Союз тьмы и безумия

      В первые секунды после пробуждения я успела пожалеть о том, что каким-то чудом смогла выжить. Между ног все зудело, хлюпало стекающей по бедрам белесой липкостью. Я ощущала режущую, охватившую все тело боль. Как будто бы в меня засунули раскаленную добела спицу. Глаза нестерпимо жгло. Мир вокруг стал медленным. Слишком медленным. Чем больше я вглядывалась, пытаясь сфокусироваться хоть на чем-нибудь, тем стремительнее время замедляло без того неспешный ход.              Лепестки ликорисов замерли в воздухе, так и не коснувшись земли. Саске, Суйгецу и Карин мелькали передо мной нечеткими разноцветными пятнами. Я чувствовала спасительную кровь Карин на губах, руки Саске, мягко приобнимающие меня за плечи, и запах. Запах горелого мяса. Отвратительный, но в какой-то мере успокаивающий. Я не знала, что именно Саске с ним сделал, но догадывалась, выхватывая из гудящего в ушах фонового шума отдельные крупицы брошенных явно в спешке фраз. И вся эта ситуация мне чертовски, до гневной дрожи в коленях — или это все из-за яда? — не нравилась.       Теперь в их глазах я была жертвой. Снова. На меня снова кто-то напал. Меня снова пришлось спасать. И снова я выгляжу просто отвратительно. В этот раз не с ног до головы в крови, но, Ками-сама, лучше бы этот идиот меня порезал!       Я не идиотка. И никогда ей не была. Я чувствую, что эта гадкая, отдающая сырым белком и кислым лекарственным душком слизь — его рук дело. Он сделал худшее, что только мог со мной сотворить мужчина. Он посмел возомнить, что я захочу лечь под него, променять на него Саске, просто так. Смешно. Настолько, что я теперь не смогу нормально ходить и сидеть несколько дней так точно. Еще и так противно… Меня словно облили жиром и окунули в чан с собачьим дерьмом. Хотелось набрать полную ванну горячей воды, так, чтобы зеркало мигом запотело, плитка под ногами раскалилась и было физически тяжело дышать, окунуться в нее, распороть себе живот и лежать, лежать столько, сколько понадобится, лишь бы из меня вытекла вся эта чужая грязь, лишь бы смыть слюну, следы чужих липких поцелуев и остатки вязких чернил. И избавиться от его нерожденных детей. Выскоблить все, если понадобится. Все. Все. Все! Без остатка. Никаких больше следов бледной копии в моей жизни. Никаких.       Я могла бы еще долго лежать, пребывая в уже не таком туманном забытьи, вот только меня начало тошнить. Яд просился наружу вместе с выжигающей все изнутри желчью. Когда меня перестало рвать, я вытерла рот, обессиленно задрала голову к небу и тут же болезненно застонала — между деревьев, застилающих небо густыми кронами, сверкнула полоса тусклого лунного света. Такая легкая, невесомая и почти прозрачная, с мерцающими в серебристом потоке частичками пыли, но мне хватило и этого, чтобы обхватить лицо руками и рухнуть на траву, чудом не вляпавшись в лужу собственной блевотины. Благо Саске успел меня подхватить.       В животе все скрутилось и жалобно ухнуло — это Саске поднял меня над землей. Я слышала треск веточек у него под ногами, шелест сброшенной дыханием осени жухлой листвы. Ветер обволакивал нас тяжелым, казавшимся ледяным потоком. Я давилась своими же волосами — они нещадно липли к влажным, покрытым рвотой губам — и нащупывала пальцами ткань такой знакомой рубашки. Даже с закрытыми глазами я продолжала цепляться за Саске, зная, что именно он несет меня на руках. Несет прямиком в неизвестность.       Я мечтала очнуться в другой стране. В стране, где нас совсем никто не знает. Где нет ни Наруто, ни Сакуры, ни прочих любителей влезть в нашу с Саске жизнь. Где не надо думать о предательстве, о возможном преследовании. И об этой бесконечной мести.       Жгло. Как же все мое тело нестерпимо жгло! Этот поселившейся под кожей невыносимый зуд… Я сдавленно стонала, трепыхалась в руках Саске, как пойманная в паутину бабочка, и, казалось, сознание снова начинало ускользать в томительное, душное, ограниченное моей головой небытие.       Я еще сильнее зажмурилась. Ненадолго на изнанке век снова появился лес и спиральные оранжевые проблески.              Я старалась не думать об увиденном в первые секунды после пробуждения. Это ничего. Это подождет. Вдруг это галлюцинация? Спровоцированная ядом игра воображения? Я не хотела думать. Не хотела вспоминать.       Я держала Саске за руку, засыпала и падала в пустоту, погружалась в ту самую блаженную неизвестность.

***

             Я не могла нормально открыть глаза. В голове был сплошной туман, застилающий все плотным дурманящим пологом. Ни чувств, ни собственных мыслей, ни желаний. Я не могла и пальцем пошевелить — покойница с едва бьющимся сердцем. Невиданная удача. И то я не уверена, скольких усилий стоило им поддерживать меня даже в таком состоянии. Попеременно теряя сознание, я чувствовала, как воздух сгущался вокруг нас плотным коконом, как яростно циркулировали потоки чакры Саске — все признаки Техники Телесного Мерцания.       Мы точно останавливались где-то на ночлег. Меня трогали чьи-то грубые морщинистые руки, больно давили на живот. А потом чистили. Изнутри выскабливали всю ту скверну, которая могла испортить всю дальнейшую жизнь. Еще был запах целебных трав, тянущая боль внизу живота, капли, заливающие глаза раскаленным свинцом, и тихий шепот Саске у меня над ухом — больше я ничего не помнила. Словно беспощадные иллюзии похитили из моего слабого тела часть души и все никак не хотели ее отдавать.       Ка-сан сгинула в языках пожирающего ее адского пламени. Я помнила, как она кричала, задыхаясь в агонии, как плавилась ее кожа, как лопались пузырьки гнойных язв. Удивительно, но, лишь превратившись в горстку пепла, она успокоилась. Я больше не слышала ее голос, который всегда был со мной даже во время горячки. А еще я наконец-то почувствовала себя свободной. Свободной без этих видений, в которых ка-сан являлась ко мне, чтобы оболгать Саске, и начинала меня душить, позволяя мертвенно-бледным губам растянуться в широкой улыбке.       В остальном же внутри меня была пустота.       Мне снился Саске. Снился один из дней нашей пронизанной одиночеством сиротской жизни. Когда мы возвращались домой, переступали порог просторной, слишком большой для двух детей квартиры, скидывали на пол обувь и мерно скрипели половицами. Мы знали, что брошенное по привычке «Мы дома!» отскочит от стен гулким эхом и унесется вглубь темного коридора, так и не подарив столь желанного ответа. По крайней, Саске его точно ждал. Ждал все те годы, что мы учились в Академии, и те месяцы после выпуска, разрушившие наш прежний уклад его уходом.              Мне снилась та самая ночь. Худшая ночь после смерти ка-сан. Она была самой темной на моей памяти, самой мрачной, несмотря на мерцающие звезды. И светлячков. В ту ночь они сияли особенно ярко, вторили бледно-зелеными огнями угрожающему пению цикад. Тогда я сидела на кухне и делала вид, что пью чай. Делала вид, что читаю книгу. Делала вид, что меня заботит в этой жизни хоть что-то, кроме него. Саске не выходил из комнаты вот уже несколько долгих часов. Я подслушивала, пыталась разговорить его, беспокойно стучала в дверь и звала Саске ужинать, но он все не отзывался. Появился лишь глубоко за полночь с небольшим рюкзаком за спиной.       Я успела поесть, прочитать половину любовного романа и бессмысленно посидеть на полу, подпирая затылком стену. Когда Саске осторожно закрывал дверь в свою комнату, я уже нашла себе новое занятие — сортировала в шкафу книгу. Сначала по алфавиту, затем по цвету обложек. Саске выделил себе верхнюю половину шкафа, а мне нижнюю. Не знаю, было ли это таким проявлением заботы или извращенной попыткой поиздеваться над моим низким ростом, но так хотя бы не приходилось лишний раз тащить стул с кухни, чтобы поставить на полку очередное приобретение в мягкой обложке. Поэтому я тактично занималась только своими книгами, не трогая великие трактаты Саске о военном искусстве, которые он однажды взял из личной библиотеки отца. Услышав знакомый скрип, я обернулась и, встретив его уставший взгляд, вопросительно сдвинула брови. Из-за помутнения я плохо помнила, что именно тогда сказала, но во сне я спросила:       — Поужинаешь? Или собираешься уйти из дома на голодный желудок?       Я не стала дожидаться, когда он ответит, и сразу пошла на кухню. И не зря — Саске молча последовал за мной. Стоя к нему спиной, я вцепилась в деревянную столешницу и царапала ее ногтями. Рядом, поблескивая массивным лезвием, лежал нож для мяса. Я прикрыла глаза и, чтобы успокоиться, стала думать о том, какая еда сейчас ютилась на плите — нехитрый, перетекший в ужин обед. А я ведь так старалась, битый час у плиты торчала, чтобы сварить гречневую лапшу и пожарить курицу в соевом соусе! Все успело остыть и уже не будет таким свежим после микроволновки. Загубленное буйство вкуса! Отныне мертвый кулинарный шедевр!       Никто из нас не проронил ни слова, пока я дожидалась заветного пиликанья. Тарелка оказалась слишком горячей и докрасна обжигала пальцы, но это было только на руку — боль помогала заглушить горькую, терзающую сердце обиду и язвительные ругательства, что так и просились наружу.       Я поставила перед Саске тарелку с едой и угрюмо плюхнулась на соседний стул, налила чай из заварника. Какое-то время Саске молча изучал ужин и палочками ковырялся в несчастной лапше, как будто перед ним было блюдо, полное истекающих слизью червей, но все же сдался и осмелился попробовать.       — Вкусно.       Губы дрогнули в несмелой улыбке, когда Саске, украдкой просматривая на меня, тянулся все за новой и новой порцией лапши и закусывал ее курицей. Мой голодный домашний Саске. Он всегда с такой жадностью набрасывался на еду, даже когда я только училась готовить. Он ел очень аккуратно, как и полагается наследнику нашего клана, но была в его осторожных движениях какая-то ненасытность. Он всегда заканчивал есть раньше меня. Иногда уходил к себе в комнату, иногда оставался со мной за одним столом и ждал, пока я доем, чтобы вместе попить чай и о чем-нибудь поговорить.       Сейчас же он, наоборот, старался есть подчеркнуто медленно, словно так пытался извиниться за свой уход, не говоря об этом прямо. Он неторопливо пережевывал разогретую лапшу с курицей и прикрывал глаза. То ли ему настолько все нравилось, что Саске хотел отпечатать в памяти каждый оттенок вкуса, ни на что не отвлекаясь, то ли он просто не хотел видеть, как внимательно я за ним наблюдаю, почти не притрагиваясь к кружке с остывающим ароматным чаем. Мелисса и мята. Когда Саске закрылся в комнате, я специально заварила себе успокаивающий чай. Выпила уже несколько больших кружек, но руки все не переставали дрожать.              Конечно, я улыбалась, глядя на то, как Саске ужинает, но из-за осознания того, что случится уже совсем скоро, это давалась как никогда тяжело. Саске собирался оставить меня, бросить совсем одну ради мести и уйти из деревни в поисках силы. А ведь у него уже была я, тот человек, который всегда рядом и всегда готов его поддержать. Я понимала его желание отомстить. Возможно, где-то в глубине души я сама хотела чего-то подобного, потому что Итачи лишил меня драгоценной ка-сан. Но я не хотела жертвовать собственной жизнью ради этого. И уж тем более я не хотела, чтобы Саске жертвовал собой, а я продолжила бесцельно существовать в деревне без родных, без друзей, в окружении полных, ничего не понимающих идиотов.       После резни у меня остался только он. У Саске — я и стойкое желание отомстить. И это желание оказалось сильнее. Он бы не смог довольствоваться только мрачной слабой девочкой, никакущей куноичи, по иронии делившей с ним одну фамилию. Он вообще никем не смог бы довольствоваться, даже если бы я оказалась самой сильной ученицей в нашем выпуске, способной с одного удара убить опасного нукенина и выучить все на свете запретные техники. Я могла предложить ему только себя, ощущение мнимого спокойствия в полной изоляции от окружающих. Но Саске этого не просил и, наверное, никогда бы не захотел, не лишись он всего в одну жаркую июльскую ночь.       Я понимала. Вернее, старалась его понять, ведь Саске был единственным важным и интересным мне человеком, в которого хотелось вцепиться и никогда, никогда его не отпускать. И именно поэтому я сейчас злилась. Я чертовски сильно на него злилась.       — Надеюсь, хотя бы по моей стряпне ты будешь скучать.       Он отложил палочки и вздохнул, откинувшись на спинку стула.       — Больше ничего мне не скажешь?       — А что тут еще говорить? — я деланно вздохнула, прижав руки к груди. — О, Саске-кун, не уходи! Мне будет так плохо без тебя! Останься со мной, прошу! Ох, я сейчас умру… И далее по списку. Этого хочешь, что ли?       Стул под Саске угрожающе скрипнул.       — Нет.       — Тогда в чем дело? Я уже давно поняла, куда все идет. Еще с тех пор, как у тебя появилась эта штука, — я коснулась его плеча, невесомо очертив то место, где под тканью футболки, подобно клейму, чернела проклятая печать. — Я знала, что рано или поздно ты захочешь все бросить и оставить меня. Все это делают так или иначе. Сначала вот ка-сан. Теперь ты. К этому давно стоило быть готовой.       Саске отвел взгляд в сторону и нервно повел плечами. Сцепив руки в замок, я наблюдала за ним, следила за его неловкими жестами и ждала. Ждала хоть чего-нибудь. Какого-нибудь знака — подрагивающих пальцев, попытки дотронуться в ответ или же, наоборот, оттолкнуть как можно дальше. Чем больше я смотрела, тем сильнее Саске закрывался, прятался под стеклянным колпаком, прозрачным только с одной стороны. Он не хотел видеть ничего за пределами этого плотного на вид купола, а я же видела, как он медленно загибался там внутри, как его убежище медленно трескалось, грозясь обрушиться на своего же создателя хрупким ранящим крошевом. Саске спешил оборвать последнюю ниточку, которая держала его в этой деревне, хотя, казалось бы, он мог спокойно активировать шаринган, поймать меня в гендзюцу и уйти, так оставив в плену собственных жестоких иллюзий. Но он пока никуда не уходил, ел мою еду и даже разговаривал, словно вовсе не был против того, чтобы я его задержала.       — Я тебя не бросаю. Мы еще увидимся, Мацуюки, — он старался звучать уверенно, говорил неспешно, так, чтобы не заплетался язык, даже в глаза мне смотрел, лишь бы я не посмела усомниться в его словах, не передумала, не решила вдруг его остановить. — Когда-нибудь.       Я лишь покачала головой и дотронулась до его волос. Такие колючие, от них терпко пахло полынью, что сейчас вовсю расцвела на тренировочном полигоне. В лучах заката мы нежились на не успевшей остыть земле, наслаждались ароматом горьких трав и молча смотрели на насыщенно-голубое летнее небо, готовое вот-вот подернуться осенней моросью и серостью тяжелых грозовых туч. А ведь я ждала той самой поры, когда природа начинает медленно умирать, ждала сезона красных кленов, ждала шума дождя за окном и колючего ветра, пробирающего до самых костей. Можно было бы идти с Саске под одним зонтом, кутаться в легкий шарф и шуршать опавшей листвой. По вечерам я бы заваривала нам чай из шиповника, открывала окно нараспашку и садилась с горячей кружкой на подоконник, подставляя свободную руку под мерный перестук ледяного дождя, а потом куталась бы под одеяло по самый подбородок и засыпала на середине одноразовой литературной поделки, пока Саске в соседней комнате засиживался допоздна над своими заумными трактатами и размышлял о том, почему именно его жизнь сломал один нерадивый родственничек.       Но, увы, Саске решил не дожидаться осени. Он оставлял меня одну в разгар лета, одну посреди невыносимой жары, чтобы без его защиты я медленно плавилась, превращалась в кровавую кашу из внутренностей, облепивших мой хилый скелет. Нам больше не о чем было говорить. Я понимала, что при всем желании не смогу удержать его. У меня не было на это сил, я не знала техники, способной заставить его отступиться от намеченной цели. Я пыталась сделать Саске только своим и, казалось, временами он сам не был против, но желание отомстить разрывало его, мешало сделать окончательный выбор.       Так мы и сидели: я гладила Саске по волосам, зарывалась в жесткие черные пряди, а он молчал и смотрел в пустоту, в зовущий его темный коридор со смазанными очертаниями входной двери. Когда Саске все же поднялся и ушел, подхватив оставленный на полу рюкзак, никто из нас не проронил ни слова, скрепляя тем самым его обещание когда-нибудь увидеться вновь.       Оказавшись за порогом кухни, Саске пересек ту незримую черту, за которой кончалась иллюзорная грань моего сна. Привычный мир рушился: угрожающе звенела посуда, вспыхивал газ, в рамах трещали стекла, распадаясь на осколки некогда целого мозаичного полотна. Стоило стеклу лопнуть, как ласковые сумерки, припорошенные дымкой мерцающих в вышине звезд, сменились непроглядной, пожирающей ночные краски серостью. Я сидела на кухне, такой непривычно пустой после ухода Саске, и смотрела в разбитое окно. На улице пошел дождь, отливающий густым чернильным блеском, — тот самый яд, предвестник моей скорой погибели.       Я должна была уйти в комнату, собрать вещи и навсегда уйти из деревни.       Я должна была убежать, но я сидела и ждала, пока весь этот мир не поглотят чернила, пока они не зальют всю улицу и не просочатся сквозь трещины на скорлупе моей прежней жизни.       Я уже чувствовала их липкое тепло и не могла дышать.       Я тонула, барахталась в вязкой жиже, а цепкие чернильные путы утягивали меня за собой.       Я умирала. Я хотела дышать. Я жила.       Чернота сменилась пульсирующим кровавым маревом, липкостью чьего-то сокращающегося чрева. Я брела по бесконечно тянущимся коридорам. Под ногами, обжигая кожу, вязко хлюпала желчь. Это был абсолютно неправильный, поражающий самим фактом своего существования организм. Никакой логики, никакого здравого смысла. Меня будто заточили в огромный мясной мешок, который несколько раз грубо избили и вывернули наизнанку. Это существо билось в агонии, прыскало кровью, что растекалась в его узких тоннелях глубокой бездонной рекой. И даже здесь, в этом шматке умирающей плоти, я видела ядовитые чернильные сгустки. Подобно опухоли, они захватывали хрупкий, едва живой организм, прорастая на его стенках внушительными гнойными нарывами. Только дотронься — и вся рука покроется зловонной жижей, онемеет, повиснет остовом обглоданных костей, на котором будут извиваться личинки.       Мне было тошно, мерзко.       Лицо озарила яркая вспышка. Я зажмурилась и, вновь открыв глаза, оказалась в совершенно другом месте. Теперь я продиралась сквозь царапающие лицо ветви, что обжигали щеки, подобно раздирающим плоть хлыстам, ступала на острые камни, сбивая босые ступни в кровь. Я брела по этому проклятому лесу, повинуясь зову воющего от горя Саске. Моей колыбельной стал его безутешный плач и надрывные судорожные хрипы. Он гладил меня по холодной, лишившейся всякого румянца щеке, целовал в волосы, поправлял сползшее на пол пуховое одеяло. А я даже не могла посмотреть на него в ответ, не могла трепетно сжать его руку, вдохнуть жизнь в потухшие глаза одним легким касанием и сладким поцелуем.       Сейчас я была далеко. Очень и очень далеко. И даже не знала, плакал ли Саске на самом деле либо же горячечный бред решил сыграть со мной злую шутку. Но мне действительно хотелось, чтобы он сидел подле моей кровати и преданно ждал, страдал и томился в неведении. Чтобы слезы снова стекали по его бледным щекам, как в тот день, когда он окончательно вычеркнул из жизни Итачи, позволив обрывку фотографии с этим чудовищем исчезнуть в зарослях высокой травы. В конце концов, Саске тоже был причастен к произошедшему. Все его благородные порывы очистить фамилию Учиха и восстановить справедливость — именно они запустили цепочку бесконечных похождений из одного конца страны в другой, где моя жизнь уже не раз подвергалась смертельной опасности.       Ками, я так устала. Я так от всего этого устала! Я устала смотреть в глаза Саске и видеть там горы мертвых тел наших соклановцев, а то и вовсе кровожадную улыбку Итачи вместо своего отражения. Общее прошлое крепко связывало нас, но мне не хотелось быть всего лишь напоминанием о прошлой жизни, зеркалом в ту страшную летнюю ночь, когда железистый аромат крови оседал на языке гадким соленым привкусом, а воздух в квартале был особенно давящим, почти тошнотворным из-за приторных ноток фруктовой гнили и какого-то неправильного, лишенного всякой жизни тепла.              Мне оставалось только тонуть в тянущем мертвой гнилью болоте, бежать по раскаленным пескам сквозь барханы, сквозь бури, что пыльным облаком застилали выбеленные жарким солнцем небеса.              Я тянулась к свету. Тянулась к жизни. Я хотела вырваться из этого помутнения, лишь бы снова увидеть его лицо.              Вот бы это видение тоже подарило трещины на небе и громкий треск лопнувшего стекла.              В какой-то момент я ухватилась за ниточку, что острой леской тянулась куда-то высоко-высоко, рассекая надвое купол сновидения, переливающийся всеми возможными цветами. Насыщенная бирюза сменялась мягкостью ночного пурпура, молочная зелень заливалась чернотой. Чернота подступала с противоположного края неба, где золото осени воевало с неизбежным увяданием и слякотной гнилью. В моем сне у неба был конец, в какой-то момент мерцающее полотно обрывалось и устремлялось вниз шумными потоками разноцветного водопада. Крепко держась за нить, я погружалась в непослушные воды и плыла, плыла по ним вверх, к становящейся все шире трещине, что вела обратно в мой мир. И наконец-то позволила себе проснуться.              С трудом разлепив глаза, я принялась судорожно хватать ртом воздух. Такой спертый и пыльный воздух.              Я не знала, где я. Не знала, сколько прошло времени с того злополучного дня.              Я ожидала увидеть Саске, но комнатка, в которой я пришла в себя, встретила меня сизым полумраком, какой бывает только в ранние утренние часы, и тиканьем часов — единственным звуком в звенящей тишине, помимо моего прерывистого дыхания.              Когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что одеяло сбилось в ногах бесформенной кучей. Ночнушка облепила тело, стала прозрачной и истончилась, подобно разваренной яичной скорлупе. Между ног все по-прежнему зудело. Казалось, я видела стекающий по ноге ржавый ручеек засохшей крови. Я давно не чувствовала себя настолько грязной. И впервые в жизни мне это по-настоящему не нравилось. Близость с мужчиной уже давно стала для меня чем-то настолько естественным и привычным, что ее не хотелось стыдиться. В конце концов, кто еще мог так легко отказаться от некоторых сомнительных эмоций ради собственного удобства? А в моем случае даже отказываться ни от чего не пришлось. Я чувствовала себя правильно. Я наслаждалась тем, как на меня смотрят мужчины. Мне нравилось то, что они делают, и я никогда не ощущала себя замызганным сливным бачком.              Но сейчас, глядя на эту ржавого цвета полоску, я знала, что тело вот-вот охватит непрошенная гневная дрожь.              Я пыталась стереть засохшую кровь, яростно царапала себя, лишь бы на коже не осталось ни единого следа такого дерзкого вмешательства. Меня знобило. Трясущимися руками я подтянула одеяло, закуталась в него по самый подбородок и прижала к колени груди. Я пыталась согреться, но из-за липкости пропитанной потом ночной рубашки становилось только хуже, не помогала даже приятная тяжесть колючей шерсти. Не зря меня мучили кошмары — так холод одиночества заключал в болезненные объятия, лишая последних крох тепла.              Я ждала Саске в холодной мрачной комнате, где пахло гнилой древесиной и кошачьей мочой. Окна были плотно зашторены, лишь наглухо запертая дверь чернела напротив кровати. Меня оставили одну, бросили в бетонный гроб со стенками, покрытыми неровными прожилками трещин. Я дышала затхлостью, куталась в теплое — и на том спасибо — одеяло и чувствовала, как исходится в голодном спазме живот. Хотелось расцарапать стены, содрать кожу до кровоточащего мяса и вырвать ногти, присыпать все сероватой каменной крошкой и завопить, лишь бы меня услышали. Хотя бы где-нибудь. Кто-нибудь. Саске. Суйгецу. Даже предательница Карин. Лишь бы не дышать плесневой влажностью, не думать о соке спелых слив и отрубленных мизинцах двух влюбленных, чьи тела безвольными куклами плавали в мутной речной воде.              Я приложила руку к животу, не выдержала, ударила. Пустота. Блаженная пустота. Мне не показалось. Никакого непрошенного подселенца. Никакой жалкой личинки, которая бы разрасталась и, подобно опухоли, клетка за клеткой пожирала меня изнутри, чтобы я умерла, истекая кровью, рожая на свет подобное себе существо. Мерзкое. Грязное. Чужое.              Я могла бы еще долго так валяться и обвинять в несправедливости собственную жизнь, но желание выбраться отсюда и найти Саске оказалось важнее. Я пошевелила ногами, несмело опустила их на пол и попробовала встать. Либо меня очень хорошо лечили, либо я провалялась без сознания не так много времени — голова слегка кружилась, но у меня получилось пройтись по этой темнице, легонько стукнуть дверь и дернуть за ручку. Сперва она не захотела поддаваться, лишь обиженно скрипнула разбухшей из-за сырости древесиной, но стоило мне надавить чуть сильнее, как дверь распахнулась. Благо я вовремя успела ухватиться за дверной косяк — иначе бы точно разбила коленки, впечатавшись ими в холодный каменный пол.              — Осторожней! Не надо было тебе вставать!              Я узнала ее по голосу и глазам цвета жареной скорлупы лесного ореха. Лицо напрочь стерлось из памяти, но я не забыла, что Тамаки, внучка Старой Кошки, была мила ко мне, помогала с одеждой и кимоно. Тамаки… Получается, нас снова успело занести в Сора-ку, пока я была в отключке. Пыльный, одинокий, медленно умирающий город. Все лучше кишащей людьми Конохи, где каждый встречный презрительно вглядывался в клановый герб. И Старая Кошка, и Тамаки хотя бы помнили, что нас, Учиха, следует уважать. Вот и сейчас Тамаки носилась вокруг шустрым обеспокоенным вихрем. Она запыхалась, точно от быстрого бега. Наверное, кто-то попросил ее меня навестить. Вот только почему это поручили пусть и заботливой, но совершенно чужой девке? Чем таким важным занят Саске, что не удосужился сам прийти?              У меня начали трястись ноги, поэтому я позволила Тамаки взять себя за руку, проводить обратно в комнату и усадить на кровать. Знакомая тьма рассеялась, когда Тамаки, чиркнув спичкой, поднесла дрожащий огонек к кончику тонкого фитилька. Неровно замерцала свечка, ожили успевшие застыть восковые потеки. Я сидела на кровати и смотрела на свои туго обтянутые кожей коленки, на истончившиеся пальцы рук и ребра, что стали еще сильнее выпирать под грудью и, казалось, скоро будут даже заметнее нее. Тамаки все суетилась, хлопотала так, будто бы я была ее нерадивой дочуркой, хотя мы примерно одного возраста. Доставая из шкафа одежду — надеюсь, мою старую, со следами спермы Сая, не стали стирать и сожгли, — Тамаки наверняка рассказывала мне про лабиринты катакомб, про то, как найти душевую, чтобы ополоснуться после затянувшегося сна, но я не слушала. Я с трудом воспринимала ее речь. Мир все еще казался каким-то излишне медленным. Я не поспевала за ним. Вернее, у него все никак не получалось ускориться, чтобы совпадать с моими изменившимися внутренними ритмами.              Я хотела сорваться с места и выбежать из душной комнаты. Прямо так, в облепившей потное тело хлопковой белой ночнушке. Хотела увидеть лучи осеннего солнца, что уже давно перестало греть, хотела надышаться всласть хрустальным, звенящим из-за первого морозца воздухом и рухнуть наземь, прямо в объятья размякшей листвы. Там я бы наконец-то почувствовала, как лопается скорлупа, в которой я оказалась заперта после встречи с ка-сан. Там бы ждал Саске. Рядом с ним мир бы снова ускорился, и ко мне вернулось осознанное, отчаянное желание понимать, что происходит вокруг. Исчезла бы гнилостная пустота и ломящее чувство, из-за которого так щемило в груди. Давно уже я не чувствовала себя такой слабой. Слабой, маленькой и беспомощной.              — Сейчас принесу тебе что-нибудь перекусить. У тебя был такой жар, Мацуюки! С трудом удавалось тебя напоить, когда ты просыпалась.              — Где?.. — в горле запершило. Я закашлялась, только сейчас осознав, насколько сильно мне хочется пить. Даже не есть, а пить. Словно во рту бушевали песчаные бури Суны.              Тамаки засуетилась. Выбежала из комнатки и уже скоро вернулась с подносом. В тусклом сиянии свечи я смогла разглядеть глиняную чашу с водой, ломоть хлеба и тарелку с мутноватой жидкостью — судя по запаху, это был наваристый мясной бульон.              — Тебе помочь?              Тамаки явно готовилась чуть ли не поить меня с рук. А я не хотела ни жалости, ни помощи. Ками-сама, мне была нужна только эта несчастная вода!              — С верхней частью у меня все точно в порядке. Вот по поводу нижней пока есть вопросы.              Тамаки смутилась, отвела взгляд в сторону, чем я поспешила воспользоваться. Пробормотав невнятное «спасибо», подхватила с подноса чашу. Пить старалась мелкими глотками, не жадничать, чтобы Тамаки не догадалась о моей истинной жажде. Водой хотелось давиться, хотелось проливать ее на себя, а потом выжимать ночнушку, лишь бы ни одна капля не потерялась зазря. Но я держала осанку идеально прямой, даже делала паузы между глотками и отрывалась от согретой моими губами глины.              — Бедняжка, — Тамаки окинула меня таким взглядом, словно аккуратность можно было счесть одним из признаков глубокой душевной травмы. — Ничего. Скоро Саске к тебе придет. Он обязательно тебя навестит, Мацуюки. Когда вернется.              — Вернется? — сразу оживилась я, наконец-то услышав что-то, способное ответить на главный, пусть и не заданный вслух вопрос. — Вернется откуда?              — Он занят. Дела с Карин-сан. Бабушка выделила ему под это заброшенное крыло больницы. А Саске наказал, что потом сам тебе все расскажет. Ты только подожди!              Дрожащими руками я опустила чашу на поднос. Значит, вместо того, чтобы ждать моего пробуждения, он нашел в себе силы заниматься делами с Карин? С этой предательницей, из-за которой мне пришлось проваляться в постели неизвестно сколько времени?              — Просто скажи мне… За все то время, что я здесь лежу, он хотя бы раз меня навестил?              Тамаки перестала улыбаться. Она поставила поднос на комод и сжала мою руку в своей как можно крепче.              — Конечно, Мацуюки. Я видела, как сильно он за тебя переживал. Можешь даже не сомневаться.              Я смотрела на свою бледную ладонь, на аккуратные пальцы Тамаки, и в груди что-то болезненно сжималось.              Это Саске должен был нежно гладить меня по руке.              Это Саске должен был принести еду и кормить меня с ложечки, чтобы убедиться, не вылью ли я случаем всю тарелку кому-нибудь на голову.              Вот только пришла Тамаки. Тамаки, которую я видела второй раз в жизни. Тамаки, которая ничего обо мне толком не знала. Но почему-то именно она решила меня утешить и пожалеть. Ох, я уверена, она именно жалела. Так, как прохожий может жалеть голубя, которого придавило колесом мчащейся на полном ходу повозки. Рефлекторно, с толикой отвращения. В конце концов, о чем еще думать, когда птичка, что мгновение назад мирно клевала землю в поисках зерна, превратилась в кровавую кляксу из собственных кишок?              Я прикрыла глаза. Виски болезненно пульсировали. Краем уха я уловила навязчивый стук, словно кто-то начал бросать в окно камешки. Звук был похож на тот, что я слышала, когда мы остановились в рёкане. Знойное июльское лето. Наша близость. Шелест цветущих глициний и вязкий вкус, оставшийся у меня на губах. С тех пор минуло несколько месяцев, сравнимых с вечностью. Никогда бы не подумала, что буду считать те дни, когда мы шатались по стране в поисках Итачи, такими мирными и беззаботными.              — А ну кыш! Улетай прочь отсюда! — вскрикнула вдруг Тамаки.              Стук все не прекращался. Я повернулась к окну и увидела, как Тамаки, раздвинув поеденные молью занавески, грозит кому-то кулаком. Пришлось нехотя скинуть одеяло и подняться с кровати. Тамаки была выше, поэтому она закрывала собой и без того узкое окошко. Хотелось отделаться от нее побыстрее, положить руки на плечи да оттолкнуть. Возможно, совсем легонько, лишь бы она поняла, что я не рада ее компании. Или же нет. Тамаки не куноичи. Всего лишь хрупкая девушка, внучка торговки в забытом всеми Сора-ку, не державшая в нежных ручках ничего тяжелее иголки с ниткой да большого жирного кота. Возможно, стоило ее толкнуть как можно сильнее, чтобы она врезалась в стену, потеряла сознание и еще долго не могла встать. Очень интересно, смогла бы Тамаки меня после такого жалеть?              Впрочем, это было бы слишком мелочно, слишком просто. И до ужаса бессмысленно. Я в Сора-ку второй раз жизни и прежде слышала о нем только от дедушки Джуна в далеком детстве. Тамаки же здесь родилась. И, Ками, как бы жалко это ни звучало, она хотя бы нормально ко мне относилась. Я могла бы этим воспользоваться. И мне даже не надо быть излишне вежливой — я ведь жертва, меня теперь все будут жалеть. Вернее, все те, кто слабо представлял, чему девочек учат в Академии, и кто никогда не задумывался, почему у них бывают отдельные от мальчиков уроки. Еще в годы учебы преподаватели стали для меня неким единым организмом без воли и желаний. Выделялись лишь отдельные шуты вроде Ируки, слишком громкие и раздражающие, чтобы остаться всего лишь фоновым шумом, который не мешал читать очередной эротический роман под партой прямо на уроке. А еще я помнила Сузуме. Сузуме и ее слова — негласный девиз всех куноичи, верных скрытой деревне.              Твое тело всего лишь инструмент. И им нужно уметь пользоваться. Даже против своей воли.              Я никогда не делилась с Саске подробностями этих уроков и продолжала делать вид, что на них мы собираем цветочки и составляем красивые икебаны. Я действительно часто приносила домой свежие цветы, поэтому у Саске не было причин мне не верить. Узнай он о словах Сузуме, Саске наверняка бы запретил ходить на ее уроки. Стал бы сокрушаться, что для Учиха так думать непозволительно, что наш клан выше этого! Мне не нужны были его причитания. Именно из-за этого я решила, что это станет маленьким секретом. С другими девочками Саске все равно не общался. Да и они никогда не упоминали уроков Сузуме в разговоре с одноклассниками. Причина тому, увы, банальный стыд, а не умение держать язык за зубами.              Я решила не толкать Тамаки. Все же нескольких, пусть даже крупных глотков воды явно мало, чтобы я окончательно пришла в себя после отравления. Лишь встала рядом с ней, плечом к плечу, и наконец-то увидела то, что так разозлило Тамаки и из-за чего у меня так разболелась голова. Не будь я такой слабой, я бы испуганно отшатнулась. Но в моем состоянии оставалось только недовольно хмуриться и переступать с ноги на ногу. Одинокая точка, сначала показавшаяся странной кляксой, уродливым чернильным пятном на фоне заброшенного города, вдруг обрела знакомые черты. Я смотрела на перья, отливающие блеском стальных кунаев, вглядывалась в черные глаза-бусины, видела в них свое бледное, осунувшееся после долгих кошмаров лицо. Едва увидев меня, ворона приветственно каркнула, хотя еще летом она с таким удовольствием клюнула меня в руку.              Нужно было прогнать ее. Пригрозить вороне кулаком, запустить в нее тарелкой с бульоном, разбить окно, в конце концов. Нужно было сделать хоть что-нибудь, но у меня не получалось. Я могла только стоять, чувствовать вновь подступивший сладкий аромат несуществующих глициний и хвататься за подоконник, лишь бы устоять на ногах. Я не выдержала, только заметив в глубине ее левого глаза подозрительный красноватый блеск, подалась вперед и занавесила окно.              Через полупрозрачную ткань я видела устремившуюся к небу воронью тень. Она взлетала, громко хлопала крыльями и каркала, каркала, каркала. Точно провела когтями по стеклу. Звук отзывался в ушах неприятной пульсацией, нарастающим звоном, шумом вскипающей в висках крови. Меня мутило, закружилась резко ставшая тяжелой голова.              Тамаки вновь успела меня подхватить и помогла сесть на кровать.              — Эта птица… Прежде она здесь не появлялась?              — Такой большой раньше не видела, я бы запомнила, — Тамаки задумчиво повела плечами. — Ненавижу гадких ворон! Прилетают больные, а кошки их едят и травятся. Нам ведь с бабушкой дураков этих потом лечить!              Я больше не могла ее слушать и отвернулась к стенке, укуталась в одеяло, чтобы утонуть в его мягкой, навалившейся сверху пуховой тяжести. Лишь бы спрятаться, лишь бы меня оставили в покое и не мешали думать. Думать о том, где сейчас, черт возьми, Саске и стоит ли его вообще ждать. Нет, об этом и речи идти не могло. Я больше не могла я ждать, просто физически не могла.              — Уходи.              — Что?              — Оставь меня одну. Пожалуйста, — я кое-как выдавила из себя хоть что-то вежливое. — Мне не нужна помощь.              — Так дело не пойдет, Мацуюки! Ты должна поесть.              Настырная попалась девка. Кусок в горло не лез, но выпить этот несчастный бульон и вправду стоило. Пусть будут хоть какие-то силы, иначе я и шагу не пройду, пока буду искать Саске. Заодно умаслю Тамаки, и она наконец-то пойдет нянчить вездесущих котов. Не хватало еще мне провонять ими — одежда Тамаки вся в шерсти. Мезрость.              — Да поем я, поем.              Приподнявшись на скрипучем матрасе, я потянулась к миске с супом. Керамические бока приятно согревали ладони. Я отпила горячего бульона, чувствуя, как во рту разливается вкус вареной говядины и моркови. Пустовато, но на первое время сойдет. Получилось осилить только половину миски, но Тамаки хватило и этого. Она широко улыбнулась, видимо, точно убедившись, что голодная смерть мне больше не грозит.              — Если тебе хоть что-нибудь понадобится, зови! Зови меня обязательно! Саске просил как следует о тебе позаботиться, пока он занят.              Лучше бы он сам сюда явился и позаботился.              Перед тем, как уйти, Тамаки ласково погладила меня по голове. Хотелось отмахнуться, вновь спрятаться под одеялом и больше никогда не ощущать чужие липкие прикосновения.              Как только за Тамаки закрылась дверь, я, поборов болезненную усталость, кое-как выползла из-под одеяла. В неприметном шкафу обнаружилась подходящая одежда. Хвала Ками, новая. От нее пахло свежестью, лимонными нотками стирального порошка, который Госпожа любила брать на рынке. Сидя в пропитанном затхлостью закутке, я как никогда скучала по тем временам, когда я жила в просторном клановом доме, где пряно пахло благовониями, где сверкали натертые воском полы и где можно было в тишине уединиться на энгаве, свесив ноги в заросли пурпурных маков, и наблюдать, как в свете солнца набухают воздушно-кремовые бутоны чайных роз.              Я по-быстрому оделась, накинула сверху толстовку и потуже затянула капюшон. Чтобы не наткнуться на Тамаки в коридоре, решила лезть в окно. Первый этаж, даже мне будет сложно убиться.              Ворвавшийся в комнату уличный воздух оказался слишком пыльным и жарким, но все равно немного остужал горевшие от лихорадки щеки. Деревянный подоконник опасно поскрипывал, но решил не ломаться в последний момент и позволил мне благополучно приземлиться на подстилку из пожухлой травы. Столько лет прошло, а я все равно должна была прыгать из окна, лишь бы отыскать Саске, который снова решил куда-то уйти, ничего мне не сказав.              Стоило отойди от здания, в подвалах которого ютились Тамаки и Старая Кошка, как меня, кичась своим ныне зыбким величием, встретил он. Сора-ку. Небесная обитель, покинутая всеми богами.              Город-призрак с пугающими, ни на что не похожими высотками — их отлили из бетона, грубо обтесали по краям, а ото всех неровностей и мелких трещин отмахнулись, сделав вид, что так надо.              Я слушала завывания ветра, зябко пожимая плечами, и неторопливо бродила по безлюдным улочкам. Лишь иногда мне попадались чьи-то бледные тени, то и дело мелькавшие за мутными стеклами высоток.              Под ногами скрипел пригретый солнцем песок.              Плутать пришлось долго. Я старалась сильно не напрягаться, но чакра Саске, въевшаяся в пыльный, по-особенному тяжелый воздух Сора-ку, упорно тянула вглубь города, заставляла цепляться за ту самую ниточку, благодаря которой я смогла выбраться из объятий недавнего кошмара. Улочки становились все шире и шире, дома тянулись к небу и, казалось, вот-вот упрутся в хрупкий, припорошенный песком воздушный купол, спрячут линию горизонта за плотной бетонной стеной.              Чуждый мне пейзаж. Чуждый город. Хотелось поскорее отсюда уйти. В Умэдани пахло гнилью. Но эта гниль, пусть и отдаленно, напоминала о цветущих сливах, о сладких, лопающихся от сока плодах с тонкой кожицей. Я видела тела Цукасы и Теруко в зловонной реке — даже в них, цепляющихся друг за друга после смерти было больше жизни, чем во всем Сора-ку, а ведь он еще неловко пытался заявлять о былом величии.              Причудливая архитектура, нарочитая многоэтажность и бесцветие — такие города ярко рождаются и удивительно бесславно умирают. Они строятся для красивой картинки, не для вечности.              Впрочем, сомневаюсь, что тот же Сай захотел бы воплотить Сора-ку в одной из своих картин. Мне было чуждо созидание, сотворение чего-то нового из пустоты. Но даже я понимала, что в Сора-ку больше не было жизни. Взгляду художника толком не за что зацепиться.              Только пустота. Хруст дорожной пыли под ногами. Оставленность.              В Конохе так не строили. В доме, где жили мы с Саске, было от силы пять этажей. И то много! Выбираясь в магазин, я часто слышала, как соседи из домов поблизости жалуются, что наш дом — громадина, которая портит облик деревни и мешает наслаждаться Монументом Хокаге, этими бездушными лицами, высеченными на отвесной скале.              Третья война закончилась за год до моего рождения. Скоро мне исполнится семнадцать лет. Мое поколение еще не застало истинных лишений, не познало ужасов кровавой мясорубки, когда в деревню десятками, если не сотнями поступают раненые, в черных свитках родным передают трупы тех, кто героически погиб, а дождь, по словам дедушки Джуна, пахнет кровью и слезами убитых горем жен и матерей.              Смерть родителей на миссии в мирное время — закономерный итог долга шиноби. Гордость осиротевшего дитя, которое впитало Волю Огня вместе с молоком матери.              Резня клана Учиха — досадное исключение. Прихоть безумного брата Саске, жалкого, уродливого внутри и снаружи существа.              Смерти никуда не делись. Зато мое поколение застало рост.              Я видела, как люди тянутся к небу, строят высокие по меркам Конохи дома, но прежде никогда не задумывалась, почему. А ведь деревне попросту стало тесно. Тесно, от резко переполнившей ее жизни. Когда люди умирают, мы уходим под землю. Когда рождаются — строим высокие бетонные коробки, чтобы было, где жить. Коробки без души, без какой-либо эстетики. Без истории. Клановые кварталы Конохи буквально пропитаны ей. Они шелестели страницами древних трактатов, скрывали каменные скрижали в храмах, куда никогда не ступала нога чужака.              В Сора-ку же было до ужаса скучно. Самоубийственно скучно. Невольно запомнившимся мне Цукасе и Теруко, этим несчастным мертвым голубкам, подошло бы совершить Синдзю в декорациях большого умирающего города. Для пущего драматизма желательно среди ночи, под проливным дождем, почти невидимым во мраке улиц без спасительных отблесков тусклых фонарей. Я бы тогда уже окончательно пришла в себя и, стремясь убежать от вездесущего запаха плесени и разложения, и наткнулась бы на них совершенно случайно. По собственной неуклюжести, столь привычной, когда я хотела закурить, на ходу безуспешно щелкала зажигалкой и совсем не смотрела под ноги.              Рано или поздно я бы споткнулась о них, цепляющихся друг за друга даже в посмертии влюбленных с отрубленными мизинцами. Печальная закономерность в мире, где дети столь рано учатся убивать. Себя в том числе. При помощи шарингана я бы смогла рассмотреть их, заглянуть под мглистый ночной полог, чтобы насладиться красотой и уродством человеческой слабости. Я бы улыбнулась при виде изнанки лопнувшей кожи и молочной белизны разворотивших нутро косточек. Улыбнулась бы и снова не стала им завидовать.              Впрочем, если бы я захотела умереть, я бы тоже выбрала свободное падение. Обязательно с моста, чтобы чувствовать запах мутной речной воды, слышать всплески, бурление непокорного природного потока и видеть, как распадается на осколки свет полной луны. Последней полной луны, увиденной в жизни. Но это неважно.              Главное, что ты летишь вниз, сделав последний шаг в пустоту, воздух царапает щеки, легкие лопаются, а сердце испуганно выстукивает последний, полный стыдливой агонии ритм. А впереди тебя ждет смерть, абсолютное ничто. Долгожданное небытие, в котором уже не будет ни боли, ни лишений, ни одиночества. Никаких чувств. Сердце не выдержало падения — и тебе уже все равно. Ты пустая оболочка. Бездыханный, потерянный всеми труп.              Прямо как этот город. Воздух здесь, точно расплавленное стекло, выжигал горло, не позволял спокойно идти. Хотелось облачиться в плащ, спрятать лицо за его длинным воротом, лишь бы не чувствовать жара вкупе с привычным ознобом.              Я кашляла, между зубами скрипели крупинки невесть как забившегося в рот песка. Меня мутило, говяжий бульон настойчиво просился наружу. Меня травили, меня оскверняли, меня лечили. Я очнулась, но легкость, та особенная, желанная после мучительных дней лихорадки легкость все не наступала.              В глазах потемнело. Я почувствовала, как что-то теплое и вязкое прочертило дорожку от кончика носа до верхней губы.              Снова кровь. Снова невыносимая жара. Только теперь рядом нет Саске, который успел бы мне на выручку. Падать вообще не так плохо, когда точно знаешь, что тебя есть кому удержать.              Но сейчас приходилось цепляться за раскаленные бетонные стены, лишь бы дойти до заброшенной больницы, где почему-то решил обосноваться мой дорогой Саске.              Сейчас нельзя было падать. Иначе я точно не встану. Проваляюсь множество долгих часов, борясь с очередным приступом лихорадки. В отличие от Конохи, никто не начнет суетиться, не поднимет, не позовет ирьенина. Здесь и суетиться толком некому. Разве что редким силуэтам черных торговцев, но, чувствую, на их помощь слабой, едва пришедшей в себя девушке вряд ли стоило надеяться. А стать одним из их сомнительных товаров в планы точно не входило. Только если меня, начиненную ядом, безболезненно убьют и продадут кому-нибудь под видом этой несчастной говядины. Помру, но хоть утяну на тот свет людей побольше.              Корпус заброшенной больницы встретил меня все той же запущенностью: сеточкой трещин на фундаменте, пустыми коридорами с брошенным оборудованием, осколками лопнувших ламп. И чакрой. Очень знакомой чакрой. Три человека. Но важен для меня лишь один. Я брела, следуя за холодным мерцание его чакры, рвалась, точно хонэ-онна, тянущаяся к возлюбленному даже сквозь толщи могильной земли.              Чуть-чуть. Мне осталось всего ничего. Последний шаг.              Я вошла в помещение, смутно напоминающее лабораторию, и споткнулась о невысокий порог. Резко запахло лекарствами. Прикрыв глаза, я облокотилась о дверной косяк — в заброшенной больнице было удивительно прохладно. Мне даже полегчало. Лучше уж чувствовать, как во рту разливается горьковатый химический привкус, нежели затхлый душок. Я так расслабилась, что далеко не сразу услышала, как меня кто-то зовет. Собственное имя тут же стало чем-то неважным, фоновым шумом, далеким эхо из темноты лесной чащи. У меня не было сил ему отвечать. Я смогла лишь слабо улыбнуться, почувствовав тепло его ладони на щеке.              — И зачем только вскочила так рано? Ты еще не оправилась до конца.              В его голосе совсем не было удивления, словно Саске ожидал, что, стоит мне очнуться, как я сразу же побегу его искать. И он оказался прав.              — Мацуюки.              Поначалу было сложно решиться взглянуть на него. В последнее время в моей жизни было слишком много иллюзий. Я брела по ликорисовому полю, боролась с образом ка-сан, собирала себя по кусочкам, утешала собственную маленькую копию, чтобы снова увидеть его. Мой оазис посреди выжженной пустыни.              И я увидела. Я наконец-то была рядом с Саске.              Я сжимала ткань его идеально выглаженной рубашки, вдыхала отдающий лимоном аромат чистоты и пряную сладость такого знакомого шампуня. Я чувствовала его руки на плечах, слышала, как гулко стучит сердце в груди.              — Я так устала. Думала, завалюсь где-нибудь прямо на улице. А оставаться в той ужасной каморке я больше не могла.              Я уткнулась ему в плечо и устало вздохнула, когда Саске осторожно погладил меня по спине. Будь у меня больше сил, я бы вплавилась в него, выпила бы Саске без остатка, чтобы он даже улыбаться не смог. Я хотела забрать его эмоции: весь тот невысказанный трепет, ожидание встречи и, само собой, финальный радостный всплеск.              Я жила. Я живу. Я жива. Я снова рядом.              — Ты очнулась. Это хорошо. Но тебе и вправду не надо было оттуда уходить. Тамаки бы за тобой присмотрела. А я бы навестил уже через несколько часов.              Несколько часов? Какие мы занятые.              Я всматривалась в его лицо, надеясь увидеть хоть какие-то следы того, что Саске переживал. Черные круги под глазами, морщинки между нахмуренных бровей, засохшие ранки на пальцах, оставшиеся после неаккуратно вырванных заусенцев. Но ничего подобного я не нашла. Саске был спокоен, как-то даже неприлично спокоен. Он улыбался мне, улыбался действительно искренне. Без тени усталости, без той бесконечной тоски, которая иногда мелькала в его глазах даже после ухода из Конохи. Как будто он вновь обрел нечто важное. Нечто, уже давно ставшее неотъемлемой частью его жизни. И мне это очень не нравилось. Я жаждала эмоций, жаждала подпитки после выматывающих снов-иллюзий. Но я не видела у Саске нужной реакции, трепета, за который я смогла бы зацепиться.              — Сколько я спала? Такое ощущение, будто я не могла прийти в себя целую вечность. Я помню все до того, как отключилась. Помню, как очнулась и увидела тебя. Помню этот запах горелой плоти. А затем — какие-то урывки. Нет единой картины в голове.              — Несколько дней. Ожидаемо. Все из-за яда. Твоему здоровью больше ничто не угрожает, но слабость еще будет сохраняться какое-то время, — он отстранился и пододвинул ко мне один из неудобных пластиковых стульев, какие бывают только в больницах. — Лучше присядь.              Неровный, с покосившимися ножками, он не внушал доверия, но мечтать о мягком дзабутоне не приходилось. Мне не нравилось ощущение жесткой, впивающейся в лопатки спинки, зато я впервые почувствовала хоть какую-то опору с тех пор, как поднялась с кровати. Мне не хотелось подпирать раскаленные стены, не хотелось обниматься, выискивая в глазах Саске хоть какую-то обеспокоенность. Хотелось просто посидеть. Может, хоть в таком положении получится добиться от Саске более ярких эмоций?              Вдруг я услышала звук бьющегося стекла, донесшийся до нас переливами гулкого эхо.              — Даже здесь невозможно просто побыть в тишине. Мне действительно хотелось бы знать, что ты делаешь в заброшенной больнице. Это Суйгецу там? Я почувствовала присутствие чужой чакры, когда пришла сюда.       — Сейчас это не имеет значения.       Я с трудом подавила усмешку, заметив вновь появившуюся в его тоне самоуверенность.       — Я смотрю, ты зря времени не терял. В себя успел прийти. И, кажется, снова что-то замышляешь.       — Я переживал за тебя. Со своей стороны я сделал все возможное, чтобы ты поскорее пришла в себя. На то, чтобы постоянно сидеть рядом с тобой и ждать, когда ты очнешься, у меня не было времени.       — И чем же таким важным ты был занят, позволь спросить? Я знаю, что где-то здесь Карин. Не делай вид, что произошедшее никак с ней не связано. Какие у вас могут быть дела после всего?       — Ты пока еще не знаешь всей правды, Мацуюки. Теперь все будет иначе.       Он приобнял меня за плечи. Видно, Саске хотел отвлечь, хотел обратить ситуацию, которая мне не нравилась, в свою пользу. Тепло рук Саске казалось знакомым и привычным, еще совсем недавно таким желанным. Оно было тем самым недостающим элементом, позволяющим сохранить иллюзию контроля, что рушилась прямо у меня на глазах. Все это время я упивалась наивной хрупкостью, самой настоящей нелепицей! Глядя на Саске, я больше не видела того опустошенного, оставшегося без последнего жизненного огня мальчика, чьи слезы я вытирала на энгаве кланового дома, пока краски бледно-розового рассвета оплетали нас невесомой нитью судьбы. Я больше не видела сокола, вырвавшегося из клетки после долгих недель бессмысленного заточения. Я видела нечто совершенно иное. Более мрачное и отстраненное, несмотря на эту попытку меня обнять. Правда. Он собирался поведать какую-то жалкую правду, которая должна была что-то для меня изменить. Ради этого он торчал здесь все эти дни? И теперь даже не хотел говорить, почему он разрешил Карин оставаться частью команды, если она все еще существовала.       — Неужели? И в чем же дело, раз ты считаешь эту правду настолько значимой? — я попыталась отстраниться и принять более расслабленную позу. Хотелось создать видимость того, что я, как обычно, все контролирую, но Саске не позволил. Он сильнее надавил на плечи, вжимая меня в неудобное пластиковое сидение. — И не смей так сильно давить. Лучше тебе не делать мне больно.       Вокруг меня — скорлупа, купол стеклянно-ядовитой усталости. Можешь дотронуться до него, провести пальцем по каждой трещинке и отравиться, отравиться моей внутренней пустотой. Все равно тебе, Саске, никогда не осознать в полной мере, что именно я из себя представляю.       — Карин все это время была под воздействием гендзюцу.       Слово. Одно произнесенное им в конце слово, замыкающее стройную цепочку правды, которая должна была все изменить. Должна была. Я не знала, как следует реагировать на его слова. Будь дело хоть в гендзюцу, хоть в искреннем желании Карин мне навредить, это не меняло самого главного. Все уже случилось. Одним смыслом больше, одним смыслом меньше. Сай мертв. Инструменту не пристало слишком долго зацикливаться на таких мелочах, лишь бы из меня вытравили все его остатки. Карин же меня отравила. Последствия этого я чувствовала на себе до сих пор.       — Гендзюцу? — я постаралась вложить в вопрос хоть толику интереса, но голос все равно звучал слишком сухо и отвлеченно. Я все еще сомневалась, что услышу от Саске нечто, заслуживающее внимания. — Хочешь сказать, что ты его не обнаружил?       — Оно было настолько совершенным, что никак не воздействует на циркуляцию чакры. Его нельзя было ни почувствовать, ни увидеть с помощью шарингана.       Хоть какая-то деталь, за которую можно было зацепиться. Я скользнула ногтем по гладкой поверхности подлокотника и принялась рассуждать, выискивая возможные противоречия:       — Хочешь сказать, кто-то влез Карин в голову, изменил ее поведение так, что она сама не знала, что действует не по своей воле? Еще и так, что это вмешательство нельзя было распознать со стороны? Никогда о таком не слышала. Сомневаюсь, что даже клан Яманака способен на нечто подобное. Она точно сказала правду?       Где начинается гендзюцу и заканчивается человеческая воля?       Я не стала озвучивать этот вопрос, хотя всегда невольно им задавалась, когда речь заходила о шарингане и его силе. Можно ли настолько сильно исказить чьи-то мысли? Заставить человека пойти против своей природы, не вызвав у него никаких противоречий? И как долго способно длиться такое гендзюцу? Можно ли его поддерживать вечно? Слишком много вопросов, ответы на которые вряд ли найдутся хотя бы в одном секретном свитке.              — Ты никогда не интересовалась клановыми техниками, так что неудивительно, — хмуро отметил Саске. Его желание в очередной раз надавить на то, как наплевательски я относилась к наследию Учиха, показалось мне неуместным. Что сейчас решат его бесполезные упреки? Саске вряд ли знал сильно больше меня. Каким бы гениальным ни был человек, невозможно знать все на свете! — Это было гендзюцу мангеке шарингана. Оно развеялось после того, как она осознала, что я убил Сая. Либо же его кто-то снял.       — Тебе это тоже Карин сказала? — все складывалось слишком просто, чтобы я могла безоговорочно этому верить. — И у кого же вдруг мангеке шаринган нашелся? К ней сам Мадара явился? Или Итачи вдруг решил воскреснуть?       — Все было спланировано, Мацуюки, понимаешь? — Саске начинал злиться. Чем ближе он подбирался к заветной правде, успевшей стухнуть и превратиться в откровенный дешевый мандзай, где мне досталась цуккоми, тем больше это его распаляло. Бей его, бей Саске бумажным веером, Мацуюки. Бей, сколько тебе вздумается. Это ничего не изменит. Перестав терзать мои несчастные плечи, Саске взглянул на темный прямоугольник двери в другом конце лаборатории, где, как мне показалось, мелькнула чья-то подозрительно знакомая красная шевелюра, и устало вздохнул. — Гендзюцу наложили еще в Конохе, когда Карин находилась в камере. И к этому причастен Данзо.       Снова звон битого стекла где-то вдалеке. Злобный шепот. Чьи-то бессмысленные споры. Какое теперь мне до них дело?              — Данзо.       Я процедила его имя, мерзко растягивая первый слог. Да-а-анзо. Мир схлопнулся. Воображаемая секундная стрелка замерла, время в один миг стало вязкой субстанцией, мокрым песком, который противно лип к пальцам. Хочешь стряхнуть, а не получается. Я собирала мозаику из разрозненных кусочков. Ломала. Начинала по новой, но узор все не сходился. Тысячи разрозненных осколков. Пальцы тянутся к очередной острой грани — легкий укол боли, пальцы кровоточат, сжимая недостающую деталь. Шимура Данзо. Нечитаемое лицо. Сухие морщинистые пальцы, обхватившие деревянную трость. Правая сторона лица в бинтах — не видно одного глаза. Мало ли шиноби со шрамами? Много ли тех, кто готов выставить увечья напоказ? Какаши прятал шаринган, но о нем все знали. Данзо же фигура скрытная, привыкшая вести дела из тени. Логично, что он мог незаконно присвоить чей-то мангеке шаринган? Спрятать его в самом неочевидном месте — в собственной глазнице? Логично. Преступно логично. Мангеке шаринганы никому не достаются просто так. Особенно людям не из клана Учиха.       — Допустим, — почувствовав приближение очередного приступа лихорадки, пробирающего тело крупной дрожью до самого позвоночника, я запнулась и тут же сцепила руки в замок, чтобы Саске не заметил, как они затряслись, — допустим, это и вправду было гендзюцу. Допустим, его наложил Данзо. Причем наложил исключительно на Карин. А что же Суйгецу? Он что-нибудь видел? Мог бы нас предупредить. Или предать. На него Данзо тоже мог воздействовать.       — Не думай, что у меня не было таких же мыслей.       Саске размышлял на ходу, мелькал перед глазами мечущейся из угла в угол тенью. Беспорядочный стук подошвы сандалий о холодный пол раздражал. Химический запах лекарств вдруг стал более ощутимым. Он горчил, забивался в нос сладковатым душком протухших яиц. Я дышала ртом. Осторожно, еле заметно, стараясь не делать резких движений, лишь бы к ознобу не добавился вновь подступающий рвотный позыв.       — Я спросил об этом Суйгецу. Они все время сидели в камерах и были друг у друга на виду. Кроме одного дня. Их тогда решили повторно допросить. По отдельности. Карин вызвали первой. Когда на допрос вызвали Суйгецу, а Карин вернулась в камеру, он не заметил ничего подозрительного в ее поведении. Вероятно, именно тогда все и случилось. Как раз с расчетом на то, что нас отправят на миссию вместе с подчиненным Данзо, — Саске перестал мерить шагами лабораторию и взглянул на меня. Бесконечное мельтешение наконец-то прекратилось. — Этого достаточно, чтобы понять, что я хочу до тебя донести, Мацуюки?       У меня даже кивнуть не вышло — нельзя лишний раз двигаться, нельзя. Я знала. Я чувствовала. Белый. Слишком много белого. Белый свет неровно мерцающих потолочных ламп, белая ткань идеально выглаженной рубашки, белые бинты Данзо, так отчетливо запомнившиеся в тот роковой день. Белый повсюду. Я пыталась унять дрожь в руках, боролась с тошнотой и молчала. Слишком явная реакция организма. Непозволительно явная. Особенно сейчас, когда нужно внимательно слушать и вникать в каждое произнесенное Саске слово, чтобы ничего не упустить и суметь придумать нормальный ответ.              — Или ты все еще сомневаешься? — спросил он, так и не дождавшись, когда я заговорю. — Не веришь?              Он откровенно наседал и даже не хотел замечать, что мне поплохело.              — Хочу верить. Хочу верить тебе, Саске, — пришлось выдавить из себя хоть что-то, лишь бы он не подумал, что я его игнорирую. — Но как я могу верить ей?       — Именно этого он и добивался. Данзо сделал все, чтобы мы перестали доверять друг другу, — его холодная ладонь обожгла щеку. Хотелось отшатнуться, но я могла только устало прижиматься к его руке, надеясь, что от ее прохлады снова станет легче, хотя бы чуть-чуть. — Теперь ты понимаешь? Понимаешь ведь, Мацуюки? Что это значит для нас? Что теперь мы должны сделать?       — Хочешь и его тоже убить?       Саске улыбнулся — и его руки снова были у меня на плечах, снова сжимали в этих неловких, укачивающих до тошноты полуобъятиях.       Безмолвное, но такое явное да. Этого вполне достаточно.       Я запрокинула голову и уставилась в потолок — лампочки все не прекращали свой навязчивый треск. Бледные огни на сером бетоне — жалкое подобие звездного неба. С той лишь разницей, что стекло под пальцами будет горячим, реальным, не как звезды, затерянные в неизведанных уголках космоса. Стекло может оставить на коже розоватую полоску свежего ожога, может заставить предательски слезиться глаза. Я морщилась и хотела оказаться где-нибудь подальше отсюда, подальше от искусственных пейзажей Сора-ку, подальше от все усложняющих разговоров. Увидев улыбку Саске после первого пробуждения, я надеялась, что уже скоро все станет гораздо проще и Саске хоть что-нибудь осознает. Но все намекало на то, что он собирается втянуть нас в очередной виток мести и горьких разочарований. Вернее, уже втянул. Я ожидала большего.              Рассказывая о Данзо и Мадаре, своих на этот раз точно последних врагах, Саске все больше и больше распалялся. Глаза возбужденно сверкали, а улыбка, ох, эта предвкушающая сладкую месть улыбка! Саске наконец-то знал, что ему нужно делать. Хоть после неизбежной смерти Мадары, хоть сейчас. Разницы никакой. Главное, снова есть, кому мстить. Мстить еще. Еще, еще и еще.       — Когда ты открыла глаза, Мацуюки, я понял, что по-настоящему счастлив. Счастлив, как никогда прежде. Они прекрасны. Я и не смел надеяться, что это когда-нибудь произойдет. Ты обрела завершенность.       Мир вокруг меня трескался, подобно яичной скорлупе, разлетался на множество ранящих осколков, только это было по-настоящему, а не в очередной затуманивающий разум иллюзии.       — Теперь у тебя есть шаринган. Наконец-то все будет иначе.       — Ты никогда не остановишься, да?       Мы заговорили одновременно, перечеркивая слова друг друга противоположными смыслами. Саске нахмурился, но не стал убирать руки. Давал возможность объясниться. Любезно с его стороны, как и всегда. Просто какая-то нелепица.              — Помнишь наш недавний разговор? — я проглотила ставшую кислой слюну, собираясь с мыслями. — Про Умэдани. Про Цукасу и Теруко. Про смерть. Тогда ты согласился со мной. Но на деле ты все больше стремишься к собственной смерти. Будет ли этому хоть какой-то предел?       — А ты что же, решила меня отговорить? Разве что-то изменилось с того раза, когда я рассказал тебе о Мадаре?       Даже без активированного шарингана я отчетливо слышала, насколько сильно он разозлился. То был не голос — холодный металл, по которому скребли остро заточенным кунаем. В глазах — беспросветная чернильная густота. Кожа сильнее обычного истончилась и побледнела, просвечивая голубоватыми прожилками вен. Я видела перед собой чей-то неловкий набросок, одну из бездушных техник Сая. Только дотронься — и нарисованное тушью создание лопнет, оставив после лишь неприятную вязкую грязь. Но, увы, это и вправду был мой Саске. Всего лишь Саске. Всего лишь его очередная месть.              — Ты прав. Ничего не изменилось, — я усмехнулась, обводя лабораторию трясущейся рукой. — Мы вернулись туда, откуда начался весь наш путь. Путь к твоей мести, Саске. Все повторяется. А потом повторится еще раз. И еще. И еще. И еще. Где конец всему этому, Саске? Где наше после? Осталось в Конохе? Вот забавно будет, если самые счастливые дни нашей жизни закончились ровно в тот момент, как мы оттуда ушли!       — Почему-то раньше тебя все устраивало.       — Потому что раньше меня не травили. Раньше мной так откровенно не пользовались. Разве я виновата в том, что доверилась тебе, а ты не смог меня защитить?       — Я убил Сая. И спас тебя.       — Лучше мне от этого не стало. Смерть Сая не исправила то, что уже случилось.       — Как и все то, что я делал до этого, — Саске устало пожал плечами. — Смерть Итачи не вернула наш клан. Твоя мать все еще мертва. Мои родители — тоже. Суть мести не в том, чтобы вернуть все в исходное состояние. Это лишь попытка заглушить сидящую глубоко внутри боль. Заполнить образовавшуюся пустоту.       — Я и заполнила. Заполнила ее тобой, Саске, — собравшись с силами, с теми последними ее крупицами, что еще у меня оставались, я подалась вперед, наконец-то встала с неудобного стула. Теперь уже я сжимала Саске плечи, снова прятала лицо в складках рубашки, лишь бы он не увидел моего перекошенного лица, вслушивалась в его участившийся пульс. — Когда мы были только вдвоем, я чувствовала хоть какую-то определенность. Иллюзорную, обманчивую, но определенность. Мы не могли пользоваться чакрой. Не знали, что нас ждет на следующий день. Но мы жили в относительном комфорте. Если отбросить тех людей, что нас окружали, то в остальном это очень похоже на то, как бы мне хотелось жить дальше. Где-нибудь далеко-далеко. Среди чужих. Только вдвоем.       Он глубоко вздохнул. Я физически ощущала разочарование, которое Саске даже не пытался скрыть, и лишь крепче сжимала его в объятиях, укачивала, словно надеясь усыпить.              — Будь твоя воля, ты бы заперла меня в клетку, лишь бы заявить о своем праве мной обладать перед всеми, — процедил он. — Ты недоговаривала, утаивая от меня важное. Ты манипулировала мной. Возможно, манипулируешь даже сейчас. Поэтому не тебе говорить что-то о доверии. У меня тоже есть свои цели и желания, Мацуюки. Не только тебе можно их иметь. И я не собираюсь во всем тебе потакать. Ты достаточно умна, чтобы понимать это и относиться ко мне с уважением.       Скорлупа вокруг меня треснула. Но лишь затем, чтобы ткнуть меня лицом в еще более суровую реальность. Его слова показались мне блажью, приступом вновь накатившего горячечного бреда. Будь у меня чуть больше сил, я бы непременно рассмеялась. Как же мне было смешно!              — Цели и желания? Ками-сама, вспомни себя в Конохе! — я отстранилась, разгладила слегка помявшуюся ткань его рубашки, стараясь не смотреть Саске в глаза и говорить как можно спокойнее. — Ты был опустошен. Тебе вообще ничего не хотелось. Все делал через силу. И несмотря на все обвинения, ты продолжаешь терпеть меня, Саске.       Я попыталась сесть обратно на стул, но Саске не позволил. Его руки у меня на талии, дыхание, обжигающее кожу шеи, — все сплелось в колючий, ядовитый кокон непонимания и взаимных упреков. Саске стискивал меня все сильнее, не давал возможности ни отступить, ни хотя бы пошевелиться. Я могла лишь неловко водить ладонью по его спине, даря в ответ обманчивую ласку. Внутри ничего не екало. Не было даже пресловутой тошноты. Я смотрела на трещины в стенах, представляла, как обернусь водой или даже чернилами Сая. Просочусь в трещины и стану частью равнодушного ко всему Сора-ку. Он мне не нравился, он был мне чужд, но прямо сейчас я желала слиться с бездушным городом, с его уродливой бетонной монолитностью, и наконец-то насытиться. Насытиться, чтобы больше не цепляться за преследующие меня образы: прошлого, настоящего и будущего. Туманного, но такого желанного будущего. Казалось, просто отпусти все это, перестань. Но я не могла. И Саске мне вторил:              — Ты и сама должна понимать, почему я это делаю, — проговорил Саске, осторожно целуя меня в лоб. — Иначе я уже не смогу.       Я кивнула, но, в отличие от Саске, смогла сдержать разочарованный вздох.       Конечно, я хотела быть с Саске. Я собиралась держать его подле себя ровно столько, сколько буду считать его своим новым смыслом. Я тоже ненавидела Итачи. Ненавидела настолько, насколько вообще могла испытывать нечто подобное по отношению к человеку, который прикончил мою мать. Да и вообще к любым людям, которые мешали мне жить так, как я сама того хотела. Но какой в этом прок, если меня каждый раз будет выворачивать наизнанку? Если Саске так и будет продолжать считать, что меня все устраивает и я готова мириться с его новыми целями до скончания времен? Если я каждый раз буду попадаться под горячую руку, пока рано или поздно не окажусь в могиле из-за нашего не знающего границ упрямства? Без оградки, без выбитого на холодной каменной плите имени, без глиняных табличек для бацудана. Лишь одинокий, забытый всеми холмик посреди леса, куда даже Саске, занятый бесконечной местью, приходить не будет.       Зачем мне все это?       Ради этого я перекрашивала волосы и вновь надевала на себя герб клана, отрекшегося от моей, пусть и непутевой, матери? Ради того, чтобы Саске вновь и вновь цеплялся за желание отомстить все новым и новым фигурам, словно из ниоткуда появлявшимся на игральной доске?       Столько усилий, столько проведенных в тени незримой фигуры Итачи лет, чтобы вновь стать лишь частью его жизни, но никак не самой жизнью. Жизнью Саске была месть. А я лишь приятное дополнение, теперь еще и с шаринганом.       Возле реки он смотрел на символ Учиха, отпечатавшийся на моей спине извечным двухцветным клеймом.       В Конохе он поцеловал мои волосы, когда они вновь обрели черный цвет.       После убийства Сая он радовался не моему пробуждению, а шарингану, одинокому томоэ возле точки зрачка, впыхнувшему в глазах раскаленному угольку.       Саске нуждался не в Мацуюки. Саске нуждался в моей крови Учиха.       Вот только он ошибался, Саске очень сильно ошибался, если считал, что я готова дальше мириться с его прихотями. Это я выбрала Саске. А он выбрал меня в ответ потому, что у него не было другого выбора. И не будет.              — Пойдем отсюда. Отведи меня в ту кошмарную комнату, дай отлежаться и прийти в себя. Мне нужно как следует подумать обо всем.              Он не стал возражать. Возможно, Саске был рад, что я сама это предложила, избавив его от лишних хлопот. Он даже согласился отнести меня туда на руках: Технику Телесного Мерцания в таком состоянии во второй раз я бы уже не выдержала. Обратный путь показался еще дольше попыток дойти до больницы. То ли из-за того, что всю дорогу мы молчали, то ли из-за опасений, что Саске споткнется и уронит меня прямо в пыль. Хотелось поскорее оказаться в кровати, снова укутаться в одеяло с головой. Я постоянно оглядывалась, высматривала очертания оставшегося позади здания больницы, думала, чем же таким важным там занимается Карин, но замечала лишь цепочки переплетающихся следов на грязной земле — моих и его. Мы словно сталкивались в одной точке, чтобы вновь разойтись, каждый в своем направлении.       На Сора-ку успел опуститься закат. Солнце в очередной раз гасло, терялось за линией горизонта, вспыхивая ласковыми, уже не такими обжигающими полосами закатного света. Утром все будет по-прежнему. Солнце вернется. Вот оно, завидное постоянство природы. В нашей жизни его порой не хватало. Здесь я не слышала привычного пения цикад, перебирающих полупрозрачными крылышкам, не чувствовала свежести ночной росы — в Конохе она тонкой вуалью оседала на лице, даря долгожданную прохладу после изнуряющего летнего зноя. Я согревала ладони в длинных рукава толстовки и слушала тишину. Ее нарушало лишь дыхание Саске, едва различимое в молчании подступающей осени. Если я когда-нибудь по-настоящему соскучусь по Конохе, то только из-за осени. Мне нравилась ее неуловимая красота, грязные цвета постепенного умирания и шум дождя за окном. Сора-ку этого очень не хватало.       Закатная дымка сменилась серостью коридоров и знакомым плесневым душком. Нас встретила обеспокоенная Тамаки. Заламывая руки, она причитала, что вовремя не заметила мою пропажу, и следовала за нами до самой комнаты. Лишь когда я вновь оказалась в кровати, Тамаки успокоилась, пообещав впредь более внимательно за мной приглядывать, и ушла. Внучка Старой Кошки, которую я едва знала, была готова возиться со мной больше, чем кто-либо другой. Я лежала на спине, смотрела в потолок и опять не знала, как на это реагировать. Я больше ничего не понимала.              Саске прилег на матрас и замер, положив голову мне на живот. Маленький, запутавшийся в собственных крыльях птенец. Все такие же колючие волосы, улыбка, полная невысказанной печали. Оболочка одна, а внутри у него все искрит, живо тянется к новой цели, будто Саске вернулся в свои тринадцать лет. В тот день, когда он сделал выбор не в мою пользу. Скорлупа лопнула и вонзилась мне прямо в сердце. Больно.       — Карин готовит лекарство, чтобы вывести из организма остатки яда. Я навещу тебя, когда она закончит. Все будет хорошо.       Расплывчатые обещания, пальцы, напоследок сжимающие мое колено, его сливающий с полумраком комнаты силуэт — я наблюдала за Саске молча, даже не кивала. Он замер подле двери, очевидно, ждал реакции, хоть какой-то. Пришлось укрыться одеялом и отвернуться к стенке — то единственное, что я могла ему дать. Я вслушивалась в скрип досок, наблюдала за полоской медового света, ненадолго проступившей на стене, и, лишь дождавшись, когда его шаги стихнут, наконец-то перестала сдерживаться. Все тело прошил спазм, невыносимое желание опорожнить и почти пустой желудок. Сейчас же. Я пододвинулась к краю кровати и дала волю кашлю. Надо позвать Тамаки и попросить у нее тазик.

***

       В глазах — песок. Во рту — песок. Повсюду — песок. Много песка. Я играю на сямисэне в эпицентре песчаной бури, вторя завываниям бушующего среди барханов ветра. Он удивительно ласков, почти не треплет полы кимоно, расшитого красными лилиями. Песок, точно жидкое золото, обступает меня высокими сыпучими волнами.       Я другая. Совсем другая. Лицо мое, кимоно мое, все мое. И одновременно чужое. Более элегантное, уверенное. Принадлежащее иной жизни. Искусство посреди равнодушной пустыни. Инородный, лишний этому месту элемент. Лишняя я. Я же — простой наблюдатель, безмолвный зритель разворачивающейся трагедии.       Прикрыв глаза, я перебираю пальцами струны, извлекая из инструмента чарующую колыбельную, мелодию, предвещающую скорый конец. Мне тоже все равно. Я игнорирую и песок, и ветер, и невыносимую жару. Шелк липнет к вспотевшей спине, а я все играю, стирая пальцы до тут же лопающихся водяных мозолей.       Песок начинает злиться, собирается в густые пыльные облака, отливающие стальным блеском. Мне все равно. Я продолжаю играть, не обращая внимания на то, как кимоно рвет ветер, как царапает кожу песок.              Пустынный жар обжигает. Я улыбаюсь и открываю глаза — они вспыхивают алым маковым цветом. Стекающие по щекам кровавые слезы оставляют на коже ржавые дорожки, пачкают лилии на кимоно.              Мне все равно. Я в самом оке бури.       Взят последний аккорд. Окровавленный палец дрожит.       Струна сямисэна лопнула.       Песчаный занавес рухнул, оборвав фальшивую ноту так и не законченной колыбельной.       Падение в бездну. И повсюду песок.

***

       Карканье вороны за окном — лучший способ вырваться из пут кошмара. Странный сон. Казалось, после него в глазах так и остались мелкие крупинки золотистого песка из сердца пустыни. Я вскочила с кровати, чуть не опрокинув попавшийся под ноги — и почти полный — тазик, и отдернула занавеску, за которой притаилась моя старая знакомая. Уже второй раз сутки мне приходилось это делать!       — Давай же, чего тебе надо? — зашептала я, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. — Хочешь что-то показать? Так показывай. Все лучше, чем киснуть тут в одиночестве и дышать собственной рвотой.       Я обернулась: кровать с откинутым в сторону одеялом пустовала. Саске так и не пришел. То ли до сих пор дожидался лекарства Карин, заставив ее трудиться до самого утра, то ли просто не захотел спать со мной в одной кровати после случившегося. Как будто я резко стала заразной. К треснувшей скорлупе добавилась жгучая обида — неприятно, чертовски неприятно. Впрочем, сил заметно прибавилось даже без лекарства Карин. Мысль о небольшой ночной прогулке будоражила — хотелось нормально размять ноги и не цепляться при этом за каждую стенку поблизости, лишь бы не упасть.       Ворона приветственно каркнула, когда я снова — да простит меня Тамаки — выбралась наружу через окно, и опустилась ко мне на плечо, прижавшись клювом к щеке.       — Только давай в этот раз без глупостей. Я животных не люблю. Уж какой-то глупой птице при желании шею смогу свернуть.       Перья заискрились в свете луны, когда она взмахнула крыльями и улетела в строну темнеющего за Сора-ку леса, показывая дорогу. Все повторяется. Только на сей раз я не сбегаю, а послушно следую за вороной, ставшей проводником в неизведанное. Кто же теперь твой хозяин?              Пыль покинутого богами города царапала лицо, забивалась в глаза. Она повсюду. Повсюду пыль. Повсюду разруха. Трудно дышать. После кошмара это было особенно ощутимо. Я бежала так быстро, как только могла, очнувшись после длительной болезни и наконец-то ощутив небывалый прилив сил. Руки нестерпимо жгло. Я укололась, распорола кожу осколками скорлупы, которая лопнула именно в тот момент, когда Саске был нужен больше всего на свете. От него я не хотела ни жалости, ни сочувствия. Я всего лишь хотела, чтобы он был рядом. Чтобы он был моим и только моим. Не мне его упрекать за желание насладиться чужой болью. Но я никому не позволю управлять моей жизнью       Сколько еще марионеток необходимо убить, чтобы добраться до того самого кукловода? Кто все это время дергал за ниточки? Цепочка мести Саске разрослась, обрела новые звенья, о которых никто прежде не мог даже помыслить. Бесконечный круг ненависти, насилия и кровопролития.       Нет ничего лучше мести, вкуса победы и сладости крови убитых врагов. Будь во мне хоть толика силы Саске, я бы с удовольствием еще больше испачкала руки. Но я всегда была слабой. И теперь еще больше опасалась за собственную жизнь. Даже активированный шаринган не поможет. На что самураю меч, если он не может отличить клинок от рукояти?       Я позволила себе перейти на шаг, когда сандалии заскользили по лесным тропинкам, размытым недавним дождем. Никакой плесневой сырости, никакой пыли и разрухи, никак бездушных высоток, устремляющихся далеко-далеко к небесам. Только безмолвное торжество первозданной природы. Конечно, я видела дома Сора-ку в просветах между деревьями, но, попав в лес, словно оказалась в другом, изолированном от цивилизации мире. Вне времени, вне пространства. Только я и карканье вороны, нагло усевшейся мне на плечо. И непонятно откуда взявшаяся брешь, что оранжевой спиралью закручивалась в очертания знакомой маски.       Плащ с красными облаками, блеснувший в прорези маски шаринган — я помнила все столь отчетливо, будто впервые встретила этого человека только вчера. Три глаза, не три — отогнать явившийся из пустоты образ не получится. В отличие от Итачи, он не вызывал иррационального чувства страха, желания убежать как можно дальше и спрятаться под одеялом в пропахшей рвотой комнате. Скорее, было любопытно, что может предложить незнакомец, явивший себя в день первой, как выяснилось, мести Саске, и оказались ли верны мои прошлые догадки.       — Учиха Мадара? Это ведь был ты в прошлый раз?       Трудно читать человека, когда толком не видишь его лица, но мне показалось, что он усмехнулся.       — Похоже, ты совсем не впечатлена, хоть и столкнулась лицом к лицу с призраком прошлого?       — Призраки прошлого всю жизнь меня преследуют. Одним большим, одним меньше — особой разницы нет. Как бы они себя ни называли.       — И тебя даже не волнует, что именно я, а не Итачи, мог быть тем, кто убил твою семью?       Он поманил к себе ворону еле заметным взмахом руки. Она послушно упорхнула к Мадаре — больше никакого ощущения острых когтей, впивающихся в кожу даже сквозь плотную ткань.       — Я не Саске, чтобы цепляться за каждое новое звено. Моя семья мертва? Мертва. Итачи мертв? Мертв, — грязь раздражающе хлюпала, оседала между пальцами неприятными липкими комками. Я отряхнула первый попавшийся пенек от пожухлой листвы и присела, вытянув гудящие после утомительного бега ноги. — Остальное меня мало интересует. Я устала носиться по всей Стране Огня в поисках виноватых. Хочу тишины и покоя. Где-нибудь далеко-далеко. И чтобы Саске захотел того тоже.       — Тогда у меня есть кое-что, что может тебя заинтересовать.       Мадара указал на ворону. Я скучающе перевела на нее взгляд, выискивая, что же он собирался показать. И мне даже не пришлось долго всматриваться. Все оказалось просто, настолько просто, что мне снова захотелось рассмеяться в лицо кошмару, в который постепенно превращалась наша с Саске жизнь.       В правой глазнице вороны алым блеском мерцал налившийся кровью шаринган.