Боль в сердце с лаком для волос

— Оскверни-и-и меня! Когда он берет эту ноту, у меня всегда дрожь, и перепонки щекотит. Все слишком поглощены им, чтобы заметить. Их нельзя в этом обвинить. Перед ними сам Джейме Ланнистер, поющий одну из наших песен, которые возглавили все чарты. — Дотронься до меня, девочка! Толпа взбесилась, пока он шел по сцене и играл на гитаре. Он был похож на дикого кота, при каждом движении играя мышцами спины и рук. Он, как обычно, устроил шоу, и наслаждался морем пульсирующих клиторов — моим в том числе. Он остановился перед микрофоном и пропел на мотив песни: — Может быть, вы тоже? Сделав паузу для драматического эффекта, он усмехнулся, указав на тысячи поклонников, собравшихся под куполом. Они были только рады пропеть ему в ответ. — Оскверни меня! — Уоу! — закричали парни и я в свои микрофоны в качестве бэк-вокала. Я пыталась не слишком откровенно трахать его глазами, пока на него смотрел весь мир, но с треском провалилась. Я не из тех девушек, которые падают в обморок при виде звезды. Я выросла в этой индустрии, и легендарные музыканты приходили к нам на ужин. И не магия сцены превращает посредственных мужчин в Адонисов. Нет, я хотела Джейме, сколько себя помню, с того же момента, как захотела секса. Уверена, что один из этих разов случился, когда я увидела его зад в тех джинсах от Levi's. Тем летом он строил из себя ковбоя. Просто поверьте мне на слово, это — ням. — Возьми меня! Так, как ты хочешь. И— Он повернул микрофон к толпе, и они снова пропели: — Оскверни меня! Мы в этой группе вместе, и хотя он наш солист, этой группы не было бы без меня так же, как и без него. Поэтому я могу с полной уверенностью заявить, что это не какой-то комплекс неполноценности заставляет меня видеть его золотым богом, здесь, на сцене с нами. Просто он сияет ярче всех до него и после него. Загорелые и мускулистые метр девяносто поворачивают голову; я замираю от этих ярко-зеленых глаз, и его дерзкая улыбка обещает, что он будет соответствовать каждому слову в этой песне и во всех остальных, которые я написала о нем. С каждым ударом головы его светлые волосы разлетаются по воздуху, прилипают к влажной спине, чуть-чуть скрывая татуировки. Он их сделал для меня. Его кожаные штаны обтягивают как раз в нужном месте, позволяя дамам фантазировать, но я точно знаю, что он там прячет: пару раз я не могла ходить на следующий день. Он сегодня без верха, дразнит нас всех идеальным прессом над низким поясом. Иногда он носит концертные майки без рукавов, позволяя фанатам играть в прятки с его грудной клеткой и татуировкой в виде следа от поцелуя с левой стороны. Если вам интересно, то да, это мои губы увековечены на его теле навсегда. Но это к делу не относится. Когда он удосуживается надеть что-то кроме брюк, он становится избирательным: носит только то, что рекламируют группы, с которыми мы тусуемся. Это отлично выглядит в прессе, о которой мой отец очень заботится. Он наш директор — я же говорила, что выросла в этой индустрии, да? Совершенно скульптурное тело Джейме, по-видимому, тоже является частью нашего бренда, и поэтому активно спонсируется папой. Я ношу кожаные верхи и ошейник с шипами, но так было не всегда. Раньше наш имидж был намного нравственнее — до того, как я испортила все одним поспешным мятежом несколько лет назад. Джейме поворачивает микрофон к себе и снова поет: — Заклейми меня! — Он посмеивается, прежде чем добавить: — Своим прикосновением. С удовольствием, — ухмыляюсь про себя. Моя ладонь скользит по задней части грифа, и пальцы ласкают каждый лад, как будто это мельчайшие выступы его бархатного стержня. Пока я могу видеть его таким, мне все равно, что все билеты распроданы — все равно ничего никогда не было по-настоящему. Я никогда не была гаражным артистом, пробивающимся к славе постепенно, концерт за концертом. Еще до моего рождения было решено, что я буду иконой, а на сцену я впервые попала еще в подгузниках. В моей жизни было очень мало реального. Мама была моделью, и хотя я уверена, что папа женился на ней, чтобы поддерживать имидж, ему действительно нравилось, когда она была рядом. Она была тем трофеем, который никак нельзя оставить на полке. Было странно, что кто-то в нашей отрасли — особенно супермодель — хотел, чтобы дети были рядом, но она хотела. Видимо, она не была такой плоской, какой вы уже окрестили ее из-за ее профессии. Папочка хотел семейного благополучия — и ему пришлось смириться с тем, что жена тащила детей за собой, когда шла с ним за руку. Так что я научилась ходить по ковровым дорожкам и выработала скромную улыбку для интервью до того, как научилась говорить. Я провела все детство в страхе, что если вздохну слишком сильно, то на платье разойдется шов, и размазывая вазелин по губам, чтобы улыбаться шире, если кто-нибудь посмотрит. Моя мама видела потенциал в своих детях, а отец видел знак доллара, связанный с этим. Когда она умерла при родах младшего брата стало еще хуже. Доктор сказал, что ее нельзя было спасти. Кто в наше время умирает при родах? Мы же не в средние, блять, века живем. Брат, конечно, выжил. Потому что жизнь имеет всех, а когда моя очередь, то особенно активизируется. А самое больное, знаете, что? Этому маленькому убийце не пришлось жить в центре внимания. Карлики — нет, я не выдумываю — слишком уродливые, чтобы ставить их перед камерой. Однако у него есть мозг, и, честно говоря, это единственное, что вообще удерживает его в семье. Если бы он не зарабатывал деньги для отца другими способами, я на 99,9% уверена, что его бы бросили где-нибудь на обочине. «Авось выкарабкается», как папа любит говорить. Джейме — мой единственный выход, что хреново, потому что он всегда здесь, в эпицентре хаоса, со мной. Но он умеет снимать напряжение. — Прикоснись ко мне, — повторяет он, поднимая брови. — Везде, где нельзя. Время женского вокала. Я глубоко вдыхаю, прежде чем вытянуть ноты, которых от меня ждут: — Везде, где я хочу. Джейме закрывает глаза и стонет, словно занимается сексом, только это усиливается стеной динамиков позади нас, так что каждая может насквозь промочить белье — что они и делают. Я знаю, потому что весь передний ряд дергается на вершине похоти, выкрикивая слова вместе с нами. Я кусаю внутреннюю часть щеки и улыбаюсь сама себе. Я знала, что песня горячая, как только ее написала, и подобное дерьмо это только подтверждает. Стена обнаженных сисек смотрит нам в лицо, и Джейме оглядывается в мою сторону. Я улыбаюсь ему той самой «я же говорила» улыбкой, потому что я не выше хвастовства. Он сверкает кошачьей усмешкой, которая отвечает «как всегда» и мурлычет в микрофон: — Искупай меня в грехе. — Да, пожалуйста, — пою я от имени женщин всего мира. Толпа с ревом соглашается, и все больше предметов одежды летит в воздух и приземляется на сцене. — Оскверни меня, детка! — подмигивает он в камеру дрону, который пролетает рядом, а потом разворачивается и откидывает волосы через плечо. Софиты вспыхнули красным и фиолетовым, сигнализируя Аддаму, что настало время для его гитарного соло. Он выступает вперед, а я просто создаю фон — и я, и мои струны. Сейчас это его шоу, а я там только для акцента. Обычно на такое я отвечаю «Да пошли вы все», но сейчас все о музыке, а я в состоянии оценить хороший звук, когда он и правда хороший. Соло — это не херня, и басисты не солируют, только если вы не Стю Хэмм образца 1988 года, а я уж точно им не являюсь. Я взяла бас-гитару в руки только чтобы разозлить папу, и неожиданно у меня оказались способности. Толпа пульсировала в едином ритме, когда Аддам тяжело закончил свой последний концерт с нами. Папа решил, что несмотря на несомненный талант, Аддам нашему бренду не подходит: «плохиша» в нем слишком много, а «ходячего секса» слишком мало. Вот уж чушь: Аддам трахнул в туре столько же задниц, как и все. То, что он не скакал по сцене, как Джейме, не значило, что у него не было собственных поклонниц. Джейме от этой новости дико взбесился, но, как настоящий артист, направил свой гнев в выступление и улыбнулся даже шире, чем обычно, обнажая клыки и сверкая глазами. Я люблю его больше, чем один человек может любить другого, а когда работаешь вместе, становится все труднее игнорировать взаимное влечение. Сказать, что мы сдались, это ничего не сказать. Мы спрыгнули с утеса и обрадовались падению, ни на секунду не задумавшись о скалах, поджидающих внизу. Если мы доберемся до дна, то захлебываться будем вместе. — Мне не нужны ни нежность, ни доброта. Не хочу «любовью заниматься». Это все пройдет, — поет Джейме мои слова, делясь со всеми моим признанием. Он на секунду прикасается к струнам, готовится придать каждому слову особое значение и понижает голос. — Лучше грязно, тогда это запомнится. Моими сосками можно резать стекло. Ваши мысли и чувства произносятся вслух, и их слышит весь мир — и раскупает миллионами копий — а озвучивает их ваш тайный любовник, самым далеким от раскаяния тоном. Да, в этом что-то есть. Если о нас кто-нибудь узнает, на карту будет поставлено гораздо больше, чем распад группы. Поэтому мне приходится терпеть каждую сучку, в порыве страсти прижимающуюся к нему бедрами. Именно поэтому мне и самой приходится показушничать, посылая воздушные поцелуи и подмигивая всем парням, которые покупают своим возбужденным девчонкам наши диски и билеты на все наши концерты. Звучит еще один громкий рев «Оскверни меня», и песня подходит к концу. Женщины кричат, свистят и зовут Джейме. Он поворачивается ко мне, и я ухмыляюсь совсем как он. Для всех, кто смотрит, мы всего лишь два товарища по группе, которые классно отработали концерт. Но за этим нечто большее. Я хочу его, и он меня тоже хочет — так постоянно происходит после особенно эмоциональных выступлений. Воздух густой от пота и дыма, и софиты движутся, знаменуя об окончании шоу. Он проводит большим пальцем по нижней губе, и я точно знаю, чего он хочет, потому что я тоже этого хочу. Ту сторону Джейме, которую вижу я, ни одна женщина не видит. Он может шикарно двигаться на сцене, потеть, наклоняться, флиртовать и дразнить. Но когда все огни тускнеют, камеры исчезают, а фанатки с VIP-пропусками для закулисных минетов уходят, получаю его я. Когда он раздет, он только мой. — К сожалению, дамы, на этом все, — говорит Джейме. Он делает вид, что смотрит вниз в первом ряду и ухмыляется. — Сплошное удовольствие играть для таких фанатов. Мы обязательно заглянем к вам в следующем туре. Первый ряд падает в обморок, и я делаю шаг вперед и соглашаюсь. — Это точно. Эшмарк умеет зажигать! Слишком много благодарностей — это скучно и однообразно, но хвалить фанатов и раздувать их эго — необходимо. Ну вот, теперь их самих распирает от гордости. Остальные парни обычно не выходят в последней части; я поворачиваюсь и машу им рукой, чтобы они выразили свою... признательность. У Аддама торжественное выражение лица, он приподнимает шляпу и слегка кланяется толпе. У него нет той электрической мегаваттной улыбки, которая есть у меня и у Джейме, и хотя многим цыпочкам нравятся молчаливые бруталы, когда дело доходит до интервью, это просто кошмар. Я понимаю, почему у папы сдали нервы — это просто бизнес. Бронн, наш барабанщик — который раздражает меня, что пиздец, — крутит палочками и заигрывает в микрофон. — Да, спасибо, что пришли. Если какая-нибудь пташка желает остаться, я совсем не против. Я силой заставляю глаза не закатываться и только смеюсь над репликой. Он немного старше нас, но по его поведению в жизни не скажешь. Все решения за него принимает его член, и все для него шутка. Он даже не симпатичный, но у него есть британский акцент, и его девиз «мне поебать, что все думают» работает только в его пользу. Например, однажды он на спор отыграл весь концерт в стрингах и наклейках на соски в виде ракушек. Тем вечером у него в автобусе было... четыре девчонки, вроде. Свет гаснет, и мы уходим со сцены под печальный возглас толпы. Отец ждет нас — вернее, критика нас ждет. Трант и Пэйн — единственные роуди, которых берут в регулярные турне, — сдерживают небольшую группу девушек, визжащих, чтобы Джейме их заметил. Кто-то протягивает нам полотенца, и Бронн и Аддам останавливаются перед ними, пока мы с Джейме продолжаем идти. Позади я слышу голос Бронна. — Эту и вот эту. И вон ту на потом. Аддам молчит, но меня не проведешь; он свой выбор тоже сделает. От нахождения в этом злачном месте нас спасает только папа. Я готовлюсь к тому, что сейчас из его рта польется отборное дерьмо, но вместо этого он обнимает Джейме и хвалит. — Отличное шоу, сынок. Кулаки сами сжимаются вдоль тела. Я не помню ,когда отец обнимал меня в последний раз, или говорил что-то хотя бы отдаленно напоминающее одобрение. Я сейчас уйду: хватит с меня этого фестиваля мужского восхваления. Джейме чувствует праведный гнев, зреющий во мне, и пытается затушить этот пожар, прежде чем я приготовлю ему возмездие на адской кухне. В прошлый раз поплатилась папина баранина… — Серсея, — зовет он и ловит меня, прежде чем я могу зайти слишком далеко. Его рука обхватывает меня и прижимает к себе. — Ты куда, сестренка? Нет, вы не ослышались. «Сынок» — это не прозвище. Папа зовет Джейме сыном, потому что им он и является. Он мой брат — и не как в какой-нибудь милой романтической комедии, где «он мой сводный брат, и все очень сложно». Он мой родной брат, у нас общие мать и отец. На самом деле мы родные настолько, что он мой близнец. И я целую его член, когда никто не видит. Должно быть, ваше мнение обо мне немножко поменялось. Если это утешит, я написала «Оскверни меня» после того, как он съел меня за колонками Peavey crate — я предпочитаю Marshalls, но насрать — в перерыве между записями. Я кончила через восемь минут, так что он погряз в этом так же глубоко, как и я. Для всех остальных мы — нежные брат и сестра на адреналине, поздравляем друг друга с отличным шоу. Они не видят его стояк, упирающийся мне в ягодицы, и не слышат, как он шепчет мне на ухо. — Забудь про папу. Я так тебя сегодня отымею. Я перевожу взгляд на нашего отца, который давно от нас отошел. Тайвин Ланнистер даже своего сына поздравляет недолго. Я смотрю, как он болтает с парой мужчин в костюмах и прислоняюсь задом к Джейме. Он стонет мне в шею, я облизываю губы и требую шепотом. — Ванная. Через десять минут. Или я сама справлюсь. Он отпускает меня и дает понять, что мы договорились; спасибо, черт возьми, потому что я в настроении сжигать некоторые мосты и мне точно нужно отвлечься.