, а то я соглашусь с Леной, называвшей тебя роскомбратзором. — Не смешно. — Пойдёмте, нужно поговорить. О Кагуцути ни Володя, ни Вера не знали почти ничего, о приступах Эйми они не знали вовсе. И, думая о том, что и как она сейчас должна сказать, девушка решила, что проще обмануть. — Кагуцути сказал, что чувствует книгу. И я сорвалась. — Вместе с Хироси Номой? — Он вызвался помочь. Времени не было, и Эйми понимала, что со стороны (особенно со стороны Веры и Владимира Набоковых) это звучало более чем неубедительно. Но ей некуда было деваться: многое, слишком многое, стояло на кону. — Да? — Он должен оставаться рядом. И Владимир чуть не упал со стула. Закашлялась, тактично отвернувшись Вера. — Довольно провокационное заявление... — Это предчувствие. Он нам нужен. — У тебя такое же предчувствие примерно на каждого встречного. С Рюноске Акутагавой тоже было предчувствие, и Гин Акутагава «могла пригодиться». Вечно ты подбираешь всяких бродяжек. — Беру пример с тебя, — огрызнулась в ответ. — Не дерзи. Маловата будешь. Она отвернулась. — Это не то, что я хотела бы обсуждать. — А мы будем обсуждать, что захотим, — Владимир резко надвинулся на неё, опираясь ладонями о стол. — Ты же отнюдь не дура и в курсе ситуации. Хотя бы себе признайся, что твоё желание спасти других выходит боком только тебе. Может, хоть на секунду из своей спасательной мантии вылезешь и на реальность посмотришь? Вера, стоя у окна, вздохнула. Её голос прозвучал тише, но в нём была та же нескончаемая усталость. — Володя, помягче, пожалуйста... Но он прав в одном, Эйми. Мы не можем позволить себе ещё одного пассажира. Мы и так на пределе. Помнишь, что было с Гин? Ты чуть сама не сломалась, пытаясь её удержать. — Это не сравнить! — вырвалось у Эйми, но Владимир тут же парировал, не давая ей развернуться. — Всё сравнимо, когда речь о выживании! Наша лодка, — он ткнул пальцем в пол, — уже протекает. Свободного места нет! Воздуха тоже нет! Возьмёшь ещё одного — и всё, конец. — Ты прав. Я понимаю. Но теперь без шуток. Он тот, кого нам не хватало. Теперь тяжело выдохнула Вера. У Эйми была сильная интуиция и ещё более сильное чувство сострадания. И чему из этого верить, Вера уже не знала. — У тебя хорошая интуиция, — Владимир поднялся из-за стола и говорил теперь более мягко, переходя в режим переговоров. — Ладно. Допустим, твой японец и вправду нужен. И если всё так, как ты говоришь, нельзя, чтобы Хироси Нома был привязан к тебе. Правила — мои. Он с этого момента на мне. Каждый его шаг, каждый вздох — через меня. И если я хоть краем глаза замечу, что он тебя тянет вниз или вредит делу, я сам выкину его за борт. Без дискуссий. Это не обсуждается. Ты меня поняла? Он смотрел на неё в упор, ожидая чёткого ответа. Вера молча положила руку ему на плечо — не чтобы остановить, а как знак поддержки его позиции. Их солидарность в этот момент была абсолютной. Эйми поняла, что это не ультиматум, а щель, в которую ей дали шанс протиснуться. Ценой отказа от контроля и очередной доли своего саморазрушения. — Поняла, — выдохнула она, и голос её звучал покорно и пусто. — Вот и славно, — Владимир откинулся назад, напряжение в его плечах слегка спало. — Завтра утром он должен быть здесь. А ты, — он ткнул в её сторону пальцем, — иди приди в себя. И больше никаких ночных экскурсий с малознакомыми мужчинами. — Понимаю... Она не любила спороть с ними. Хотя бы потому, что знала, что это одни из немногих людей, которые по-настоящему переживают за неë. — Простите.

***

Сидя за столом, двое мужчин измеряли друг друга взглядами с того самого момента, как один зашёл в квартиру другого. Рукопожатие было формальным, хватка — не дольше необходимого, но достаточно сильной, чтобы передать скрытое напряжение. — Итак, позвольте представить... — А я думаю, что мы почти знакомы, — Владимир усмехнулся надменно, всë также не спуская с него злого взгляда. — Итак, вы тот самый Хироси Нома. Он откинулся на спинку стула. Его голос был ровным, вежливым, но в глубине глаз стоял лёд. — Слышал о вас... Много любопытного. Хироси сразу понял, что любопытного о нём могли слышать, и не стал отрицать. Кивок был коротким. Первым отвёл взгляд и увидел бледную, как бумагу, Эйми. За плечи еë обнимала незнакомая ему девушка. А Эйми тряслась и кусала сухие губы. — Уведи еë, Вера, — усталый жест. — Подальше куда-нибудь. Она ушла молча, не сопротивляясь. На знакомую ему девушку это похоже не было, зато теперь Хироси Нома понял, что означало еë ответ на вопрос о самой смелой фразе. Доверять людям было одновременно и спасением, и погибелью. — Меня зовут Владимир. Владимир Набоков. Он замолчал, вслушиваясь в звук шагов — девушки медленно шли по коридору, потом зашли в комнату и тихо прикрыли за собой чуть скрипящую дверь. — Буду предельно честен: хоть Эйми верит в вас, я на чудеса не полагаюсь. Люди не меняются, во всяком случае, не так быстро. Я вижу это даже при том, что наблюдаю за вами не более десяти минут. Вызов был брошен открыто. Хироси почувствовал странное удовлетворение. Владимир Набоков не знал о том, что творилось с Эйми Ямадой: это она сказала почти открыто, когда по пути к Набоковым они обсуждали легенду их короткого путешествия в Токио. Он, будучи ближайшим к ней человеком, видел лишь угрозу снаружи, а Хироси Нома был внутри круга её доверия. Это знание давало ему холодное преимущество и будто уравнивало их с Владимиром значимости. — Природа — штука гибкая и абстрактная, — ответил он, держа взгляд. — Особенно когда сталкиваешься с чем-то, что ломает твои старые схемы. — Ошибаться — человечно. Настаивать на ошибке, причиняя неудобства, — уже навязчивость. Эйми — человек, избегающий конфликтов, пока её не загнать в угол. Что вы нашли в ней такого, что стоило этого давления? Вопрос был ширмой. Набоков выяснял не интерес Хироси, а его понимание Эйми. Пытался оценить глубину. — Независимость, — ответил Хироси, намеренно уходя в поверхностное. — Упорство. Нежелание играть по чужим правилам. То, чего мне в определённый момент... не хватало. — Любопытное объяснение. Почти как в учебнике по психологии, — в голосе Набокова зазвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Но вы упускаете суть. Эйми не «пример для подражания». У неё есть цели. Очень конкретные и, должен заметить, требующие предельной концентрации. И посторонние... отвлекающие факторы ей сейчас не нужны. Ошибаться действительно было человечно, и он снова ошибся. Набоков не знал — во всяком случае в подробностях — о Кагуцути, но знал всë остальное, Хироси Номе недоступное. — Пока не вижу проблемы, — он позволил себе слабую усмешку. — Неужто я одним своим существованием мешаю ей достигать своих целей? В конце концов, в сложный момент я оказался рядом. «Оказаться рядом» в нужный момент — уже немало. Особенно для неё. Владимир хмыкнул. — Очень самодовольно. — Я констатирую реальные факты. Как врач, я обязан искать объяснение в научных рамках. Но как человек, даже как эспер, я вынужден признать, что существуют феномены, не укладывающиеся в современные парадигмы. Он сделал паузу, давая словам осесть. Набоков не дрогнул, но его пальцы замерли на портсигаре. Он не курил с рождения сына, но старая привычка осталась, как остался с ним этот самый портсигар — слабое напоминание о былой роскоши. — Вы что-то знаете, — констатировал Владимир, и в его тоне впервые появилось что-то, кроме холодной вежливости. — Что именно? — Предпочту промолчать несмотря ни на что. Уважаю выбор Эйми, — парировал Хироси, не опуская глаз. Набоков изучал его. Он слышал не пустые слова, а плохо скрытую решимость. И в этой решимости была та самая «настойчивость», которая раньше раздражала, но теперь, кажется, сменила вектор. — «Несмотря ни на что» — громкие слова, Нома-сан. Они часто разбиваются о первое же серьёзное препятствие. Эйми способна на отчаянные поступки, когда загнана в тупик. Вы готовы принять последствия её выбора, даже если они будут... иррациональны? — А я уже принял, — ответил Хироси просто. — Я видел её в момент, когда рациональность заканчивается. Отступать я не намерен. Он говорил с холодной ясностью, без пафоса. И в этом была жуть, которая оказалась убедительнее любых клятв. Набоков медленно выдохнул. Лёд в его взгляде не растаял, но треснул. Он увидел не соперника и не назойливого поклонника. Он увидел человека, мотивы которого были ему понятны, чья решимость не вызывала сомнений. — За правду нужно платить высокую цену. К этому вы готовы? — А вы были готовы? Жалеете? И Владимир улыбнулся. — Вот и я лишь благодарен за прощание со своими удобными иллюзиями. — Пусть будет так. Эйми практичный человек, разумный. И я верю ей. Это, — он обвёл взглядом комнату, — знак доверия. И огромной ответственности. Если вы её предадите или сломаетесь под тяжестью этой ответственности... — он обернулся, и в его глазах вспыхнула старая, знакомая Хироси ярость, та самая, что могла жить только в очень спокойных снаружи людях. — ...со мной вам иметь дело будет куда неприятнее. Я не угрожаю. Я информирую. Хироси Нома кивнул. Ни страха, ни вызова. Просто принятие правил. — Справедливо. Я всему научусь. Ради этого. Они замолчали. Враждебность растворилась, сменившись тяжёлым, общим пониманием. Молчание между ними уже не было колючим. Они просто сидели в тишине, и этого было достаточно.

***

— Можно закончить трагедию. Эйми с трудом сдержала улыбку. — Так заметно? — Не очень, просто я хорошо тебя знаю. — Очень мило. Эйми искренне хотела помочь Хироси Номе, но это не означало, что его она ставила превыше всего. У нужных ей людей не было выбора — она не забирала их силой, но не оставляла выбора. И было в этой тактике что-то страшно напоминающее поведение брата. Он был прав. Обмануть кровь невозможно. — Не переживай. Володя устроит разбор полётов. — Да я и не переживаю, — улыбнулась искренне. — Нужно же было заставить мальчика переживать. — Ох, доиграешься ты. Вера часто ворчала на неë. Не осуждая, но предостерегая. Так, что было стыдно и приятно одновременно. — Что скажешь о Хироси Номе? — Красавец, — протяжный выдох. — Да, — полное понимание во взгляде. — Хочешь, сделаю предсказание? Володя закончит, и скажет, что в разговоре ему пытались показать, что он дурак. — Даже спорить не буду, — Эйми согласилась. — Так и будет. Какие эмоции, ощущения вызывают такие люди? — Зуд. Как от крахмальной рубашки с чужого плеча. — Да ладно. Меня в детстве тоже так учили: «Ты особенная». Это звучало не как комплимент, а как диагноз. И предписание к изоляции. Пока я не поняла, что настоящая особенность не кричит о себе. — То есть? — Володя же не ходит с плакатом «Я синестет». Что-то подобное. А я в детстве ходила. И Осборн ходил. И это был щит от всего. «Вы меня не понимаете, потому что я сложно устроен». Довольно смешно. — Не смешно, — ответила Вера, смотря прямо в глаза. — Грустно. И очень одиноко. Эйми тяжело выдохнула. — Тоже верно. — Кто ходил? — вмешался в разговор, стоявший в дверях Набоков. — Осборн? — Опять вырвалось... — Ну нет! — и он расхохотался, привлекая внимание всех в квартире. — Умора! У тебя так кота звали, нет? Отныне это кодовое имя, только так и никак иначе! И, переглянувшись, Вера и Эйми тоже рассмеялись.