Над бездной

— Привет. Он привстал из-за стола, выходя ей навстречу. — Привет. — Тебе помочь? И, не дожидаясь ответа, он, забрал у неë чехол со стендом. — Спасибо! Сбросив с плеча кожаную сумку, она показательно взялась за шею и слабо улыбнулась. Хироси задвинул чехол в угол и жестом пригласил садиться. — Ты голодна? — С удовольствием съем что-нибудь сладкое. Глядя на неë мельком, во время частых и мелких глотков кофе, он никак не мог понять, что с ним творится. Футаба Ямада ела, задумчиво глядя в стену, а он не мог придумать, как завязать какую-нибудь непринужденную беседу — впервые. — Презентация? — Да. Нужно подготовить полотно. Взяла у профессора прошлогоднюю работу. — Зачем? Она рассмеялась. — Профессор спросил это же. Наклею свои материалы поверх, и всë. — А напечатать новое не проще? — А слово «экономия» тебе знакомо? Он нахмурился и смущённо отвернулся, не слишком понимая ход еë мыслей, и поспешил сменить тему. Всë же в чём-то он был полным профаном: мировоззрение девушки временами казалось ему абсурдным. Дети из подобных семей обычно обедали в ресторанах западной кухни и катались на дорогих машинах, глядя на людей в лучшем случае, как на пустое место, в худшем — как на грязь из-под ногтей. Футаба же Ямада, имея деньги, старалась не тратить их вовсе — это было одно из первых его открытий о ней. — А предмет? — История. Выбила себе тему «коммунизм» и радуюсь. — Могу поделиться материалами. — А ты у нас поклонник истории Коммунистической партии? Отвечать Хироси Нома не стал. Было странно: раньше он не вёл себя так и подобных почти насмешливых комментариев не допускал. Но Футаба Ямада, появившаяся так неожиданно, ещё и очень стремительно заняла подозрительно близкую к нему позицию. Ещё больше удивляло, что на продолжении общения настаивал именно он. Сначала он просто хотел понять еë — чем она руководствуется и почему так поступает. Выдвигая разные предположения, он каждый раз ошибался: еë не интересовали ни его деньги, ни его семья, ни его возможности. И, убедившись в этом окончательно, он вдруг осознал, что это очень приятно. — А ты смелая, — неожиданно саркастичный ответ. Он и правда не узнавал себя. — Разве? А мне казалось, что я трусиха. — С трудом верится. Эйми тоже себя не понимала: изначально вызывающий полное отторжение молодой человек, сейчас казался вполне приятным и интересным. Чем-то он даже напоминал Володю Набокова. — Давай проверим. Что самое смелое ты говорила? И она ответила, замешкавшись на секунду. — Помогите. Они не поладили изначально, но в итоге быстро подружились. Футаба Ямада оказалась не такой высокомерной, Хироси Нома — не таким безнадëжным. Они встречались трижды в неделю и прекрасно проводили время, как это принято говорить, за чашкой чая. Без лицемерия, без суеты и без требований друг к другу. Он не радостно усмехнулся, отодвинув от себя почти нетронутый десерт и задержался почему-то на узоре скатерти. Любопытно: стежки шли не прямо, следуя друг за другом, а какой-то лесенкой, образуя ромбы и треугольники. Таких вещей прежде он никогда не замечал. — От своего мнения не откажусь. Всë ещë глубоко убеждëн, что большинство людей — идиоты. Ещё скажи, что не согласна. — Да плевать. Правда для каждого очень проста. Сложен путь к ней. В чëм, по существу, разница между правдой и правдоподобием? И, вздохнув, глядя на неë остро, аналитически, ответил: — В фокусе внимания. Правдоподобие сфокусировано на себе. На том, как его воспринимают. Оно требует постоянных сцены и зрителей. Правда же… Сфокусирована на явлении, на задаче, на другом человеке. Ей неважно, видят ли. Ей важно — понять. Или сделать. Эйми кивнула, с трудом сдержав удовлетворённый взгляд. — Поэтому люди не признают поражений. Для них это сцена. Им больно быть зрителями собственного провала. Хироси отозвался моментально, посмотрев на неë почти обиженно. — Спасибо, что напомнила… Это был болезненный, но необходимый урок смены перспективы. — Поразительные перемены за столь короткий срок, — восхитилась она, искоса глядя на его пирожное. — Ты не будешь? — Забирай. — Благодарю. Это и есть первый шаг из… той самой клетки. Поздравляю, ты учишься ходить по новому полу. И разговаривали они свободно и спокойно, наслаждаясь своей схожестью и одновременно не зная друг о друге ничего. — Это невероятно неудобно: ходить по-новому в старой обуви. Ничто вокруг меня не изменилось, и я будто пытаюсь идти против ветра. Иногда я ловлю себя на старых мыслях — оцениваю, кто в комнате умнее, талантливее, перспективнее. А потом… отключаю этот режим. Вручную. Это чертовски утомительно. — Добро пожаловать в мир обычных людей. Мы тут всю жизнь так живём — фильтруем зависть, тщеславие и страх. Это и есть взрослость. Не быть свободным от этого, а каждый день это осознавать и выбирать — не поддаваться. И он улыбнулся. — Страшный вопрос. Что если «правдоподобие» не имеет ничего общего с «правдой»? Что если без этой гордыни, без этого чувства превосходства, я стану… заурядным? — Для тебя — бессмысленное опасение, — и она снова потрепала его по плечу. — Ты мне веришь? Хироси Нома, глядя на её строгие, горящие глаза, ответил моментально: — Да.

***

— И всë же ты явный альтруист и эмпат. — Да? — удивлённая интонация. — Мне всегда говорили, что я безжалостна к себе и к людям. — К себе — точно. Она пожала плечами и отвела в сторону задумчивый взгляд. — Не уверена. Жертвовать собой не в моих правилах. Что же касается других: я с уважением приму только раскаянье тех, кто не прав. Какое-то время они шли молча, и Хироси казалось, что весь мир вокруг застыл. Были только он, она и тропинка, ведущая к выходу из парка. Стоило затянуть разговор и сделать ещë круг. — Нет, рассуждая таким образом, ты опускаешь… Не услышав рядом ставших уже привычными шагов, Хироси остановился и медленно повернулся. Девушка, согнувшись пополам, тряслась, прерывисто дышала и панически комкала рубашку на груди. — Что с тобой? Футаба? Подбежав к ней, он не слышал еë голоса, не чувствовал, как холодом отдавали трясущиеся пальцы. В ушах только как набатом било звуком собственного сердцебиения. Она была бледной с самого начала, просто он не заметил. Проигнорировал. — Все нормально, — она повела рукой в сторону, цепляясь за его рукав. «Нормально» всё было очень условно. Кагуцути по-прежнему не отвечал, Исчадие ада не работало последние три часа, и это теперь доставляло почти невыносимую боль. Стало понятно, что произошло худшее из того, что она могла ожидать. — Мне нужно в Минато, — она подняла на него глаза и вымученно улыбнулась. — Я прошу тебя. И совсем тихое: — Я никогда не хотела этого. Эйми обманывала. Обманывала даже сейчас. Потому что сила давно стала привычным инструментом. Лишившись этого инструмента, она ощутимо качнулась прямо на краю бездны. — Хорошо… Подхватив еë на руки, он побежал. Побежал так быстро, как никогда раньше не бегал. Она не теряла сознания, но как загипнотизированная, как умалишенная, будто в бреду повторяла:

«Спасибо, Осборн».

И почему-то он сразу понял, что это его имя. «Таковы перемены во мне»… Она пришла в себя уже в машине. Молчаливый, обычно строгий Хироси Нома выжимал педаль газа чуть ли ни не на максимум. И руки его тряслись — Эйми сразу заметила. — Куда мы едем? — холодно спросил он. — В храм Атаго. — В храм? — он чуть было не обернулся на неë, но сдержался. — Да. Скорее. Я всë тебе расскажу, даю слово. Хироси пожал плечами. Футаба Ямада не была похожа на верующего человека. О религии они как-то никогда не разговаривали. Но он привык к тому, что люди, чтущие традиции, обычно вписываются в общество, в которое он, будучи ярым атеистом, не вписался с самого раннего детства. Футаба Ямада к этому обществу тоже точно не относилась. — Ты веришь в Богов? — Приходится, — она упёрлась лбом в переднее сидение. В голове звенело, пульсировали почему-то руки и ноги, было невозможно, невыносимо жарко. Девушка выдохнула. — Меня зовут Эйми. Я эспер. — Я тоже, — как-то легко, почти беззаботно отозвался он, то ли пропустив мимо ушей, то ли проигнорировав запоздалое представление. — Я знаю, — она усмехнулась, — у всех одарённых что-то не так с головой. Он промолчал и еле слышно хмыкнул. — Ты обиделся? — Нет. — Ты обиделся. И она засмеялась. Именно тогда Хироси Нома понял, что она ему нравится. В равной степени снисходительная и безжалостная, невероятно, необъяснимо добрая. Она смеялась заливисто, не скрывая искренней своей радости. И злилась также честно — прямо высказывалась, не стесняясь репутации своего оппонента. И — это самое главное — она единственная верила в него. Не в его талант, не в его способности, а в него самого. — Ты очень многого обо мне не знаешь. И, поверь, я отличаюсь от того, что ты думаешь. За свою жизнь без преувеличения приходилось платить потом и кровью. И Эйми боялась, что однажды она всë же сорвëтся. — В каком смысле? — Я демон, — откинувшись на спинку кресла и снова сморщившись она тихо застонала. — И, кажется, он выбрал меня посланником своим на земле. Те, кто узнавали об этом, говорили, что я, по-видимому, первый, ближайший сторонник, самый верный последователь Бога. — Богов нет, — отрезал он. — Не рассказывай детские сказки. Ты же образованный человек. — А я верю. Потому что как минимум одного я знаю лично. По его милости и страдаю. Божий дар, способность — эсперы так никогда не говорят. Зависть нормальных людей глупа. Я презираю эсперские способности. Он смотрел на неë недоверчиво, скосив глаза куда-то в бок. — Пожалуйста, не считай меня сумасшедшей. Ты поймёшь потом. Поймёшь и больше не сможешь не верить мне. Я расскажу. Ни Кагуцути, ни ей нигде не было покоя. Кагуцути устал считать, сколько раз он давал Эйми Ямаде «последний» шанс. А она снова умирала. И он снова возвращал еë к жизни: в новом мире, в новой ситуации, иногда с новыми людьми. — Ты знаешь что-нибудь о Кагуцути? И ничего не помогало. Судьба упорно и намеренно сводила еë с Дазаем пути и не давала ни шанса на выживание. Они не должны были существовать в одном мире. — Бог огня и кузнечного дела, кажется. В его храм и едем. — Верно. Кагуцути… Это я. И, испугавшись возможного недоверия в его взгляде, она отвернулась. — Точнее, не так. Я и он, и не он одновременно. Трудно объяснить: не партнёры и не друзья… Впрочем, и не чужаки. Молодой человек сосредоточенно молчал, но, взглянув на него украдкой, ни презрения, ни сомнений она не увидела. — Скажем, я слышу его голос и владею его силой. Эйми устала видеть собственные смерти. Появившиеся ещё в детстве видения и сны набирали обороты и не были отличимы от реальности. Где-то она была ищейкой, где-то портовым мафиози, где-то полицейским, где-то обычным гражданином. Но, что бы Кагуцути ни делал, куда бы он еë ни забрасывал, она всë равно оказывалась на той дороге, которая вела еë к смерти. Чаще от рук Дазая, реже — Достоевского и Фукучи, еë реже — близких ей людей и совершенно редко от кого-то второстепенного. — Я перестала помнить… Помнить, кто из этого я, а кто — нет. И это очень страшно. Я не знаю, кому могу верить, если все вокруг убивали меня хотя бы однажды или молча смотрели на мою смерть… Она не хотела бы слышать его голос, но сила работала по прописанным свыше установкам. И из-за этих правил ум и интуиция Эйми играли с ней злую шутку. В этом мире она смогла осознать, что еë реальность прописывается кем-то или чем-то непостижимым. Одной неосторожной детской фразы хватило, чтобы разрушить еë жизнь.

«Это так похоже… На выдуманную историю».

Авторами этой истории были Кагуцути и Идзанаги. — Я хочу жить. Смерть — это больно и страшно… «Я» не умирала спокойно. Меня пугает пустота. Меня пугает, что даже умерев, я не исчезну, а просто появлюсь в очередном мире. В котором снова буду одна… Хироси Нома был вторым человеком, которому она это рассказала. И, хотя ей поверили и в первый, было до ужаса страшно. Что не поймут, не поверят, сочтут сумасшедшей… Быть может, поэтому рассказывать об этом относительно чужому человеку было чуть проще, чем близкому. — Вставай, ну же! Её било крупной дрожью, и Хироси Номе страшно было даже дотронуться до неë. Выступила на лбу испарина, побелели пересохшие губы, но она через силу улыбалась, и это пугало еще больше — Куда? — К алтарю. — Сможешь идти? — Сомневаюсь. Руки были холодными, а голова — горячей. — Может быть, всё же в больницу? — В больнице мне не помогут. Со стороны она наверняка выглядела невероятно нелепо, но думать о последствиях прямо сейчас было некогда, она не знала, что делать и действовала по наитию, надеясь на чудо. — Следи за руками. — Не комментируй. И веди аккуратнее. Меня шатает, как пьяную. — Полегчало, что ли? Но она вдруг закашляла, задыхаясь, и Хироси Нома, резко подняв её на руки, вновь побежал, перепрыгивая через ступеньки. — Если то, что ты сейчас сказала — правда… — Сама знаю. Они поднимались по ступенькам, приближаясь к храму, и Хироси казалось, что с каждым его шагом Футаба бледнела всë больше. — Я не смогу… — он сделал длинную паузу. — Понять. Но я верю. Раньше он не хотел никого понимать и сам жил за щитом «вы меня не понимаете, потому что я сложно устроен». Смешно — казалось ему, грустно — говорила Футаба. И очень одиноко. Теперь пришло время ему верить в других. Отвечать на это она не стала. — Отпусти. Она упала на колени перед алтарём и сжавшись, как последняя грешница, тихо произнесла: — Я каюсь в грехе, которого не совершала. Ты ведь слышишь меня, Кагуцути. И картина эта в глазах Хироси Номы совместились с единственно верными строками.

Оставь надежду всяк сюда входящий.

***

— Спасибо тебе. Он шёл молча и хмурился всё сильнее. Зрелище неприятное — Эйми понимала. — Прости. Я представлюсь ещё раз. Футаба Ямада — моё имя. Также как Эйми Дазай или Эйми Ямада, — и, вздохнув продолжила. — Это длинная история. Я расскажу по дороге домой. И она правда рассказала ему всë. Отвечая на его вопросы честно и прямо, она выглядела чуть лучше приговоренной к смертной казни, но всë же, стоило признаться, рассказать правду было необходимо. — Расскажи с самого начала. Хотя бы идейно. Она повиновалась. — Моя сила появилась, когда я жила в детском доме, но потом с ней что-то случилось: она исчезла и появилась потом, уже ближе к подростковому возрасту. Меня удочерили и увезли в Россию — там я росла и училась. Семья моя, — она замолчала, засмотревшись на что-то в окне. — Была чем-то вроде твоей: относилась к «высшему обществу». Так что детство наше с тобой сходно. Потом отец связался с нехорошим человеком, и я вернулась доучиваться в Японию. Здесь я встретила родного брата… — Можешь не рассказывать о нем, если не хочешь. — Это было похоже на затмение, — честно призналась девушка. — Он появился, и я почему-то сразу ему поверила. Опомнилась поздно: проверила, конечно, правда ли мы родня, но даже подумать страшно… Я просто пошла за первым встречным, заманившим меня красивыми речами. Случай, к сожалению, не единичный. — Красивые слова всегда подкупают, — философским тоном заметил он. — Мой старший брат… Он был портовым мафиози, — резко выпалила она. — Что? — Причём одним из членов Исполнительного комитета. Повисло минутное молчание. Хироси Нома осторожно прервал его: — Значит, ему нужна была твоя сила?.. — Сразу понял, — горько усмехнулась Ямада. — И я сразу поняла. Но не сбежала. Зато он сбежал, прикрывшись мной, как живым щитом, и у меня не осталось выбора: я также спряталась за ни в чем не повинными людьми, вступив в Вооружённое детективное агентство, сменила имя… Мы с братом похожи, мы ведь «Дазай». — Сравнения неуместны, — заметил он. — Ситуации разные. — И тем не менее. Через два года в Агентство вступил и брат. И над организацией нависла серьëзная угроза: по нашей с ним вине. И я сбежала. Но, ужаснее всего, что сбежала я не столько потому, что само моё существование угрожало окружающим, а потому что я снова испугалась. Я думала, мне хватит сил ненавидеть брата. Но я не смогла. Я сбежала от него. Снова сменила имя, стараясь забыть о прошлой жизни… Тяжёлый выдох. — Дальше ты знаешь. Родители потребовали поступления, и я поступила. — Да уж… Ситуация. А про Кагуцути? — Тут история сложнее. Как минимум, потому что это что-то потустороннее. Краем глаза Хироси Нома наблюдал за тем, как вспыхнул у неë в ладони огонь, и как она смотрела на него пустыми глазами. — Ты знаешь легенду о рождении Кагуцути? И не дожидаясь ответа, она сама ответила. — Он родился, и из-за его силы умерла его мать. Отец не смог пережить этого, и в наказание убил Кагуцути. Легенда долгая: из его крови, частей тела появились другие Боги — но это всё вторично. Главное: душа его не погибла, и когда он вновь пришёл в себя, оказался чем-то призрачным и нематериальным, но обладающим всё той же силой. Он скитался, скрываясь от преследований отца и, наконец, узнал, что закончить этот порочный круг может только человек. — Этим человеком оказалась ты? — Да, — тихий, равнодушный ответ. — Но силу Богов Кагуцути недооценил: его душа, ставшая одной из первых способностей, обрекла своего носителя на «немилость судьбы». Мне, владеющей силой Кагуцути суждено умереть до того, как он обретает свободу. Но он до ужаса упрям: когда умерла первая «Эйми Ямада» он создал новый мир и другую ситуацию, в которой она росла. Потом ещё и ещё… Теперь, боюсь, постичь, сколько таких миров существует одновременно, невозможно. — Говоришь о параллельных мирах — это абсурд. — Верно. Как и история с Богом. Поэтому я это никому и не рассказываю — иначе психиатрия мне обеспечена. И всë же это так. Хуже всего: я имела неосторожность, как это говорят в литературе, разрушить четвёртую стену. И теперь страдаю от того, что вижу свои жизни в других мирах. Оптимистичного там мало — просто бесконечные смерти. И помимо того, что это тяжело само по себе, так ещё и в этом мире нужно относиться нормально к тем, кто в другом убил меня без всяких сожалений… И помолчав немного, она всë же рассмеялась. — Ты же не в психушку меня везёшь всë-таки? — Нет, — лаконичный ответ. — Хоть всë это и смахивает на бред, но ты не псих — это я тебе как врач говорю. — Что ж, спасибо. — И ещё… Когда ты назвала меня Осборном, я почему-то почувствовал, что так меня и должно звать. — Я тебя так назвала? — Да. Не помнишь? В задумчивости она отвела взгляд, и наблюдая за выражением еë лица через зеркало, Хироси Нома чуть не рассмеялся: мысли еë были просты и очевидны. — Нет. Раздался телефонный звонок, и Эйми сначала долго не реагировала, а потом, спохватившись, рассеянно похлопала себя по бокам. — Алло? Из трубки на неë кричали. — Прости… Я скоро приеду. В какой момент у неë появилась старшая сестра, больше смахивающая на заботливую мать, она и сама не поняла. Но Вера вела себя так, будто именно она и была настоящей. Эйми смеялась — компенсацией короткой жизни были удивительные люди. Впрочем, о том, было ли это компенсацией или дополнительным грузом, можно было долго рассуждать. — М-да… Зима близко… — Что? И она не ответила. В этот момент хмурился, сидя в кабинете, Юкичи Фукудзава, обеспокоенно смотрел на него Рампо. — Соглашение расторгнуто. Эйми Ямада… Нет, Эйми Дазай больше не член Агентства.