Боль в сердце с лаком для волос

Ручкой перелистываю страницу блокнота, пытаясь работать над нашей последней песней. Я сон пытаюсь превозмочь, но наша ложь осветит ночь. Плевать, если Metallica уже исполняла что-то похожее, я лучше сделаю. В любом случае, сейчас все всё плагиатят, а я хотя бы меняю большинство слов, чтобы адаптировать их под себя. Эта песня не просто о мастурбации. Она о бессонных ночах, которые мы с Джейме проводим порознь, даже будучи под одной крышей. Отели — это слишком рискованно, как и наши автобусы, но когда мы возвращаемся домой, мы постоянно ночуем друг у друга — всегда говорим, что слишком устали, чтобы ехать ночевать к себе. Они думают, что мы спим в гостевых комнатах, и не их собачье дело, что это не так. Я напеваю про себя, когда думаю о следующей строчке. И руку опускаю вниз. Гнетет тебя ли мой каприз? Усмехаюсь двусмысленности и собираюсь продолжать в том же духе. Ну и что, то натянуто? Правильный трек сделает из не оригинального лошадиного дерьма настоящий рок-гимн. Не то чтобы я плохо пишу... хотя, я слишком часто использую слово «брать» в своих песнях. Это потому что оно идеально подходит для нас с Джейме. Такое же жадное и не извиняющееся. У него нет чести, только желание, которое он стремится удовлетворить всеми силами. Совсем как мы. Совсем, как он — подонок. Кладу блокнот рядом и устраиваю гитару на коленях, откидываясь назад на ложе из подушек. В нашем тренировочном пространстве есть специальная комната для написания песен. Она полностью звукоизолирована, и в ней есть, где отдохнуть, что очень важно, когда очень долго пишешь или трахаешься. Мы занимаемся этим примерно в одинаковых пропорциях. Сегодня сюда я пришла одна, поэтому я бренчу и вспоминаю все те разы, когда я лежала в постели одна, сгорая от неудовлетворения. Если вы еще не поняли, я сейчас от Джейме не в восторге. Везде в интернете этот дебильный заголовок — «Девушка беременна от Золотого Бога Рока»! Под ним — фото на фоне канареечного камаро, где он сосется с какой-то мымрой. Которая, по видимому, может оказаться матерью его ребенка... Я матерюсь на гитару в своих руках, когда пропускаю еще одну ноту, хотя меня больше бесит заголовок и тот факт, что Джейме — мой Джейме — как нехер делать заделывает фанаткам детей. Почему он просто не расписался на ее сиськах, как всегда? Когда снова дергаю струны, у меня сжимается челюсть. Это не бас, а ни на чем другом я, блять, играть не умею, но бас гитары не подходят для написания песен. Кое-кто бы поспорил, но мне лучше знать. Лучше, когда Джейме здесь — но только не когда он в настроении для «пошалить» — потому что он играет, пока я чиркаю и занимаюсь бумагомаранием, и вместе мы придумываем действительно стоящие штуки. Легок на помине; слышу поворот дверной ручки и щелчок защелки сразу после. Я знаю, что это он, потому что никто не осмеливается войти в наше логово, даже папочка. Может быть, он не хочет этого видеть — мы слишком крепко связаны даже для двойняшек. Я уверена, что слухи ходят, и что часть из них он слышал. Он просто не хочет знать. Он никому и ничему не позволит запятнать свою золотую дойную корову, особенно таким нелепицам, как отеческая любовь или адекватное воспитание. В его интересах смотреть в другую сторону и получать деньги. Кстати о другой стороне... Чтобы не видеть красивое и ненавистное лицо Джейме, я смотрю вниз на одну из расшитых бисером подушек у моих босых ног и тихо пою. — Так много лжи, секретов тьма, и время ускользает зря. До сих пор не могу выбросить из головы, как он всасывает губы той шлюхи. Даже когда вижу его голени. Я продолжаю, решив его игнорировать. — Забавы наши затаим, помогут или ранят... — Тебя что-то ранит, сестренка? — Голос Джейме доносится до меня сверху — пытается использовать песню как способ коммуникации. — Не ранит, — говорю я в аккорды, все еще не глядя на него. — Я сама кого хочешь раню. — Что, конечно, правда. Я давно уяснила, что лучше равнять счет, а не сидеть и смотреть, как тобой пользуются. Он плюхается передо мной, а я поднимаю ноги. Он хорошо понимает язык тела, колеблется лишь долю секунды, прежде чем тянется к моему колену и начинает поглаживать его вкруговую. — Ты совершенно права, — говорит он с осторожной усмешкой. Бровь взлетает от любопытства сама собой. Это я-то причиняю ему боль? Я не одна из его блядских однодневок. Если он имеет в виду мое холодное поведение, то ему предстоит увидеть, какой ледяной я могу быть, если этот ребенок — его. Его пальцы покидают мое колено и скользят вверх по бедру. — Я скучал, Серсея. — Я пишу. Он смотрит на гитару в моих руках и указывает на очевидное. — Без меня. Я ничего ему не отвечаю, потому что тишина причинит ему больше боли, чем мои самые резкие слова. Вместо этого позволяю своим длинным волосам свисать через плечо и болтаться перед лицом, пока внимательно слежу за расположением пальцев на грифе, как будто правильно подобранная песня — самая важная вещь в мире. Уж точно важнее его. Выходит хреново, и я не знаю, почему. Ебанные шестиструнки. Хотя мои слова — или их отсутствие — всегда были моим любимым оружием, Джейме все-таки больше материален, и использует свою силу для решения большинства проблем, с которыми сталкивается. Раньше меня раздражало, что когда мы были маленькими, мне всегда приходилось плакать и звать на помощь дядю, но когда мы стали старше, я была уже не против, что он выигрывает наши маленькие игривые поединки. Как правило. Он выхватывает гитару из моих рук, и я подавляю свое возмущение. Не нужно давать ему то, чего он хочет. Делаю непроницаемое лицо и тянусь за косяком, который спрятала на книжной полке позади меня, пока Джейме играет. Он меня поправляет и не спешит, чтобы я как следует запомнила положение его пальцев. — Типа такого. Я задерживаю дым внутри и жестом прошу отдать мне гитару. И выпускаю дым, пока повторяю за ним. Он только кивает. — Хорошо. Меня просто жесть как бесит, что он все еще может меня чему-то научить. Это просто значит, что ни у кого другого я тогда учиться не буду. Я снова играю риф, а его подбородок приземляется мне на колено. Усилитель выключен, поэтому я прекрасно его слышу. — Похоже, ты много чего делаешь без меня. Трудно игнорировать его, когда он меня трогает. Он это знает, ублюдок. Я откладываю гитару и смотрю вверх. — Не совсем понимаю, куда ты клонишь. — Всегда стараюсь строить из себя пай-девочку, когда я холодна, его это раздражает до трясучки. Он поворачивает голову и кладет щеку мне на колено, а руками начинает массировать бедро. Тут у каждого свое оружие. — Две недели прошло, — говорит он, как будто моя одинокая вагина не заметила. — Правда? — симулирую безразличие. — А так и не скажешь. Он карабкается выше, втискивает себя между моих ног и тянется к моей щеке. Я отворачиваю голову, и он ее ловит. Его хватка — не что иное, как то самое физическое доминирование, и моя киска предает меня и требует внимания. Она помнит, какой он. Я бы предпочла, чтобы мы забыли. — Ты этого хочешь. Шикардос. Закатываю глаза до другой вселенной, но останавливаюсь, когда он поворачивает мою голову и настаивает. — Я бы знал, если бы не хотела. Ведет себя так, будто у него есть какое-то шестое чувство для такого рода вещей, отличное от того, каким пользуются другие мужики. Альфы сексуальны, но и они могут быть придурками, а дело тут в том, что ни одна женщина не хочет придурка. Я поджимаю губы и говорю себе, что тестостерон Джейме сейчас делает из секси мудака, и надеюсь, что мое негодование одолеет мое возбуждение. К сожалению, это не так, потому что прошло две недели, а у этой девочки тоже есть потребности. Его вообще не смущает мое явное отвращение и незаинтересованность; он наклоняется и ласкает мои губы своими, прежде чем прошептать: — Почему ты мне отказываешь? — Чувствую его стояк между ног, запах его дезодоранта и лосьона после бритья — как афродизиак. Я могла бы молчать офигеть как долго, но все мои девичьи части поднимают восстание в штанах, поэтому я смягчаюсь; я откидываюсь назад и щурюсь. — А почему ты осеменяешь мерзких потаскух? Джейме пару раз моргает, а затем отрывается от меня. Морщит лоб: у него хватает наглости выглядеть растерянным. Я показываю ему свой телефон — да, я добавила эту статью в закладки, чтобы не потерять — поэтому я сейчас спасу его от необходимости притворяться, что он не понимает, о чем я. Как будто я не знаю. Как будто я бы не узнала. Он тянется к моему телефону и накрывает мою руку своей. Он точно знает, что делает, я даже не сомневаюсь. Он притягивает меня поближе, чтобы лучше рассмотреть эту чертову фотографию и сопровождающий ее заголовок. Я устраиваю маленький спектакль, пытаясь освободить свою руку, но это бесполезно. Он просто сгибает руку, и я притягиваюсь к нему. Он не улыбается, хотя такой маневр был полностью умышленным с его стороны и очень ему понравился. Я все еще смотрю так, как будто готова его прибить, а он улыбается, и с губ слетает легкий смешок. — Это? — Да, это. — Не хочу извиваться в попытках освободиться — это только продемонстрирует ему мою беспомощность. — Ты нарушил правила. — Боже, Солнышко, — мурлычет он и опускает наши руки между нами, хотя на самом деле не отпускает. Да иди ты нахуй. Использует ласкательные словечки в такое время... Он редко так говорит, но это всегда поражает меня в самое сердце, и он это знает. Он снова наклоняется вперед, а я пытаюсь улизнуть — насколько это возможно с одной свободной рукой. Он не обращает внимания на мои драматические соображения и поднимает одно колено, чтобы опереться на пятку и потянуться через меня. К моему косяку. Ну я рада, что с приоритетами у тебя все в порядке! Он затягивается и смотрит на меня, улыбается как кот, который поймал канарейку. Я могла бы ударом снести эту ухмылку с его лица. И еще могла бы растерзать его поцелуями — потому что если он так спокоен, когда я бросаю доказательства в лицо, то он точно невиновен. Он кладет косяк туда, где взял, и каждое его движение такое гладкое, такое грациозное, что я правда подумываю о том, что злостно трахну его лицо за то, что он такой красивый. Но я не стану. Не планирую, во всяком случае. Если Джейме знает, куда движется мой разум, то он этого не показывает; только использует свое новое положение, чтобы нависать над мной и медленно толкать меня обратно в подушки. Я подчиняюсь, потому что чем больше он улыбается, тем увереннее я себя чувствую. Он наклоняется, чтобы прижаться губами к моим, и я вспоминаю, что он не потрудился объясниться. Я вырываю свою руку и толкаю его в грудь изо всех сил. Все равно что стену гранитную двигать. Он наклоняет голову, чтобы захватить больше моих губ, и углубить наш поцелуй. Жаль, что я очень не люблю, когда меня сбрасывают со счетов, поэтому в отместку я кусаю его губу. Со всей дури. — Ай! Блять, Серс — Он отстраняется и касается губы. Он смотрит на кровь на кончиках пальцев и рычит: — Если цыпочки не крадут мою малышовую закваску, пока я сплю, то он не мой. Я кидаю в него подушку, потому что не собираюсь разбивать отличную Fender Strat об его башку. — Ты же ее целовал! — Сучка сама полезла, — возражает он, уклоняясь от другой подушки. Слабый след его улыбки говорит, что пора заканчивать. Он наслаждается моей открытой враждебностью, питается моей энергией. Бросаться подушками и орать — все равно, что пригласить его проехаться на моем родео. Правду он говорит или нет, я не собираюсь трахаться, пока он не расстроится по-нормальному. Я закрываю глаза и пытаюсь восстановить самообладание. — Это было в Кайсе. У нас кокс закончился. Я хорошо помню ту ночь. У Аддама была прощальная тусовка, которая продолжалась из самого Эшмарка, и окончание пока даже не маячило на горизонте. Мы с Джейме должны были выглядеть свободными. Это нервно, но не непривычно. За эти годы мы преуспели в скрывании отношений — при условии соблюдения правил: 1. Никакого секса. 2. Прикосновения допустимы, но только если от них не кончать. 3. Никаких поцелуев в губы. В другие места можно, но на всякий случай помнить про правило два. Так или иначе, Аддам вышел из задней спальни с парой девушек и заявил, что наркота — тю-тю. Бронн и Джейме пошли за добавкой. Меня это жутко взбесило: роуди должны рисковать своими шеями из-за наркотиков, а не мы. — Когда мы остановились на парковке, на нас напали куклы, — говорит Джейме, вытягивая меня из той ночи. Куклами наши парни называют фанаток — не спрашивайте, почему. Наверное, хотели что-то оригинальное для своих поклонниц. Джейме качает головой и добавляет: — Они нас как будто ждали. Зная Бронна, скорее всего так и было. Большие ладони Джейме скользят между моими коленями и разводят ноги в стороны, а он заползает между ними и переносит свой вес на меня. Его грудь прижимается к моей, и это замечательно, и он это знает. Он самое лучшее тяжеленькое одеяло, которое еще и оргазмы обеспечивает. Его глаза встречаются с моими, и он говорит: — Я стою на парковке, подписываю ее сумку — ты знала, что на замше невозможно писать? Кто вообще еще носит замшу? Убожество. — Он перескакивает на случайную мысль, и в наказание я сжимаю бедра вокруг него. Он находит мой гнев забавным: смеется, когда ставит локти по обе стороны от меня и опирается на предплечья. Делает вид, что ему очень удобно так стоять — ну ладно, постоишь — берет прядь моих волос, щекочет ими мою щеку и снова улыбается. — Поворачиваю я голову, а она бросается на меня, как будто ей дали задание найти и уничтожить мои миндалины. Я надуваю губы и покровительственно похлопываю его по спине. — Не может быть! Бедный малыш. Куколка испортила твои поцелуи своим длинным языком? Его улыбка исчезает, а ноздри раздуваются. В глазах вспыхивает огонь, и яркие радужки пялятся прямо на мои сиськи. Я сглатываю, потому что у меня ощущение, что он к ним прикасается. Под этой красотой глубоко внутри живет зверь, который мне так нужен. Я прикусываю нижнюю губу и хлопаю ресницами, отвечая на все, что в нем взывает ко мне. Его взгляд падает на мой рот, и выпуклость, которой он прижимается, становится все тверже. Сказать, что я уже готова — преуменьшение года, но будь я проклята, если сдамся так легко. — Я хочу тебя, — выдыхает он. — Вчера. — Печалька. — Я отворачиваюсь, чтобы подчеркнуть свои слова, и потому что я сломаюсь, если продолжу смотреть в эти глаза. Джейме опускает лоб к моему и делает несколько глубоких вдохов через ноздри. Интересно, пытается ли он контролировать себя? Если да, то мне нужно бороться с желанием поднять бедра. Вместо того, чтобы отступить, он поворачивает голову и прижимается к моей щеке. — Я не нарушал правила, — напоминает он мне, целуя мое горло. — Она полезла, а кто-то сделал фотографию в неподходящее время. Моя спина сама выгибается, когда он зарывается носом в ложбинку, а его руки касаются моей груди. Боль между ног превращается в постоянную пульсацию, которая только усиливается, когда он берет один из сосков в рот. Я так хочу почувствовать его внутри, что даже не замечаю, как он стягивает майку и расстегивает лифчик. Он сжимает их, прячет лицо в долине между моими сиськами, прежде чем перейти к другой и оказать ей то же самое внимание. У меня потеют ладони, волосы на руках встают дыбом, а грудную клетку покрывают мурашки. Он отпускает грудь, ласкает ребра и талию. Спускается ниже и начинает целовать и покусывать, прокладывая дорожку вниз. Он дышит так горячо, что я непроизвольно трясусь и пытаюсь сесть, когда его лицо оказывается рядом с пахом. Его руки движутся к ширинке, и вот здесь мы притормозим. — Да ладно, Серс. Давай сюда печеньку, я голоден. Правильно, умоляй меня. — Я не в настроении, — вру я, поправляя бюстгальтер и майку. Вместо того, чтобы спорить или, что еще хуже, дуться, он демонстрирует ямочки на щеках, а затем хватает меня за бедра и тянет так резко, что я падаю назад. Он опускает голову между моих бедер и кусает мою киску. На самом деле кусает. И не отпускает. — Джейме! — кричу я и пытаюсь оттолкнуть его. — Хватит! Это бесполезно: он только кусает сильнее и трясет головой, как собака со своей любимой игрушкой, горячий воздух просачивается сквозь джинсы и заставляет все внутри покалывать. Это так бесстыдно, что мои внутренности плавятся. — Никаких печенек! — Конечно, я не серьезно, но очень старательно делаю вид, хватая его за волосы и пытаясь отцепить от себя. Мы оба знаем, что лучше, когда ему приходится за это побороться. — Магазин закрыт! Он со смешком убирает зубы. Я крепче сжимаю его волосы, и разрываюсь между желанием оттолкнуть его или привлечь обратно. За те доли секунды, которые я раздумываю, мои бедра решают говорить за меня и поднимаются, касаясь его подбородка. Его улыбка становится все шире, а смех — теплее, когда он хватает меня за пояс. — Держу пари, он открыт для одного особого покупателя. Я прекращаю бороться. А в чем смысл? Мое тело снова меня предаст. У меня на лице написано, что я хочу почувствовать его снова. И он ее не трахал. Он целует мой живот, нажимает кнопку на джинсах и тянет молнию. — Без белья сегодня, — замечает он, стягивая ткань, открывая мой идеальный лобок. — Грязная девочка. Молча соглашаюсь, потому что хватит с меня борьбы, я готова перейти к сексу. Я немного приподнимаясь, чтобы снять майку и отбросить ее в сторону. Пальцы уходят за спину к застежке бюстгальтера, когда кончик его языка уходит на поиски жемчужины, и я кричу: — Господи Иисусе! Он поднимает голову и дразнит: — Можно просто Джейме. — Заткнись. — Я прижимаю большой палец ноги к одной из его почек и смеюсь, когда он вздрагивает. — Ты вроде голоден был? Его глаза стекленеют от такого открытого приглашения. Он глубоко дышит через нос, и я понимаю, что он вдыхает мой запах. Он сейчас лопнет от этого первобытного желания загнать в меня член — и не один раз. Мои губы раздвигаются, и воздух покидает меня, когда я смотрю в дикие глаза. Да. Да, да, да. Он снова тянет меня вперед, и мои джинсы уже где-то в районе колен. Он держит меня за бедра, как будто я недостаточно обездвижена одним только фактом, и не дает мне поднять их ближе к его рту. Он смотрит на меня, когда прячет свои губы под моими и сосет мой клитор. Мне как будто ввели дозу pixy sticks, меня всю трясет. Сердце колотится, а пальцы рук и ног дергаются. Я не могу думать, не могу вспомнить свое имя или даже то, что мне нужно дышать. — Джейм... Блять... Я чувствую, как он улыбается, наслаждается тем, что он может делать меня такой. Интересно, могу ли я так же, но сейчас это маловероятно. Я сейчас — один сплошной рефлекс, и я вообще ничего не могу, кроме как сдаться — что я и делаю. Я отпускаю свою власть над реальностью и позволяю ему взять верх. Вся гравитация покидает комнату, и я совершенно невесома, когда экстаз проникает в меня волна за волной и бьет по его жадной, самодовольной улыбке. Я дрожу от послевкусия, когда он отстраняется и расстегивает джинсы, чтобы освободить свой член. Он выходит наружу и покачивается передо мной без всяких вступлений, красный и сочащийся на конце. Я смеюсь над тем, как сильно он хочет кончить, и собираюсь сказать это вслух, но вместо этого удивленно визжу, когда он переворачивает меня. Он отводит мои бедра назад, так что я встаю на колени — его любимая поза — и неуверенно шатаюсь, потому что все еще похожа на желе. Одна рука крепко прижимается к моему бедру, как будто он переживает, что я могу как-нибудь сбежать. Как будто я хочу. Я слышу звук разрываемой фольги, и воздух наполняет запах латекса. Хотя я уже побывала в Стране Чудес, я готова ко второму раунду, и мне очень нужно, чтобы он заполнил пустоту внутри меня. Есть что-то сексуальное в акте надевания презерватива. Когда обертка падает на пол, вы обещаете друг другу, что запачкаетесь. Поспешное раскатывание по члену, наполненное проклятиями и тяжелым дыханием, говорит о том, насколько сильно ваш партнер хочет оказаться внутри вас. Запах латекса стоит в комнате какое-то время после, давая понять миру, что вы только что сделали. Это безопасный выбор, и все равно он добавляет специй и в без того рискованную ситуацию. Он скользит кончиком члена по моей щели, и я шевелю бедрами, пытаясь его найти. Сначала он не дает, рычит: — Заставила меня ждать две гребаные недели. — И вдруг входит полностью, и я была ничем, а стала всем. В глазах стоят слезы, и я рефлекторно сжимаюсь вокруг него, хотя мы оба знаем, что я рада его вторжению. Он держит нас неподвижно и содрогается от ощущения меня. Рада, что я не единственная пострадавшая. Я глубоко дышу и сжимаю подушки, лежащие передо мной, когда он начинает отступать, очень медленно. Он делает паузу и начинает гладить мою поясницу и ягодицы. Меня бесит, что мы остановились, и что я настолько его хочу, что замечаю эту остановку. Затем он врезается в меня, и я вскрикиваю от удивления, удовольствия и легкой боли — приятной. — Нравится? — спрашивает он, риторически. У нас всех есть фетиши и заскоки, а у Джейме это точно грязные разговорчики. — Когда я в этой узкой киске? Я зарываюсь лицом в подушки, чтобы кусать их сквозь стоны, которые он выбивает из меня. Его тазобедренные кости сильно врезаются в мою голую задницу, и если он будет продолжать в таком темпе, то оставит синяки. Я бы назвала Джейме шикарным любовником даже если бы он не был моим близнецом; но есть что-то в том, чтобы трахаться с тем, от кого папочка придет в ужас — от этого жарче раз в сто. Я думаю, что это применимо и к Джейме, потому что он любит называть меня «сестренка», как будто тот факт, что мы родились вместе, ничего не значит для его члена. Но это не так, ни для меня, ни для него. Просто вместо того, чтобы стыдиться, мы заводимся еще больше. Особенно, когда папочка ведет себя, как мудак — то есть когда всегда. Я снова стону в подушку, но недолго. Джейме хватает меня за волосы и поднимает с подушки. Он не останавливается, как я подумала, а тянет меня назад, к себе, пока я не подниму руки. Его грудь прижимается к моей спине, а другая рука обхватывает меня, пока он продолжает толкаться. Его губы прислоняются к моему уху, когда он спрашивает: — Почему я должен хотеть трахать этих вездесущих кукол... — Он делает паузу, подносит одну руку к моему горлу, а другую — к клитору. — ... когда у меня есть полный доступ к этому? Он ритмично работает пальцами, а его член теперь сильнее ударяет по моей точке. — А? — Он слегка давит на горло, и этого достаточно, чтобы кровь прилила к скользкому мрамору, который он катает между пальцами. Внезапно это кажется таким необходимым. Я цепляюсь за все, до чего достаю, и судорожно шепчу: — Быстрее. Пальцы Джейме двигаются быстрее, а толчки становятся целенаправленнее. Я чувствую, как он напрягается позади меня, и я знаю, что мы сейчас разобьемся. Я задыхаюсь от его хватки, и мои стоны превращаются в скулеж. Я не могу перестать просить. В его дыхании рядом с ухом я слышу отголоски смеха. К счастью, он слишком выдохся и слишком близко к финалу, чтобы смеяться над моей от него зависимостью. Когда он кончает, я кончаю вместе с ним. Разве может быть иначе? Это двойное нападение: его член выбивал татуировку на моей точке g, а его пальцы дублировали все снаружи. Пот капает с линии роста волос, а его грудь и моя спина скользкие от нашей секретной тренировки. Я опускаюсь на подушки, слишком измученная, чтобы стоять. Джейме целует меня в макушку, прежде чем осторожно снять презерватив. Мы оба чрезмерно стимулированы и чувствительны. Он завязывает его и выбрасывает в мусорное ведро, а мне в голову приходит ужасная мысль. Мое сознание все еще в пост-сексуальном помутнении, поэтому я ее озвучиваю. — Когда-нибудь нам придется спать с другими людьми. — Не сегодня, — уверенно говорит Джейме, хотя я не знаю, кого он пытается успокоить, себя или меня. Я не о том, что люди со временем начнут задавать вопросы, если уже не начали. И он не про осторожность. У нас и раньше был этот разговор. Вместо этого я смотрю на свой телефон и спрашиваю: — А что если ты действительно кого-то обрюхатишь? Джейме неподвижен. Я лежу на спине, опираясь на подушки, а он на коленях, смотрит на меня сверху вниз. Выражение его лица внезапно стало довольно серьезным, почти суровым. Он не снимал футболку, но у нее оторванные рукава, и один из его дерзких сосков выглядывает наружу. Мне хочется взять его в рот, что смягчить остроту его лица, но мы уже в это поиграли, и я устала. Я наконец смиряюсь с тем, что нужно закончить то, что начала, и смотрю ему в глаза. Он говорит с таким напряжением, которого от него не ожидаешь. — Тогда я спущу ее вниз по лестнице. Я не отвечаю «Нет, не спустишь», потому что прямо сейчас, в этот момент, я уверена что он так и сделает. Я должна быть в ужасе, но еще ни разу в жизни я не чувствовала себя такой любимой, и я не могу скрыть своего восхищения. — Иди сюда. Он опускается на подушки рядом со мной и прижимается к моей голой груди. Я обнимаю его и закидываю на него ногу, влюбляясь в моего прекрасного, убийственного брата-зверя. Мы ненадолго засыпаем, а когда просыпаемся, то приканчиваем мой косяк и песню — так же, как миллионы раз до этого. Живем в нашей лжи.