Союз тьмы и безумия

Клан Учиха всегда являл собой паразитов, осквернявших светлый лик нашей великой деревни, мой мальчик.

      Сидя за столом в чайном домике, Сакура уплетала данго, слизывала с пальцев липкий, тянущийся подобно меду сироп и жаловалась на эту сумасшедшую девку.       — Мне от нее жизни в Академии не было! Да и Саске-куну она проходу никогда не давала. Всё липнет к нему да липнет! Садится с ним рядом и плевать, что я это место для себя заняла — рюкзак уж между партами валяется. Да и это, — Сакура взмахнула деревянной шпажкой, на которой еще совсем недавно было несколько разноцветных сахарных колобков, и неопределенно показала ей куда-то под стол, презрительно морщась. — Это. Из-за нее все. Ненавижу!       Сакура топнула ногой, так, что посуда на столе — особенно пузатый фарфоровый чайник, до краев наполненный душистым чаем с ромашкой, — угрожающе зазвенела. Сай придержал чашку, чувствуя на пальцах жар от сбегающих по ее стенкам капель, кивнул Сакуре уже примерно раз в десятый и вернулся к новому альбому. Сакура подарила ему альбом совсем недавно, когда они только оказались в этой забытой Ками деревушке и остановились в самой дешевой гостинице. Теперь Сай писал в нем пейзажи, изредка чередуя их с ее портретами. Он восстанавливал в памяти ее лицо, голос, тонкую фигуру и дьявольский блеск в глазах, прогоняя прочь образы сидевший перед ним Сакуры, так глупо поделившейся с ним частичкой своего тепла. Он все еще рисовал вишневые деревья, все еще заставлял лепестки танцевать на ветру и отливать пурпуром. Только теперь под деревом прятался силуэт девушки в белом платье. Такой обманчиво хрупкой. И такой бессовестно неуловимой. Девушка без глаз. Без лица. Без души.       Раз за разом выводя на своих картинах Мацуюки, Сай вспоминал, как в его пыльном мире стало на одну одинокую душу больше.

***

Они кичились собственной тьмой, жили за счет ненависти, черпали силу из боли и смерти своих же родных.

      Когда он впервые увидел Учиха Мацуюки вблизи, от нее несло гнилыми персиками и засохшей спермой, все еще остававшейся где-то между сведенных ног. Сай специально подошел к ней со спины как можно тише, чтобы она не набросилась на него с обвинениями, то и дело сверкая глазами и ядовито скалясь. Мацуюки любила так защищать себя и своего драгоценного Саске-куна, если верить словам Сакуры, которая уж больно часто любила рассказывать о ней на совместных миссиях.       Сай вспоминал все те разрозненные случайные факты — детали мозаики, что при взгляде на Мацуюки все никак не хотели складываться в единую картину. Сакура мнила Мацуюки недалекой импульсивной девчонкой, такой же опасной и непредсказуемой, как и пожирающий стволы вековых деревьев лесной пожар, способный в одно мгновение уничтожить целый мир, превратить его в горстку серого пепла. Он развеется, а Мацуюки будет прогуливаться по выжженной земле, наслаждаясь ее губительным теплом, и улыбаться краху чужих надежд, идти навстречу хаосу, что тек по ее жилам вместо крови. Такой видела ее Сакура.       Сай смотрел на Мацуюки и все больше сомневался в сказанных ему когда-то словах. Сай читал отчеты разведчиков Корня. Сай выслушивал сбивчивые россказни Сакуры, Ино и других сплетниц. Даже от Наруто удалось добиться нескольких слов — удивительно, но он вообще не хотел о ней распространяться. Наруто говорил о Мацуюки без энтузиазма и, казалось, с некоторой долей сожаления. Сай думал, что он сложил о Мацуюки более-менее правдивое впечатление перед новым заданием, порученным ему лично Данзо-сама еще до того, как Саске и Мацуюки предстали перед старейшинами.       У Данзо-сама были свои цели. И Сай, следуя чувству долга, делал все, лишь бы они претворились в реальность. Слова Наруто поначалу манили, но на деле ценны были ровно столько же, сколько и бессмысленный детский лепет, разносящийся по улочкам раздражающей громкой мелодией. Шин воскрес в недрах его памяти вместе с законченным рисунком. Но вместе с ними воскресла и боль. Боль, которая отступила благодаря Данзо-сама и Корню. Сай смог ее заглушить только в душном кабинете Данзо-сама, хранившем образы всех его долгих визитов. И, лишь снова ощутив в груди уже ставшую привычной пустоту, он усомнился, стоило ли вообще возвращать себе хоть что-то, помимо бывших при нем низменных животных инстинктов.       Пустота никогда не сделает ему больно. Пустота его никогда не обманет. В отличие от чьих-либо слов и собственных глупых предположений.       Сай думал, что основательно подготовился и понял Мацуюки. Но реальность оказалось гораздо сложнее.       Мацуюки была хищницей, в чьих глазах плескалось чистейшее безумие цвета тех самых чернил, которыми Сай выводил на бумаге своих животных. Она стояла чуть впереди Саске — руки скрещены на груди, взгляд беспокойно мечется из стороны в стороны, но тут же устремляется в пол, стоит только Наруто или Какаши посмотреть на Мацуюки в ответ. Сай видел несколько ее фотографий, которые ему любезно предоставил Данзо-сама. Время, проведенное в камере, определенно ее подпортило. Сай не хотел задумываться, считалась ли когда-то Мацуюки симпатичной, но свалявшиеся в сосульки волосы, впалые щеки на болезненно-бледном лице и мешки под злющими глазами ее точно не красили.       Он ей не понравился. Сай сразу это почувствовал. Мацуюки наверняка захотелось самолично перерезать ему глотку, лишь бы защитить Саске от язвительных нападок ничем не примечательной бледной копии. Так однажды его назвала Сакура в порыве гнева. А потом долго извинялась и плакала, стыдливо отводя взгляд. Мацуюки никогда извинятся не станет. За мысли — так точно. Она устала, выжала из себя все соки, лишь бы выпросить у старейшин оправдательный приговор, не прибегая к жалким мольбам. При них она держалась стойко, не роняла голову на напряженные, судорожно подрагивающие плечи. Сейчас же все ее существо тянулось к Саске, к его с виду ненадежным тонким рукам. К рукам убийцы. Убийцы собственного брата… Сая невольно передернуло от этой мысли, но он продолжил наблюдать за Мацуюки, с трудом отгоняя просящиеся в голову образы мертвого Шина.       Сгорбленная, зажатая и, казалось, слегка испуганная, она смотрела на него исподлобья. Мацуюки поклонилась ему и пожала протянутую ей руку, которую Саю почему-то не захотелось сразу отпускать. Он сжимал в стальной хватке ее миниатюрную ладошку, и отчаянно желал сомкнуть ее так сильно, пока в коридоре не раздастся жалобный хруст раздробленных костей.       Чем дольше он изучал ее, тем сильнее он не понимал, что именно она из себя представляет. У Мацуюки было по-детски округлое лицо и взгляд шлюхи. Тяжелый, пронзительный, манящий. И как только Саске спокойно находился рядом с ней, зная, что на может наброситься на него в любой момент, обнажая перед ним свою похоть и смердящую внутреннюю гниль? Да, она низковатая. Да, во всех отчетах написано, что показатели силы у нее не очень, а врожденного таланта к стихиям вообще нет. Но Сай знал, что ее хрупкость была обманчивой. Потому что рядом стоял Саске, за которого Мацуюки продолжит цепляться, пока сама не сдохнет. Закрывая собой Саске, она всем своим видом она заявляла: «Я — не ваша, Я — его».       Не лесной пожар, нет. Никак нет. Мацуюки — мед, разбавленный ядовитым дегтем. Либо же сам деготь, в который кто-то по ошибке плеснул немного янтарного сиропа. Ее сладкой горечью так и хотелось отравиться.       Впоследствии Сай стал думать именно так.       Наблюдая за тем, как луна неровными серебристыми полосами расчерчивает два сплетенных в порыве страсти тела, Сай слушал хрустальный звон фурина и вспоминал руки Мацуюки, ее тонкие пальцы под плотной тканью перчаток. Сейчас они путались в волосах Саске, оттягивали их, почти вырывая с корнем. Сай должен был видеть вместо этих четких образов два бледных размытых силуэта, но он всматривался в чернильную мглу их спальни и, казалось, мог различить каждую подсвеченную луной пылинку. Еле заметные глазу частицы лениво витали в загустелой комнатной духоте, словно оседая на тонких нитях невидимой паутины и растворяясь в каплях утренней росы.       Пыль была повсюду. В воздухе. На деревянном остове кровати. На смятом и отброшенном куда подальше покрывале с неуместным абстрактно-цветочным узором на однотонном черном полотне. Даже на их потных, липких от рвущейся наружу страсти разгоряченных телах. Но им было все равно. Мацуюки так точно. Она несдержанно стонала под Саске, обхватывая тонкими ногами его крепкую спину и притягивая Саске к себе в каком-то бешеном темпе. Сай отчетливо слышал срывающиеся с их губ возгласы хриплого наслаждения, слышал, как их тела влажно хлюпали в мгновения сладостного терпкого единения. Мацуюки не отдавалась. Она позволяла Саске себя брать, двигаясь ему навстречу и оставляя на его бледной спине росчерки багряных полос, кажущихся почти черными во мраке невыносимой июльской ночи.       И хрустальный звон фурина совсем не помогал ее остудить.       Стеклянный купол звенящего свою последнюю песнь колокольчика лопнул, разлетелся полупрозрачным серебристым крошевом. В спальне тут же стало тихо. Очень тихо. Мацуюки вскочила с кровати и торопливо направилась к окну. Наверняка она замерла, едва увидев переливающиеся в свете луны осколки на пыльном паркете, но к тому времени Сай уже бесшумно растворился в ночи, затерялся среди поросших мхом черепичных крыш Конохи. Сидя подле их окна, он упустил тот момент, когда руки сами потянулись к альбому, окунули кисть в вязкую тушь и уже привычным движением вывели на чистой странице змею. Она гладкой извивающейся лентой поползла к колокольчику, обвилась вокруг него, сжимая хрупкий купол в тиски, и лопнула вместе с ним, не оставив после себя ни одной кляксы.       Сай не знал, зачем сделал это. Он должен был просто за ними следить и не вмешиваться. Так велел Данзо-сама.       Еще тогда, сидя позади замерших в ожидании приговора Саске и Мацуюки, Сай прокручивал в голове сказанные незадолго до собрания Совета слова Данзо-сама. Прежде он никогда не давал Саю настолько расплывчатых приказов. Сухой, отрывистый, брошенный с явной неприязнью: «Следи за обоими Учиха так часто, насколько это вообще возможно, пока Цунаде не пошлет тебя на миссию с твоими новыми друзьями. И обо всем мне докладывай», — он навязчивой идеей поселился на подкорке сознания, затмил собой все остальные мысли. Такие разрозненные и хаотичные. В них было много пыли, Шина и крови, стекающей по его бледным губам. И много Данзо-сама с его извечным прищуром, морщинистыми руками и хрипловатым голосом, заложившим в Сая все представления о его нынешней жизни.       Конечно, иногда этот хрип перебивала звонкая трель криков Наруто, его пылкой убежденности в собственной правоте. Именно из-за него Сай гораздо реже спускался в подземелья Корня, реже бродил по заученным наизусть бесконечным лабиринтам, реже вдыхал витающие повсюду споры плесени, после которых приходилось долго умываться, обжигать пальцы текущей из крана ледяной водой. Иногда Сай даже скучал по этим прогулкам и лишенному солнца отдельному мрачному миру, миру теней без лиц, имен и собственного голоса, что прятался под оживленной Конохой. Только там, среди таких же пустых, Сай не чувствовал себя чужим из-за своей знаменитой фальшивой улыбки. Остальные члены Корня тоже уже давно забыли, каково это — улыбаться по-настоящему, искренне, без болезненного излома губ.       Даже в чернилах было больше жизни, чем в них самих — безликих марионетках их руководящего из тени лидера. Гладкие переливчатые создания, тонкой кистью выведенные на альбомном листе — Сай был их главным и единственным творцом. Он выводил их на белоснежных страницах и посылал к Саске и Мацуюки, оказавшихся теми еще заядлыми затворниками. Без друзей, без семьи, без чакры, они добровольно заключили себя в скорлупу, денно и нощно жили с задернутыми шторами, не позволяя свету пересекать черту их священной обители. Лишь иногда они выбирались на улицу, щурились из-за царапающих кожу солнечных лучей. Казалось, даже оно не хотело жалеть двух изгоев, что добровольно отвергли его свет и ступили во тьму.       Больше всего Саю нравилось наблюдать за Мацуюки. Мацуюки, к которой было неуважительно (причем именно Саю!) обращаться умилительно-ласкательным -чан. Не Мацуюки-чан, нет. Ее имя без суффикса резало слух и, казалось, в открытую протестовало всей это формально-вежливой сути. На следующий же день после той ночи, когда тишина, прерываемая лишь стрекотанием затаившихся в сочной листве цикад, прорезалась звоном разбитого стекла, Мацуюки выплыла из квартиры безмолвным призраком. Сай следовал за ней, идя вместе с Мацуюки точно навстречу толпе. Черное пятно посреди пестрого месива.       Она прятала руки в карманах, уверенно обходила зевак, не позволяя им задеть себя, случайно сбить в точно намеченного пути, словно никто из них не был достоин ее вшивого аристократического величия. Она горбилась, но смотрела прямо перед собой. На ее черной футболке в жарком мареве улицы расплывался двуцветный герб. Но без Саске никто не обращал на Мацуюки внимания. Никто не считал ее опасной. Никто не считал ее Учиха. Она ведь и волосы перекрасила, прячась в каком-то захолустье, до которого даже Корню не было никакого дела. Поначалу Сай тоже счел ее скучной. Слабой девчонкой. Бесполезной. Шлюхой, но не ойран, а рядовой девкой, которую можно брать на сухую, даже не смочив слюной член.       Так себе отрава. Не деготь с медом, нет. Что-то иное…       Поначалу Сай думал о ней именно так.       Но вскоре пронзительный звон зеркальных осколков заставил его передумать.       Мацуюки упивалась чужой болью, чужим страхом. Куталась в новенький шарф и поигрывала на ветру подолом такого же новенького платья. Она меняла черное на черный, наслаждалась своим вечным трауром, оставляя позади незнакомую Саю девчонку и ее незадачливого ухажера.       Сай видел злорадство в глазах Мацуюки, страсть к чужой боли и искренне наслаждение. Вглядываясь в ее сальную черноту, Сай хотел упиваться этой порочностью.       И он упивался ей, когда вновь позволил себе приблизиться к окну в их спальню. Он видел, как Мацуюки слизывала кровь с губ Саске, как она прижималась к нему, позволяя сползать по плечам невесомому шелку юкаты. Засосы на шее становились еще ярче, прикосновения — смелее. Уже во второй раз Сай наблюдал между ними нечто настолько интимное. И ему не хотелось отрывать взгляд от их пылкого единения. Лишь когда Мацуюки что-то томно прошептала Саске на ухо, а он, не колеблясь ни секунды, задернул шторы, Сай отшатнулся от окна, словно ошпаренный.       Теперь между ними была плотная тканевая занавесь без единой щели. Жгучий июльский ветер беспомощно стучался в закрытое окно. Он более не колыхал тяжелые шторы, не выметал из квартиры осевшую повсюду пыль. Саске и Мацуюки добровольно отреклись от света, заточив себя в скорлупу, будто бы ее душная, лишенная всякой жизни темнота стала для них блаженной прохладой, персональным раем, где не было надоедливого Наруто с его громкими речами. Где не было яркой, такой же громкой Сакуры. Раем, где были только они и только вдвоем. Их рай, их логово — паучий кокон, намертво заколоченный гвоздями гроб.       Сай ничего не смыслил в любви, но, видя, с каким удовольствием Саске хватался за края штор, отгораживая себя и Мацуюки от всего остального мира, он с кристальной ясностью осознавал, что это безумие, эту сросшуюся с их душами первородную тьму не удастся вытравить из них словами о чудесной, способной исцелить даже самые глубокие раны дружбе и о великом всепрощении. Даже в нем, Сае, было куда меньше этой тьмы. И то слова Наруто казались ему лишь временным утешением, надеждой, которой так и хотелось обманываться, лишь бы в его жизни появилось хоть что-то, кроме образов мертвого брата, пыли и направляющего его голоса Данзо-сама.       Но тьма все еще притягивала его. В особенности та, которую он разглядел в Мацуюки. Порочная сладость и смертельный яд в одном флаконе. Восхитительно. Она искушала его. Из-за нее тот фурин вдребезги разлетелся на сотни осколков. Из-за нее Сай отныне больше не рисковал и не подбирался вплотную к их окну, чтобы неведомый соблазн не заставил его разбить еще один хрупкий купол из тонкого стекла. Если, конечно, Мацуюки попросила Саске повесить на окно новый поющий колокольчик.       Теперь Сай посылал к ним своих нарисованных птиц. Пушистых, точно коробочки хлопка, шима-энага, сидящих на проводах и свивших себе гнезда в сени пышных июльских крон. Он получал от них скудные сведения, вносил их в такие же скудные, выдаваемые за лаконичные отчеты и писал картины. Впервые за долгое время ему наскучили пейзажи — изумрудные леса Страны Огня, полоски рек и горные кряжи сменились портретами. Даже не совсем портретами, нет. Едва уловимыми образами, легкими карандашными набросками, которым только предстояло обрести черты его неизвестной музы. По крайней мере, Сай надеялся, что она ему не знакома.       Он не мог ничего поделать с уродливыми огрызками тех чувств, что пробудились в нем благодаря Наруто и его проникновенной речи. Сай должен был радоваться возвращению Саске и Мацуюки — бывшие товарищи Наруто по команде как-никак. Но что-то в нем отчаянно противилось этому. Радость казалась Саю противоестественной. Образ Саске полнился, обрастал деталями и отвратительно смердящей мертвой плотью. Защитник. Путеводная звезда. Цель. Таким он виделся Саю. Таким Саске был для тех, кого Сай никогда не осмелится уверенно назвать друзьями. Таким он был для Мацуюки.       Учиха Саске. Бессердечный мстительный ублюдок, чьей бледной копией Саю суждено пробыть до конца своих дней. Сломленный старшим братом ребенок. И на удивление страстный любовник, с которым Мацуюки будет мирно прогуливаться по тенистым персиковым садам, наслаждаясь красками ночи, слушая мерный стрекот цикад и пробуя на вкус истекающие соком плоды. Они бы обменивались взглядами, предвкушающими долгую ночь любви, и исчезали в ночи среди благоухающих фруктовых деревьев.       Именно такие картины являлись Саю во снах. Он просыпался от них весь в поту, с прилипшей к спине тонкой футболкой и тут же брался за карандаш. Он творил при свете одной лишь луны, не включая настольную лампу, беспокойно водил грифелем по бумаге. Сай боялся упустить хоть одну деталь, без который весь образ мигом бы превратился в лишенное ключевое элемента витражное стекло — мешанину форм и цветов, никак не собирающихся в единую картину.       Теперь на его полотнах всегда была Мацуюки. И только она. Саске стерли из этого мира ластиком и покрыли несколькими слоями белила, вычеркивая сам факт его существования. В мире картин Сая могла быть только одна Мацуюки. Обнаженная, она лежала на шелковых простынях, по ее пальцам стекал липкий персиковый сок, а соски налились цветом переспелой лесной малины. Чуть приоткрытые губы звали его и только его. Никакого Саске. Только Мацуюки и ее животное желание.       Иногда ее губы кривились в злорадной ухмылке и называли Сая бледной копией. Тогда у него тряслись руки, и Сай превращал в ошметки все созданные им за ночь наброски, которые он же потом пытался собрать по кусочкам, лишь бы эти образы не исчезли, не потускнели в памяти и не превратились в пыль. Сай любовался ими — больными, искореженными, кое-как склеенными по линии разрыва. Ему нравилась даже такая Мацуюки — прекрасная в собственной порочности и легкой неуловимости отрывистых карандашных черт. Вот только на набросках у нее никогда не было глаз. Сай мог по памяти воспроизвести линию ее губ, тонкими штрихами нанести на полотно ее с виду очень мягкие брови. Но глаза… они все никак не давались ему. Саю хватило нескольких ночей, чтобы запомнить ее тело. Он думал, что вместе с ним узрел ее душу. Возможно, в чем-то даже похожую на его собственную. Но у Сая никак не получалось выплеснуть ее темное нутро на холст, запечатлеть на нем всю ту пустоту и недобрый блеск, которые он увидел в бездонных глазах Мацуюки.       Сай стал меньше спать. Ночами он беспокойно ворочался, вскакивал с кровати, пачкал руки в вязкой черноте своих бесконечных запасов красок и пытался наконец-то изобразить всю ее суть, ее восхитительную порочную душу, но, доходя до глаз, Сай сдавался. Снова и снова. И из раза раз вновь бросался в бой, не желая уступать этой безликой фарфоровой маске, лишающей Мацуюки всего ее чарующего Я.       Мацуюки мучила его. Она лишила Сая всякого покоя, заставила его трогать себя, чего он прежде почти никогда не делал, и изливаться в плотно сжатый кулак. Не-его Мацуюки. Прекрасная принцесса. Химэ. Теперь для Сая она была только Мацуюки-химэ. Без издевки или попытки обернуть очевидную ложь в свою пользу. Химэ клана с самой тяжелой судьбой, у которого просто не могло быть счастливого будущего. И этот жалкий ублюдок Саске делал все, лишь бы эта очевидная истина не менялась, вслед за сумасшедшим братом марая фамилию Учиха своим непроходимым эгоизмом.       Еще немного, и Сай бы окончательно и бесповоротно сошел с ума, утопая в извечной скорби по брату и невыраженной порочной страсти. Он был в шаге от этого. А потом его с Сакурой отправили на миссию. Мелкую. Незначительную. Лишь бы ненадолго избавить Коноху от их присутствия, словно они были надоедливыми помехами в эфире. Даже Данзо-сама не возражал. Видимо, ему наскучило читать о том, что Саске и Мацуюки не покидают спальни, лишь изредка выбираясь в магазин. Сакуре как ниндзя-медику поручили добыть образцы редких лекарственных растений в одном из лесов на юге Страны Огня, а Сай должен был ее сопровождать. Наруто с Какаши и Ямато тоже пристроили на миссию — на деле же тренировку под видом миссии, чтобы умерить пыл Наруто и не подвергать опасности сидящего в нем Девятихвостого.       Саю и Сакуре дали на миссию семь дней. Они управились за четыре. Удивительно, но Сакура совсем не спешила домой. Она двигалась неспешно, растягивая каждый шаг, любовалась красками лета на пике своей влажной духоты, звездами на чернильном небосклоне, такими яркими в это время года, и заревом багряного заката с точками налившихся пурпуром пушистых облаков. Уже скоро с деревьев начнут опадать листья, а длинный день уступит место ночи и холодным осенним дождям, слякоти под ногами и витающему в стылом воздухе запаху смерти и разложения. Идя с ним нога в ногу, Сакура рассказывала Саю, что ее совсем не тянет к родителям, что Саске теперь совсем не такой, каким она его помнила каких-то три года назад И все определенно из-за Мацуюки! Этой гадкой порочной девки, которой каким-то образом удалось его совратить. Да, да, да…       Сакура томно вздыхала, кривя губы в болезненной усмешке. Она терла друг о друга озябшие в стылой ночи ладони, тянулась к трескучему костру. Отражаясь в ее подернутых зеленой мутью глазах, он был подобен лесному пожару. Всепоглощающему. Губительному. Безжалостному. Оставляющему после себя лишь выжженое пепелище. Но Сакуре было все равно. Она брела по безжизненному лесу, пепел падал на ее хрупкие плечи точно снег. Но Сакура шла и улыбалась, широко раскинув руки. Для нее не было никакого мертвого леса, никакого падающего с небес пепла. Вместо них она наверняка видела поросшую высокой травой и душистыми цветами тропинку, тянущуюся прямиком к лесной опушке, где ее уже поджидал Саске, готовый протянуть Сакуре руку и забрать ее с собой куда-нибудь далеко-далеко… И Сакура бы стремглав кинулась ему навстречу, оставляя позади родную деревню, семью и друзей, свой врачебный долг.       Сай живо представлял себе эту картину, наблюдая за ее вымученной улыбкой. Он представлял себе ее любовь именно так. Как жалкую иллюзию, в которую она почему-то все еще верила. Возможно, Сай бы даже нарисовал счастливую Сакуру посреди пепелища. Вот только у него почти не осталось чистых листов. А оставшиеся совсем не хотелось тратить чужие иллюзии и чужую невысказанную страсть. Сай смотрел на пламя, листал исписанный до последней страницы альбом и все никак не решался предать огню рисунок, где Мацуюки призывно лежала на шелковых простынях, широко раздвинув ноги. И старательно делал вид, будто не замечал, что теперь Сакура решила обратить свое внимание на него и разочарованно вздохнула, когда Сай пожелал ей спокойной ночи и улегся на землю, повернувшись спиной к Сакуре и жадному до бумаги костру, что едва не подпалил его небольшой шедевр своими колючими искрами. Нет, Сай его никому не отдаст…       На следующее утро Сакура предложила заглянуть в ближайшую деревушку и провести ночь в гостинице, чтобы еще немного времени побыть вне Конохи и как следует отдохнуть. Сай не возражал. В конце концов, ему тоже незачем было торопиться с возращением в то место, которое он называл домом. Без Шина она действительно лишь звалось им. И вряд ли когда-нибудь по-настоящему снова им станет.       Когда они заселились, Сакура ненадолго пропала, словно растворилась в жарком июльском утре, пока солнечные лучи золотили ее застеленную сальными простынями кровать. Вернулась она настолько быстро, что Сай даже не успел закончить набросок новой картины. Он рисовал цветущую вишню и танцующие на ветру лепестки, что будут отливать закатным пурпуром, как только Сай возьмется за краски, чтобы насытить пейзаж цветом и вдохнуть в него жизнь. Он совсем не думал о Сакуре, когда рисовал вишню. Просто в голове отчего-то все еще были мысли о весне и ее пейзажах, полных жизни и юношеских несбыточных грез.       Вернувшись с рынка, Сакура пахла сладкой выпечкой и целебными травами. Явно тяжелые пакеты оттягивали ей руки — Сакура блаженно потянулась, едва они оказались на полу. Она не просила о помощи, так что Сай не стал забирать у нее пакеты. Он был поглощен своей будущей картиной, ее пока что мутными контурами и едва обозначенными штрихами теней.       Через час Сакура все же окликнула его, позвала садиться за стол и пить чай с купленными засахаренным печеньем и разноцветными шариками моти. Сакура не умела готовить, зато у нее получалось заваривать душистый чай. Он обжигал язык, но во рту потом долго сохранялось приятное послевкусие лесных трав. Сакура любила уходить за ними ранним утром, когда солнце еще не успевало превратить тяжелые с ночи облака в нежную розоватую дымку. В волосах ее потом так и искрилась роса, пальцы зарывались в сочные зеленые стебли, а с губ срывалась мелодия ласковой колыбельной. Сакура всегда напевала ее себе под нос, когда думала, что Сай еще спит.       В тот день глаза Сакуры тоже искрились подобно каплям утренней, самой чистой на всем свете росы. Она краснела, отбивала тоненькими пальчиками ритм, оставляя следы от ногтей на белой скатерти, и постоянно опускала взгляд себе на колени.       Костяшки ее сжимались до хруста, а зелень глаз заволакивала слезная пелена — так Сакуру одолевала пережитая когда-то боль и давно разбитое сердце. Взгляд ее часто обращался к Саю. В нем Саю виделась тоска по чему-то несбыточному, когда Сакура кусала губы и начинала нервно смотреть по сторонам. Тогда на ее губах тоже влажно переливались остатки сиропа. Солнечные лучи играли с его медовым блеском точно с каплей застывшего янтаря.       Наконец, Сакура вздохнула, явно решившись на что-то, и протянула Саю сверток, перевязанный тонкой атласной лентой. Ее вытянутые руки дрожали, пальцы теребили тугой голубой бант. Сай внимательно смотрел на нее и ждал пояснений, слов признания — хоть чего-нибудь. Но Сакура все молчала, нервно хлопая ресницами, а Сай не понимал, чего именно от него хотят. Он лениво вспоминал все прочитанные книги о запутанных и ставших такими сложными для него отношениях между людьми, перебирал в голове напутствия Наруто, думал про искру веры в ясных голубых глазах и зычный голос, уносящийся вслед единственному человеку, который смог от него отвернуться и пойти своим путем, где не было места ни дружбе, ни обыкновенной заботе, ни любви. Этим человеком был Учиха Саске. Именно его тогда Сай должен был убить. Но не смог. И все из-за Наруто. Именно из-за него он сейчас сидел в этой дешевой гостинице, пил с Сакурой чай и с таким недоумением разглядывал протянутый ему сверток.       — Сай-кун, — ее голос, хриплый, почти умоляющий, наконец-то прервал затянувшееся молчание, которое начало Сая порядком утомлять.       Если бы не ее оклик, он бы не решился даже поинтересоваться у Сакуры о том, что ему делать с этим неожиданным подарком: принять и открыть его прямо сейчас в знак молчаливой благодарности либо же сделать это уже в Конохе, без ее любопытного взгляда. Уж слишком пристально Сакура наблюдала за его пальцами, обхватившими карандаш, и мягкими серыми контурами дерева. Тоже сакуры. Оно роняло с тяжелых ветвей лепестки, позволяя им танцевать на ветру и лететь куда-то далеко-далеко, прямо к подернутому молочной дымкой небу, к стаям перелетных птиц, к мнимой свободе, подобие которой было у Сая, пока его брат не упал замертво, изрыгая из себя слюну вперемешку со сгустками крови.       Шин цеплялся за их странную жизнь в лесной глуши. Ценил каждую найденную в речке раковину с отливающей перламутром жемчужиной, каждую их с Саем ночную игру, несмотря на то, что дышать из года в год становилось все тяжелее, а легкие постепенно превращались в два дырявых мешка, по крупице теряющих ту самую драгоценную жизнь. Шин умер. Смыслом Сая стал Данзо и Корень, вобравший в себя всю тьму Конохи. А теперь эта наивная, так по-детски влюбленная в Саске девчонка пыталась заинтересовать его голубенькой ленточкой. А Сай даже не знал, что ему с этим делать. Прелестно.       — Я подумала, что тебе может это понравиться, — более уверенно продолжила Сакура, сверкнув глазами. — Твой альбом все равно почти закончился. Вот и решила новый прикупить. Ты никогда не говорил, когда у тебя день рождения, но мне все равно захотелось сделать тебе приятно, пока мы здесь.       Сай принял сверток из ее дрожащих рук и, хрустя упаковочной бумагой, потянул за ленточку, чтобы Сакура более не пытала его этим своим откровенно умоляющим взглядом. Бумага была плотной и явно дорогой, вся в переливающуюся на свету крапинку-сердечко. Сай еще сильнее жмурился, смотря на эту детскую и одновременно вычурную обертку, и безжалостно ее комкал. Не будь здесь Сакуры, она бы уже давно отправилась в мусорку. Вот только все прочитанные Саем книги твердили, что к подаркам друзей нужно относиться бережно.       Нельзя показывать, что ты чем-то недоволен. Нельзя возвращать подарки. Нельзя передаривать их другим друзьям, даже если кому-то из них они явно нужнее. И, конечно же, нельзя избавляться от подарка прямо на глазах у друга, который мог долго выбирать его, бродя по улицам и высматривая среди многочисленных витрин нечто, что обязательно понравится одному привередливому товарищу. Сай верил этим книгам. Но порой он сильно жалел, что описанные в них истины ему приходилось неукоснительно соблюдать, чтобы вписаться. Создать иллюзию собственной нормальности, в которую даже Наруто не поверит и сочтет крайне странной. Вот только жить иначе Сай совсем не умел.       Сай сперва не поверил тому, что увидел, стоило ему избавиться от свертка. Узор на упаковочной бумаге должен был его рассмешить, и Сай рассмеялся бы, если бы помнил, как именно это надо делать, а в горле не засел плотный, словно покрытый шипами комок — остаток его былых страхов и сожалений. А вот само содержимое… Черная кожаная обложка с оттиском его имени в правом верхнем углу, плотные белоснежные страницы, кнопка-застежка, не позволяющая всему этому великолепию раскрыться в неудобный момент и показать тем, кому не следует, сокровенные мысли художника. И маленькая подпись уже внутри самого альбома. Несколько старательно выведенных иероглифов. «От Сакуры», — самый первый иероглиф немного поплыл, из-за чего подпись выглядела немного небрежно. Наверное, сомневалась, стоило ли вообще оставлять свою метку на подарке.       — Он очень похож на тот, где ты нарисовал себя и своего брата. Историю вашего воссоединения. Но… — мечтательно протянула Сакура, воздев руки к потолку. Она нежилась в лучах солнца и дуновениях пришедшего с улицы ветерка. Окно в номере было плотно зашторено, но упрямый луч нашел брешь между двумя занавесками и мягко ложился прямо Сакуре на лицо, из-за чего она зажмурилась, все же позволив губам растянуться в широкой, но немного грустной улыбке. — Раз уж тот альбом закончился, то ты мог бы начать новую историю. Про нас.       Сакура выпрямилась. И тут же чихнула, вдохнув одну из сотен пылинок, что беспорядочно крутились подле ее головы золотистым ореолом. Пыль оседала на ее волосах, плечах, лице и тут же становилась невидимой. Но Сай знал, что она никуда не исчезла. Сакура была грязной, вся в пыли. Как и Сай. Как и комнатка в их дешевой гостинице. Они дышали пылью, сидели на таких же пыльных стульях, ели пыльное печенье и запивали его чаем с растворенными в нем пылевыми комками. Несколько пылинок уже успело прилипнуть к обложке его нового альбома. Сай мог видеть каждую серую крупинку, и руки его начинали судорожно дрожать. Именно цвета пыли были волоса Шина. Именно ее Сай увидел, когда спустя несколько месяцев вернулся в их дом, чтобы забрать особенно памятные вещи. Данзо посоветовал сделать это как можно позже, чтобы ненароком не воскресить эмоции, которые ныне были для Сая под запретом.       Открыв дверь, Сай вдохнул застоявшийся тяжелый воздух и уверенно шагнул в темноту. И почти сразу покинул место, которое когда-то было его домом, ступив на пружинистый травянистый ковер. Роса холодила пальцы в прорезях форменных сандалий. Листья шуршали под ногами, щекотали озябшую кожу и, казалось, в любой момент готовились обратиться путами, утягивающими Сая обратно в душную черноту еще не успевшего обветшать домишки. Все, что Сай в прошлом так нежно любил, покрылось плотными слоями пыли. Но для Сая это была не просто пыль. Это был прах, окутавший похоронным саваном остатки его счастливой жизни. И Саю больше не хотелось к ним прикасаться.       Сейчас у него была другая жизнь. Пустая. Без эмоций. С чувством неоплатного долга перед Корнем, привитым ему Данзо и печатью на языке. С улыбчивым Наруто, которому он никогда не сможет заменить лучшего друга. И Сакурой. Наивной девочкой, в чьих глазах Саю виделись все краски недавно пришедшей весны. Весна — самое лживое время года, дарующее ложную надежду на торжество жизни, на вечный ее расцвет — ему не должно быть ни конца, ни края. Даже цветущая сакура с ее лепестками, пурпурными волнами танцующими на ветру, — та еще жалкая лгунья. Чарует простых смертных в сезон ханами своей уникальной красотой, но красота эта бесплодна и недолговечна. После нее остаются лишь пустоцветы либо редкие и невыносимо кислые сакурамбо с большой косточкой вместо нормального сочного плода, истекающего сладким соком. В отличие от этих недоягод, Сакура с подтеками сиропа в уголках рта явно была вкуснее и слаще. И этот ее умоляющий взгляд… Его нельзя оставлять без ответа. Во всех книжках пишут, что за подарок всегда надо благодарить. Сай знал это. Вот только непрошенная дрожь никак не хотела оставить его тело в покое       — Хочешь, чтобы я тебя нарисовал? — только и смог спросить он, с трудом разлепив влажные от набежавшей в рот слюны губы.       И это определило для Сакуры все.       Впервые он взял ее в этой дешевой гостинице, когда Сакура забрала у Сая альбом и потянулась к его губам. Теплые руки надавили на его оголенный живот, пока Сакура сидела лицом к Саю и терлась об него, терлась так отчаянно, что с ее губ срывался несдержанный хриплый стон, а на штанах оставались белесые разводы после каждого ее рваного движения. Сай не пытался ее оттолкнуть, позволял Сакуре льнуть к нему, хоть сам раньше никогда и не думал о том, чтобы воспользоваться ее ничем не примечательным телом. А затем и вовсе стал подаваться ей навстречу, ощутив в паху знакомое тянущее тепло.       Он чувствовал голод. И это был далеко не тот голод, который могли удалить моти, печенье и заваренный Сакурой чай. В этот момент ему было абсолютно плевать и на ее наивность, и на забавную голубую ленточку, и на приставшие к коже блестки с упаковочной бумаги. Он хотел, чтобы навеки застывшее перед глазами лицо Шина — мертвенно-бледное, с ржавым ручейком свернувшейся крови, прочертившим неровную линию от губы до подбородка, — развеялось, подобно иллюзии, рассыпалось на множество мелких пылинок. Их подхватили бы порывы ветра, все те же, в чьих дуновениях танцевали сорвавшиеся с ветки вишневые лепестки, и тогда Сай бы смог спокойно вздохнуть, избавиться от тяжести в груди, наконец-то оставшись один на один со своей пустотой. Без призраков прошлого, преследовавших его после того злополучного разговора с Наруто, который пошатнул его спокойную жизнь, лишенную всяких сожалений стараниями Данзо…       — Саске-кун.       …но из-за этого томного шепота развеивались лишь его жалкие отголоски чувств, отдаленно напоминающие надежду.       Сай вжимал Сакуру в кровать до царапающего слух скрипа, путаясь в сальных простынях. Прежде разгоряченная, она испуганно замерла под ним, не зная, куда деть руки. По плоской груди стекали капельки пота. Сакура неловко прикрыла соски ладошками и отвернулась. Но Сая не интересовала ни ее грудь, ни вспыхнувший на бледных щеках пунцовый румянец. Он схватил Сакуру за запястье и притянул к себе, прямо к чуть натянувшейся ткани штанов.       — Трогай.       Сакура долго боролась с застежкой. Ее руки дрожали, просвечивали переплетениями синеватых вен, но Сай даже не пытался ей помочь. Он молча наблюдал, как пальцы цеплялись за молнию и тут же соскальзывали. Сакура лишь сильнее краснела, но останавливаться не собиралась. Наконец-то стянув с него штаны, Сакура застыла и долго-долго смотрела перед собой невидящим взглядом. Ее смущало его белье. Ее смущало то, что было под ним. Сай видел это в ее глазах, в бледности, что сменила недавнюю красноту.       Но Сакура все равно тянулась к нему — любопытный мотылек, летящий на свет собственной погибели. Ей нужно было чужое тепло. Ради него Сакура посмела рискнуть честью. И Саю оставалось только этим воспользоваться. Он целовал ее сахарные, точно медовые губы, слизывал с них сладкий сироп. Двигался навстречу ее костлявым рукам, пытаясь взять то немногое, что она могла ему дать. Не получалось. Гнилостная пустота продолжала пожирать его сердце. Легкие забивались пылью, а с губ срывался кровавый кашель, сгустки слизи оседали на искусанных тонких губах.       Сай гнал от себя этот морок, но Шин все не уходил, продолжая его мучить. Он бережно листал книжку с картинками, которую Саю все же удалось закончить в тот миг, когда слова Наруто показались ему правдивыми и он, взяв кисточку в руку, несколькими штрихами закончил образ, который все никак не хотел обрести жизнь на белоснежных альбомных листах. Шин смотрел на то, как они — вернее, их чернильные копии — держатся за руки, улыбался, и изо рта его тоже текла кровь. На страницах расцветали липкие кляксы, запачкав рисунок, где Шин и Сай наконец-то воссоединились после долгого пути друг к другу, полного желающих расправиться с ними врагов.       Сай думал, что ему удалось отпустить прошлое. Стать нормальным. Хотя бы приблизиться к этой мнимой нормальности, пусть даже улыбка его была фальшивой — это не улыбка даже, так, кривой излом губ. Но пыль все также клубилась во тьме, оседала на скользкой чернильной плоти его нарисованных животных, липла к потной коже распластанной перед ним Сакуры. И в каждой, в каждой одинокой пылинке Саю виделся Шин и его последняя, испорченная сгустками крови и ошметками сгнивших легких улыбка.       Никакой легкости.       Никаких чувств.       Никакого освобождения.       Не то. Все не то.       Саю не понравились пальцы Сакуры. Слишком тонкими они были, костлявыми. Обхватывали член неумело и как-то уж излишне неохотно. Они должны были согреть его, но дарили лишь холод и вымученно дергались вверх-вниз, скользя по влажной головке, и цеплялись ногтями за кожу. Больно.       Сая тошнило. Он думал о Мацуюки на дорогих шелковых простынях. Истекающей липким соком. Жаждущей Сая. Голодной до страстной плотской любви. Сай видел, на что она была способна. Такая необузданная и дикая, взглядом раздевающая своего неприступного Саске до самых костей. При желании она могла бы очаровать каждого, даже влюбленного до чертиков Наруто, если бы вгляделась в его истинную суть и увидела те точки, на которые следовало надавить, чтобы он отвлекся от созерцания цветущей вишни и переключился на не менее завораживающие всполохи лесного пожара, беснующего в ночи снопами раскаленных искр. Но Мацуюки выбрала быть с несчастным Саске-куном. С ним и только с ним. Поэтому перед Саем была всего лишь Сакура. Сакура, что с широко распахнутыми глазами смотрела на свою руку и то, что было в ней, так, будто готовилась вот-вот потерять сознание и рухнуть точно в центр бледно-желтого пятна, о происхождении которого Сай предпочитал лишний раз не задумываться.       — Хватит. Теперь ложись.       Он говорил отрывисто и грубо, точно приказывал, опрокинул пискнувшую от испуга Сакуру на кровать. Можно было все прекратить, остановиться, но отвращение пересиливало мнимую вежливость. Сай должен был излиться, почувствовать еще хоть что-то, чтобы перебить живущую внутри него пустоту. Хотя бы ненадолго. Хотя бы совсем чуть-чуть.       Сай знал, как нужно обращаться с женщинами. Он прочитал о том, что называют истинным проявлением любви, много книг. Но, пожалуй, это было тем самым предписанием, которому он не собирался следовать. Не с Сакурой. Только не с ней. Он льнул к ней, заполнял ее собой полностью, буквально продираясь через невыносимую сухость. Сакура в ужасе распахнула глаза, подернутые слезной пеленой. Не так. Она определенно представляла себе это не так. То, чем они занимались, никак нельзя было назвать любовью. Сай мучил Сакуру. Издевался над ней. Истязал и себя, и ее. Ее лицо побледнело еще сильнее, будто изнутри Сакуру пронзило множество острых иголок, лишая той девственной чистоты, которую она столь очевидно хранила для своего Саске-куна. В ее взгляде Сай впервые увидел сожаление. Разочарование в том, что она решила ему отдаться. А потом Сакура заплакала. Взвыла, точно обманутое подлым взрослым дитя. По щекам текли невинные когда-то слезы, кровь — по замаранным сальным простыням.       Сакура лежала у него на коленях и плакала. Изо всех сил плотно стискивала свои бледные ноги с лиловыми синяками на бедрах, но, как бы она ни старалась, на простыни все равно безнадежно капало. В их номере теперь пахло слезной горечью, потом и спермой. Сакура яростно смахивала ее с бедер, извивалась в его руках, царапалась, но все равно прижималась к Саю и затравленно хныкала, оставляя у него на губах всю свою боль и едкий вкус соли.       А потом она сдавленно прошептала: «Еще». И продолжила приходить к нему из раза в раз, прося добавки.       По утрам они все также вместе пили чай, перебравшись на пустующую в столь раннее время энгаву. Сакура жмурилась, подставляла лицо первым лучам рассвета и много-много говорила о девушке, неизвестно как сумевшей затмить ее в глазах Саске еще со времен Академии. Печенье трескалось в ее руках, и крошки липли к пальцам. И Сай тянулся к ним, стараясь насладиться каждой сахарной крупинкой и стараясь не думать о том, что среди них могла затесаться пыль.

***

Сам Сенджу Тобирама изобличил их гнилостную суть, разглядел это темное пятно на страницах истории всего мира шиноби. Первым ступил на путь их окончательного истребления.

      Мацуюки и вправду оказалась тем еще лесным пожаром. Безжалостным, уничтожающим хлипкие мосты прошлых связей. Наблюдая за ней, Сай восхищался тем, как хладнокровно она разрушала эти бессмысленные узы между Саске и Наруто, отчего-то зовущиеся дружбой. Звено за звеном, звено за звеном она раскаляла их, заставляла оплавиться хлипкий металл, и, не скрывая злорадной ухмылки, слушала, с каким оглушительным грохотом падает в бездну так и не достроенный мост. Рано или поздно он бы сгнил и сам рухнул в бушующую под ним пучину, разложившийся, никому не нужный. Но Мацуюки захотела ускорить это падение и принялась дергать за ниточки, подобно умелому кукловоду. А ведь всего лишь нужно было подтолкнуть Наруто и заставить его рассказать такую неудобную правду.       Сай нехотя прижимал к себе рыдающую, униженную звонкой пощечиной Сакуру и не переставал восхищаться Мацуюки. Теперь вслух Сай часто называл ее «химэ». Последней принцессой проклятого клана. В своих снах он представлял ее грациозной гейшей, танцующей с веером в изящном кимоно. Взмах руки, осторожный бросок веера — и на шелковом полотне, озаренные тусклым мерцанием свечей оживали мистические ночные пейзажи. Светлячки, подобно болотным огнями, вспыхивали над мутной гладью лесного озера. Ликорисы расцветали на пепелище, сдобренном пролитой войной кровью. Маленький мальчик бежал по опустевшим клановым улочкам навстречу собственной погибели…       Покидая киссатэн, Мацуюки коварно ухмылялась. Она даже не пыталась скрыть своего злорадного торжества, она кичилась им и следовала за Саске. Конечно, ее сколько угодно могли обвинять в напускной покорности и самоубийственной верности такому недостойному человеку, который лишний раз не улыбнется и вежливого слова не скажет. В том, что она цеплялась за наивную детскую мечту и сказочную, оторванную от реальности первую любовь. Сакура постоянно обвиняла ее в этом, лежа у Сая на коленях. Вот только сама она от Мацуюки недалеко ушла. Да и к Саске никак не смогла приблизиться. Теперь ей оставалось только спать в одной постели с Саем, называть его по ночам чужим именем да надеяться, что когда-нибудь на месте бледной копии окажется настоящий Саске.       Думая о предстоящем Обоне, Сай неизменно вспоминал Саске и Мацуюки. Наверняка они заявится туда вместе. Подчеркнуто мрачные, отрешенные и откровенно лишние. Даже на празднике смерти.       Они бы танцевали у костра, разомкнули хоровод, крепко-крепко вцепившись друг в друга, точно в момент падения, отвергли чужие потные ладони и унеслись куда-то очень далеко. Наверное, даже в другую страну, где никто не знал об их проклятом клане. Где никто не хотел вернуть их домой, к этим якобы «друзьям», которых они оба решили покинуть. Два листка, сброшенные ветром с ветви раскидистого красного клена, — они были идеальны в своем единении, в отчуждении от Наруто, Сакуры и прочей безликой крикливой толпы, за которой даже Саю порой не хотелось наблюдать, притаившись в тени узких проемов между домами.       В день Обона он бы незримой тенью следовал за Саске и Мацуюки, наслаждался их разделенным на двоих одиночеством. Он бы рискнул и снова затаился подле окна, внимая каждому их движению, с упорством и внимательностью художника подмечая важные для цельной картины детали: спадающее с плеч шелковое кимоно Мацуюки, обнажившиеся паутинки вен на бледной, очерченной лунным светом коже, хрупкость ее маленького тела, вся та страсть и бесконечная нежность, с которой она льнула Саске.       Сай бы с удовольствием оказался на его месте. Повалил бы Мацуюки на пол и взял ее прямо на скрипящих под ними досках, плавясь от жара ее ненасытного тела. Жара губительного. Жара исцеляющего. Но ему оставалось только зализывать раны оскорбленной Сакуры, похлопывать ее по костлявому плечу, позволять ее горьким слезам жечь кожу даже сквозь слой плотной форменной одежды.       В тот роковой день, когда Наруто и Саске окончательно разругались, Сакура шла за Саем до самого дома, ворвалась к нему беспокойным розовым вихрем. Она хозяйничала в его квартире, гремя посудой, пока заваривала чай. И каждый раз она подходила к его картинам с пиалой душистого чая в руках, окидывая усеянную холстами стену самым что ни на есть восхищенным взглядом, пока Сай наблюдал за ее кричаще-розовой фигуркой — слишком яркой на фоне пастельных тонов его пейзажей — и хмурился, потирая пульсирующие следы ее ногтей на ладони.       Он говорил ей:       — Ответь мне честно, Сакура. Это сегодняшняя ситуация вызвала у тебя желание побывать у меня в гостях?       Она смущалась, вспыхивала до самых кончиков своих вишневого цвета волос, отводила в сторону стыдливый взгляд с плещущимся в его зеленой глубине возбуждением.       Течная сука.       — Наруто любит тебя. Разве ты хочешь, чтобы он что-то заподозрил?              Она лишь обреченно качала головой.       — Он совсем не похож на Саске. И никогда не сможет его заменить. Разве я могу с этим хоть что-то поделать?       Сай обнимал ее и с трудом сдерживал подступающую к горлу тошноту.       Саю хотелось прогнать ее, вновь взяться за кисти и краски, перенести образ Мацуюки из своей памяти на холст, на сей раз в траурных тонах, в идеальном единстве черного и белого, где не было бы ничего лишнего. Только Мацуюки среди могил с одинаковым двухцветным гербом на каменных плитах, скорбь и цветы ликориса в ее аккуратных ладонях.       Но слезы Сакуры мешали. Они скользили по холсту, смывали краски, превращая некогда роскошную картину в унылое серое полотно. Образ Мацуюки терялся, мелькал в его мыслях еле различимыми вспышками, пока Сакура прижималась к Саю, царапала его за плечи, рождая новый цвет — красный. Цвет Учиха. Их кровь, которой были залиты улицы кланового квартала в ту роковую ночь. Сай много о ней читал, когда получил доступ к секретным архивам, став частью Корня. Отчёты АНБУ, протоколы опросов двух единственных выживших… Саске всегда давал самые лаконичные и сдержанные ответы. Словно каждое слово приходилось тащить из него клещами, выуживать на свет горькую истину, едва подумав о которой, Саске замолкал, и больше его уже никто не мог разговорить.       Зато Мацуюки поболтать любила. С удивительной непосредственностью и легкостью она вспоминала даже самые далекие от дела детали: скрип качелей на покинутой всеми детской площадке, неверный свет луны, серебрящий лужи крови, что казались черными в заупокойной темноте ночи, липкие внутренности, расползшиеся по земле подобно земляным червям после дождя, и тоска, тоска по маме, которая никогда больше ее не оттолкнет. Мацуюки рассказывала об этом и улыбалась, иногда пыталась изобразить грусть, но члены клана Яманака слишком хорошо распознавали чужие эмоции, чтобы купиться на это детское, неумелое пока лукавство. Мацуюки никогда не плакала. Только изредка вытирала уголки глаз носовым платком, который так и оставался сухим.       Сай завороженно читал о ней. Сай восхищался. Сай хотел услышать эту историю из первых уст, чтобы Мацуюки поведала ему обо всем, лежа в кровати. Ее тонкие пальцы блуждали бы по его обнаженной груди, а спокойный низкий голос убаюкивал.       Сай представлял, как он тонул в блаженной мягкости пуховых подушек и утягивал за собой Мацуюки — такую страстную, порочную, облаченную в шелковые одежды, что липли к влажной после душа коже. Мацуюки благоухала ароматами переспелого персика и горьких степных трав. Они дурманили, погружали глубоко-глубоко в иллюзию не хуже шарингана, которого у Мацуюки даже не было.       Сай тонул в иллюзиях, слизывал с бледных бедер капли липкого персикового сока, наслаждался прохладой струящегося по телу черного шелка. Мацуюки внимательно за ним наблюдала. Ее чуть раскосые глаза прищурились, вспыхнули, точно раскаленные угли, предвкушающим страстным огнем. И Сай сгорал в этом пламени, летел к нему, подобно мотыльку, завороженному бледным светом успевшей подтаять свечи — тусклым, хрупким, способным вот-вот погаснуть, но таким желанным, теплым и пленяющим.       Мотыльки слетались к свечному огню, спасаясь от ночной тьмы, тянулись к нему своими тонкими крылышками, чтобы в одно мгновение они вспыхнули, осыпались пеплом и взмыли высоко в небеса от первого же дуновения легкого летнего ветерка. И никто про них и не вспомнит. Лишь хозяйка оставленной подле свечи книги небрежно стряхнет с нее мотыльковый прах, приняв его за слой пыли. Но мотылькам было все равно. Умирая, они наслаждались тем, к чему стремились всю свою удивительно короткую жизнь. Они стремились к свету. Они сгорали, но каждый миг этой чудовищной боли полнился столь желанным теплом. И Сай горел вместе с ними. Мацуюки была его пламенем, его горящей в ночи свечой, к которой он льнул всем телом, лишь бы впитать в себя жар ее податливого красивого тела. Лишь бы наблюдавший за ним в посмертии Шин не пожалел о том, что умер с улыбкой на губах и оставил Сая совсем одного.       Но вместо Мацуюки вновь и вновь рядом с ним была Сакура. Она вновь стонала под ним. Вновь отчаянно просила: «Еще! Еще!» Вновь звала Саске, которого никогда не было рядом. Который никогда к ней не придет. У него уже была своя Мацуюки, цинично подстроившая реальность под свои мечты. А у Сая была только Сакура, которая убегала от реальности, поселившись в собственных несбыточных мечтах.       Пожалуй, если бы в этот момент кто-то назвал Сая бледной копией, он бы даже не стал возражать.

***

Учиха Итачи очень удачно решил последовать его воле. Ты тоже продолжишь дело моего великого учителя. И доведешь его до конца.

      Уходя из Конохи на миссию, Сай оставлял Сакуру позади. Теперь уже точно в последний раз. За день до этого она лила по нему слезы, просила не оставлять ее совсем одну. И слова ее были такими искусственными, такими заученными, словно она говорила их вот уже бесчисленное множество раз всем тем бледным копиям, что были до Сая и будут после него. Сакура нуждалась в любви временной, любви приходящей, лишь бы залатать в сердце брешь, оставленную Саске. Она все разрасталась, подобно уродливой опухоли, ослепляла, мешала Сакуре увидеть того, кто полюбил бы ее искренне, на самом деле, со всей отдачей и желанием целовать ее большой лоб. Сай никогда не был таким человеком. И уже никогда им не станет. Сай вернется в Коноху палачом ее первой и единственной настоящей любви. Любви выстраданной, за которую она почему-то продолжала цепляться.       Он уничтожит Учиха Саске. Уничтожит того, чьей якобы копией ему уже осточертело быть. Саске убивал себя. А заодно тех, кто окружал его. Кто любил его так, как он никогда себя не любил. И Сай презирал это, невольно желая стереть высокомерную ухмылку с его смазливого, но извечно равнодушного ко всему лица. Сай был готов убить его. Даже если ради этого придется ранить Мацуюки. Зато на пике ее горя, ее отчаянных, наконец-то искренних страданий, в момент их сладостного единения Сай вновь почувствует себя целым, завершенным, перестанет дышать пылью и видеть перед собой кровавую улыбку Шина.       А Сакура… Сакура поплачет по Саске несколько месяцев и найдет себе очередную пустую болванку с идеальной бледной кожей, темными волосами и глазами цвета бездонной губительной пустоты. Но Сая среди них больше не будет.       Розовый сменился ярко-алым. Вместо кислых плодов вишни Сай теперь давился горечью острого красного перца. У него больше не было Сакуры. Теперь за Саем неотрывно, со всей присущей ей жадностью следовала Карин. Она вилась за Саем хвостиком, все равно жаждала внимания Саске, пожирая взглядом его спину с неизменной ладошкой Мацуюки, поглаживающей двухцветный герб. Но при Сае она никогда к нему не тянулась. Как только она замечала, что Сай смотрит на нее долгим изучающим взглядом, ее щеки тут же вспыхивали багрянцем, а плотно сомкнутые губы растягивались в улыбку, какую-то надтреснутую, нервную, но на вид искреннюю. Когда они отходили достаточно далеко от безразличной, но всегда внимательной Мацуюки, Карин рассказывала Саю о своем прошлом. О жизни в одной из Скрытых Деревень — слишком мелкой и незначительной, чтобы считаться опасным игроком на политической арене наравне с Великими Странами, — о смерти матери, первой встрече с Саске, которую он, к большому сожалению Карин, совсем не запомнил, о верной службе Орочимару…       Сай пропускал мимо ушей эти скучные детали, зная, что для его миссии они особой роли не сыграют. Стоит только пальцем поманить, как Карин тут же покраснеет и будет млеть в его объятьях, даже видя, как Сая передергивает от отвращения.       Он взял ее после их первой совместной вылазки. Карин отворачивалась и виновато прикрывала глаза, хотя еще мгновение назад сама охотно жалась к Саю, утягивая его за собой в заросли влажной травы. Земля под ними взбивалась в вязкую кашу, на груди Карин оседали капли холодной росы. И Сай не щадил ее — Сай терзал Карин, оставлял на ее теле новые следы от укусов, а она все молчала и гладила его по волосам. Хотя бы с ней Сай чувствовал нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение, то самое ощущение жизни и самого себя. Клубы пыли на какое-то время оседали, улыбка Шина переставала кровоточить. Сай снова был собой. Без пустоты, без этой фантомной боли, без горя по утраченной части своей души.       Он вновь видел красоту всех тех написанных им пейзажей, слышал музыку леса в звонкой птичьей трели, в кристальном журчании ручья, в шелесте сочной листвы. У всего мира снова был запах. У цвета снова был вкус. Вкус Мацуюки. Запах Мацуюки. Голос Мацуюки. Теперь Сай везде видел только Мацуюки. Трава под ногами — точно ее волосы, шелковистая, мягкая, вся в каплях воды, как будто бы Мацуюки только вышла из душа, едва накинув на себя полотенце. Гнилые, истекающие липким соком персики — точно ее глаза, такие же скользкие и мягкие, только сожми их, и все руки будут в тянущей вязкости их червивого нутра.       Это было восхитительно.       Сай мог бы целую вечность лежать с Карин под боком ради этих видений и ощущения внутренней целостности. Так они и валялись: обнаженные, потные, грязные. Карин долго приходила в себя, протирала запотевшие очки, смотрела в пустоту и молчала. Казалось, снимая очки, она хотела себя обмануть, оказаться в мире нечетких расплывчатых силуэтов, лишь бы убедить саму себя в том, что рядом с ней лежит совсем другой человек. Сай думал об этом, и внутри него снова все трескалось. А потом Карин начинала говорить. После близости Сай никогда ее не слушал. Но иногда Карин упоминала Мацуюки. И тогда Сай невольно внимал ей, цеплялся за каждую деталь, лишь бы разрозненное мозаичное полотно в его голове дополнилось новой деталью.       — Еще совсем недавно она часто говорила о своей матери. Мацуюки так остро переживала ее потерю. Даже спустя столько лет. Мне даже казалось, что у нас есть что-то общее. Что мы сможем друг друга понять и, возможно, стать друзьями, но… — Карин замялась, и Сай взмолился всем известным ему богам, лишь бы она не замолкала. —Теперь она почти не говорит о ней. Как и вообще о своем клане. Она выкинула свое наследие на помойку, отреклась от него. У нее нет никакого права носить на спине этот герб. Еще недавно у нее даже волосы другого цвета были! И как только Саске мог спутаться с ней после такого? Она не уважает то, что он так сильно хочет восстановить!       В ответ Сай лишь поинтересовался у нее:       — А ты, Карин-чан, смогла бы сказать Саске и Мацуюки о том, какую фамилию носишь?       Она прищурилась.       — С чего бы мне это делать?       — Тогда получается, ты делаешь то же, в чем постоянно обвиняешь Мацуюки. Ты Узумаки, но об этом не знает никто. Мацуюки хотя бы знает историю своей фамилии, свое наследие. А ты? Что ты знаешь о клане Узумаки, Карин-чан? Почему ничего и никому о нем не говоришь? — Сай обнимал Карин за плечи и укачивал, шептал ей на ухо, словно напевая колыбельную, после которой непременно будут снится кошмары, — Или ты боишься? Боишься, что Саске тебя прогонит, стоит ему узнать, что у тебя есть хоть что-то общее с этим Наруто? Саске ненавидит, когда от него скрывают правду. Я видел, как это бывает, поверь. Представь, что с тобой будет после этого. И как будет радоваться Мацуюки. После такого она точно навсегда останется с ним. Навсегда. Эта ненормальная шлюха… А ты будешь совсем одна, брошенная, покинутая всеми. Бедная маленькая Карин-чан. Неужели ты готова оставить Саске ей? Неужели считаешь ее достойнее себя? Лучше себя? Неужели она всего этого заслуживает?       Карин тут же потупилась, перестала гладить его по груди и неловко перекатилась на другой бок, воздвигая между ними стену. Она окончательно замолчала, и вокруг резко стало очень тихо. Казалось, даже ветер, подражая ей, перестал шелестеть пышными кронами и трескучими ветвями деревьев. Сай замер и стал ждать, что вот-вот запоет буревестник, ветер вновь взвоет, предвещая тот самый крик, пронзительный гул умирающего мира, его хрип, пробивающийся сквозь агонию. Но Сай все лежал в этой бесконечно длящейся тишине, и ничто не спешило ее нарушать. Он вздохнул и погладил Карин по обнаженной спине, едва касаясь ее липкой кожи, всей в травинках и комочках сырой земли.       Ярко-красные волосы Карин раздражали Сая до колющей рези в глазах, до застилающей все плотной багряной пелены. Как розы в цветочном магазинчике Ино. Или застывшая на губах Шина вязкая кровь. Но сейчас она была нужна ему. Как-никак Данзо-сама велел Саю присмотреться к ней. Взять у нее все то, что она могла ему дать. И Сай прислушался к нему. Он был не вправе идти против его приказов, даже если Карин не вызывала у Сая ничего, кроме чувства подступающей к горлу тошноты. Казалось бы, Карин могла бы стать идеальной приправой, той самой перечной горечью, после которой во рту все приятно немело. Но Карин была слишком резкой, слишком острой. Ее было слишком много. Слишком много ругани по делу и без. Слишком много зависти. Слишком много красного. Карин любила пожирать его взглядом. Жадным, оценивающим. Но иногда она позволяла себе тоскливо посмотреть на Саске, словно бы сравнивая оригинал с его бледной копией. Снова.       Сай прижимался к ее мягкому, покрытому следами от зубов телу, вспоминал все известные ему цитаты из любовных романов, которые иногда забывала у него Сакура, зарывался в ее красные, слишком яркие для него волосы. Но Карин все молчала. Пусть она была для него всего лишь инструментом, последней костью в маджонге, идеальной выигрышной комбинацией. Когда настанет время, он от нее избавится, оставит далеко позади эту крикливую девушку с громким голосом и волосами цвета жгучего острого перца. Уже скоро он станет тем самым буревестником, что положит конец Учиха Саске и его самоубийственной миссии. Но сейчас он будет прижиматься к ней, целовать Карин в шею и шептать ей на ухо лживые, до одури наивные слова, полные прощения и того пресловутого обожания, в котором она столь отчаянно нуждалась. Лежа в его объятьях, Карин всхлипывала, дрожала то ли от ветра, то ли от слез, что беспорядочно текли по ее щекам. Сай не видел ее лица, но почувствовал, как ее щеки резко стали влажными и горячими.              Все еще не глядя на него, Карин приподнялась, отряхнулась от прилипшей к коже земли.       — Ну уж нет. Ни за что на свете, — наконец-то произнесла она, надевая очки.       И обернулась.

***

Скоро история этого проклятого клана наконец-то подойдет к своему закономерному финалу. И все благодаря нам, мой мальчик.

      Сай бежал. Вся его жизнь превратилась в движение, в бесконтрольный отчаянный рывок за хрупкой фигурой Мацуюки, что затерялась среди деревьев и изредка мелькала где-то далеко впереди вместе с огненными всполохами ярких волос Карин. Но Саю было все равно на Карин, на искру, способную разжечь пламя ненависти, которой ей суждено было стать. Он дал ей задачу, персональную маленькую миссию, и Карин согласилась. Она загоняла Мацуюки в ловушку, а Сай в нетерпении бежал за ними. Он бежал против света, бежал в самую чащу леса, и жизнь его погружалась во мрак, как будто бы Сай вновь сидел в главном помещении Корня, дышал пылью и кисловатым душком потного старческого тела. Тогда Данзо-сама вкладывал в Сая понятную ему одному истину, и, пожалуй, именно сейчас он был готов внимать ей полностью, с той самой искренней самоотдачей. Сай знал, как сильно Данзо-сама желал облачиться в мантию хокаге, спрятать изуродованное боевыми шрамами и старостью лицо под тенью алой каса с символом Страны Огня. Ему бы пошел красный цвет. Цвет их Воли, цвет бушующего адского пламени, цвет крови, пролитой Данзо-сама в борьбе за титул, столь желанный им еще при жизни Сенджу Тобирамы. Цвет последней улыбки Шина.       Сая тошнило. Он ненавидел красный, путался в мороке, сотканном из образов далекого, казавшегося чужим прошлого и смутного настоящего. А будущее… Будущее пугало. Оно являло собой пустой холст, на котором Сай готовился вот-вот сделать первый мазок. Будущее было туманным, но Сай отчетливо видел в нем Мацуюки и знал, что там точно нет Саске. Сай ненавидел красный, но именно этот цвет станет тем самым мазком на его новом пейзаже — лучом кровавого рассвета, пробившимся в комнату сквозь плотно зашторенное окно.       В первый день своей новой, теперь уже настоящей жизни Сай пошире распахнет занавески, окинет свежим, незамутненным чувством внутренней пустоты взглядом покатый холм с успевшей отцвести сакурой. Лепестки больше не танцуют на ветру, но вишня все равно вспыхивает красным, сливается с линией рассветного горизонта, таким непривычно ярким и агрессивным в этот раз. Лишь облака переливаются мягким розовым, безмятежно проплывая над только-только просыпающейся Конохой. Именно здесь, на отшибе, вдали от суеты центральных улиц Сай будет заново познавать эту жизнь. Он наконец-то услышит музыку цвета, почувствует вкус звука. Рассвет зазвенит трелью разбитого в ту ночь фурина. Завывания ветра принесут с кладбища горькие, невыносимо соленые завывания Карин, влажную землю, что будет отдавать приторной сладостью смерти, досками гроба и соцветиями белых хризантем. Мацуюки будет нежиться в постели и завлекать Сая обратно под одеяло своим теплым телом, едва прикрытым тонкой хлопковой простыней. И он вберет ее в себя всю без остатка. Он почувствует вкус малины, прижимаясь губами к ее груди, бережно изучит каждую трещинку, каждый изъян, каждый шрам на фарфоровой коже — каждое клеймо на полотне ее жизни, раздробленной на сотни кусочков мозаики. Сай составит из ее и своих кусочков единую картину, идеальный и гармоничный пейзаж, где двое будут сидеть под деревом на том самом покатом холме, любоваться раскинувшимися вокруг кленами, чувствовать дыхание подступающей осени и, смеясь, бежать домой, шлепать босыми ногами по скользкой траве, как только по крышам забарабанит теплый летний дождик. И также будет осенью, зимой, весной. Отныне так будет всегда.       Сай жаждал этого. И он был готов ждать.       Сай неотрывно следовал за Карин и Мацуюки, скрываясь в лесных тенях. Он двигался бесшумно, из-за него не хрустнула ни одна веточка, ни один листочек не пустился в затяжной полет, не унесся вслед за дуновениями подступающей осени. Сай легким взмахом кисти выводил в альбоме черные кляксы. Они тут же принимали очертания неизвестных ему животных. Такие абстрактные, смазанные, он будто издевались над всеми законами природы своими кривыми контурами. Но кляксы оживали, переступали ту черту, что отделяла альбомный лист от их понятного мира. Про себя Сай стал называть этих тварей слизнями. Они жидкими чернильными сгустками плюхались на траву, каким-то чудом цеплялись за кроны деревьев и прыгали дальше, устремляясь в точности за своей единственной целью. С помощью этой техники Сай хотел лишь припугнуть Мацуюки. Жалко будет, если ее красивое тело без остатка сожрут десятки голодных склизких тварей, не оставив от Мацуюки даже остова обглоданных их жадными пастями костей.       Облепленная чернильными слизнями с ног до головы, она бежала, вдыхала яд, любезно подготовленный Карин. Увидев, как Мацуюки спрыгивает на землю, спотыкается и еле идет, волоча за собой ушибленную ногу, Сай понял, что можно больше не скрываться. Техникой он оживил заранее нарисованных в альбоме змей. Они черными лентами извивались в траве, подползали к Мацуюки все ближе и ближе. Одной даже удалось сковать в плотное кольцо ее запястья. Мацуюки недовольно зашипела, нервно задергала руками. Змея лопнула, оставив под ее ногами хлюпающую чернильную лужу. Мацуюки с трудом удерживала равновесие и лишь чудом не поскользнулась, продолжив свой путь в самую чащу леса. Она не оборачивалась, так что Сай спокойно следовал за ней, выводя на страницах альбома еще больше верных змей.       Когда Мацуюки обессиленно рухнула под деревом, у Сая уже руки дрожали от предвкушения. Он подошел к ней вплотную, скидывая с себя покровы теней, лжи и прошлых недомолвок. Он был готов предстать перед Мацуюки таким, какой есть. Был готов взять ее за подбородок, успокаивающе погладить по голове и сказать — спокойно, ласково, как несмышленому ребенку, — что скоро все-все закончится. Скоро Саске примчится сюда, как только чакра Мацуюки ослабнет настолько, что ее не сможет почувствовать даже самый опытный сенсор из клана Яманака. Спасибо Карин и приготовленному ей яду. Глупая, до чего же глупая и жадная до любви девчонка. Завистливая, как и все они. Желая навредить Мацуюки, она помогла человеку, который собирался стать палачом для любви всей ее жизни.       — Мацуюки-химэ, — Сай опустился перед ней на колени и впервые коснулся бледной, пылающей от жара щеки.       Встретившись с ним взглядом, Мацуюки покрылась испариной и задрожала. Она явно бредила. Возможно, в этом ядовитом дурмане ей чудилось, что Сай на самом деле собирается ее убить. Сай хотел многое с ней сделать. Это правда. Но не убить. Отнюдь. К чему губить столь прелестный хищный цветок, когда можно присвоить его себе и вблизи наслаждаться его несущей смерть красотой? Сай жадно трогал ее губы, очерчивал контуры ее отечного влажного рта. Мацуюки кашляла, кусалась, беспомощно сучила ногами. Казалось, ее вот-вот стошнит, но Сай все равно продолжал изучать Мацуюки, как мог, ведь прямо сейчас она была его главной и единственной драгоценностью. Бабочкой, которой уже не суждено было вырваться из вязкого янтарного плена. Ничего. Уже скоро она поймет его и наконец-то сможет принять.       — Лучше не сопротивляйтесь, Мацуюки-химэ, — Сай лишь улыбнулся, когда Мацуюки сжала зубы и снова больно надавила ему на палец. — Данзо-сама это не понравится. Вы ведь не хотите навлечь на себя весь его гнев?       Он пытался говорить с ней, хотел ее припугнуть, прижимал холодную сталь куная к ее шее с пульсирующей на ней голубой веной. Но Мацуюки было все равно. Она дышала все спокойнее, склонила голову набок и смотрела куда-то Саю за плечо, не фокусируя ни на чем взгляда. Мацуюки засыпала. По подбородку скатилась дорожка прозрачной и наверняка липкой от яда слюны. Когда Сай стал стягивать с нее футболку и обнажил маленькую грудь с затвердевшими от лесной прохлады сосками, Мацуюки замычала, устало взмахнула рукой, повисшей вдоль тела. Искусанные до крови губы разомкнулись, но с них сорвалось лишь тихое и какое-то бессвязное бормотание.       Сай наклонился к ней, чтобы расслышать хоть что-то и тут же об этом пожалел.       Мацуюки сдавленно прошептала:       — Бледная… копия…       И весь мир Сая, все его мечты пошли трещинами.       Даже она так считает. Она. Его новая муза. Свежий горный воздух, в котором в кои-то веки не было забивающейся в легкие пыли. Теперь же он снова дышал ей, кашлял и надрывно смеялся, пока Мацуюки угасала и пускала слюни. Ее шея манила его своим липким блеском. Пачкаясь в этой липкости, Сай целовал ее. Сай душил ее. Сай мял ее грудь и стягивал с Мацуюки штаны вместе с бельем. Сквозь пелену ядовитого дурмана Мацуюки что-то стонала в ответ на его прикосновения. Сай думал о шелковых простынях, об идеальном пейзаже и с какой-то вымученной, бессмысленной горечью осознавал, что этому никогда не бывать.       Он позволил Мацуюки сделать себя уязвимым. Позволил всему своему существу пылать, чувствуя обжигающий холод ее кожи. Сай льнул к ней, сжимая пальцы тонкой руки до ласкающего слух хруста. Отравленная, больная, она словно плавилась от его прикосновений, почему-то шептала в бреду свое имя и звала маму, Саске и самого Ками. Но не Сая. Кого угодно, но только не его.       Раньше Саю казалось, что они с Мацуюки смогли бы друг друга понять. Вот только ее Саске был жив, а его Шин — нет.       Говорят, перед смертью всегда вспоминаешь тех, кто уже давно тебя покинул. Его бедному Шину было некого вспоминать. Он задыхался, кашлял кровью, видя перед собой лишь его, Сая, перепуганное от близости чужой смерти лицо. Сай тогда вцепился его руку, царапал ее до крови, только бы Шин подольше оставался в сознании и не покидал его вот так. Надсадно кашляющий, весь в пыли.       Мацуюки беспокойно металась, словно в агонии, истекала потом. Ее руки и ноги дрожали, скованные облепившими их чернильными тварями. Они присосались к Мацуюки и жадно булькали, оставляли на ее некогда идеальной коже дорожки зловонной слизи. Но Саю было все равно. У них не было ни шелковых простыней, ни даже мягкой подушки из листьев. Зато Сай наконец-то делал ее своей. Он чувствовал, что внутри нее тепло, но как-то неправильно сухо, словно вся Мацуюки была вылеплена из раскаленного песка. Подобная золотистым барханам Страны Ветра, она обжигала, царапала глаза, пыльным крошевом оседала на языке. Сай целовал ее и давился. Давился отравленной слюной, горечью сигаретного табака и чужой, запекшейся в уголках рта спермой. Сай знал, что Мацуюки делала этими губами. Она целовала ими Саске, брала у него в рот, а Сай прежде старался об этом не думать. Но именно теперь, когда он овладел ей, когда он наполнил Мацуюки собой, когда вся ее жизнь зависела лишь от одной его прихоти, из Мацуюки начала сочиться та самая, сидящая в ней внутренняя гниль.       Сай мог бы ее оставить, оттолкнуть, бросить одну в лесу и убежать далеко-далеко, где его бы не настигла кара в лице Данзо и его цепких старческих рук. Но отказаться от нее значило бы предать все то, к чему он шел эти изнуряющие месяцы казавшегося бесконечным лета. Он пережил жаркие бессонные ночи, розовые волосы на мокрой от пота простыне. Он рисовал, рисовал много, запойно, так, что все руки маслянисто блестели после красок, а в спальне еще долго витал химический лаковый душок. Сай открывал окна нараспашку во время дождя, заваривал чай из собранных Сакурой лечебных трав и ждал. Ждал, когда дверь в его квартиру распахнется, в коридоре металлически звякнут ключи, а Мацуюки своим низким, чуть охрипшим после улицы голосом воскликнет радостное: «Я дома!» Но приходила Сакура, громко шурша пакетами с готовой едой, и эта нелепая игра продолжалась.       Сай чувствовал близость финала, когда чья-то сильная рука схватила его за воротник и буквально оторвала от Мацуюки. Холодный блеск стали. Вспыхнувший алым шаринган. И ярость. Всепоглощающая, жгучая, убийственная. Ярость Учиха Саске, чью собственность он посмел осквернить. Сай смотрел на его побледневшее лицо, на приставленный к шее клинок, чувствовал во рту вкус яда и той самой проклятой пыли и улыбался, в кои-то веки искренне.       — У тебя был выбор. Ты мог избежать всего того, что здесь произошло. Но ты принял самое неудачное для себя решение. И живым тебе отсюда уже не уйти.       Мог. Сай много чего мог. Сай мог бы дотянуться до своего меча, мог бы попытаться достать кисть и вывести на рисовой бумаге чернильных змей, чтобы они скрутили Саске по рукам и ногам. Он мог бы последовать плану и сделаться чужим палачом, палачом единственного наследника Учиха, о чем столь отчаянно мечтал Данзо-сама. Но, в конце концов, для всех Сай был всего лишь чьей-то бледной копией. И, пожалуй, останется ей до самого конца.       — Будьте вы все прокляты, — у Саске от ненависти дрожали руки. Казалось, он с трудом удерживал себя от того, чтобы не перерезать Саю глотку. — И ты, и эта поганая деревня.       — Я уже проклят, — Сай улыбнулся. Очевидно, в последний раз. — Как и вы оба.       Саске убрал клинок в ножны и, с отвращением оттолкнув Сая к дереву подальше от Мацуюки, начал складывать печати. У Сая не было шарингана, чтобы прочитать каждое движение, но он уже понимал, что именно его ждет. Он видел мелькнувшие в руках Саске кунаи, видел туго натянутую леску, со свистом обмотавшуюся вокруг него. Теперь Сай был прикован к дереву, а одна из стальных нитей тянулась прямо к Саске, истинному кукловоду, вершителю чужих судеб. Сай так сильно его ненавидел… Пожалуй, он бы предпочел умереть от чьей угодно руки, даже Сакуры, но только не его. Но Сай так устал. Он бесконечно сильно устал. Поэтому выбирать уж не приходилось.       Тонкие нити заискрились. Саске кровожадно пылал своим внутренним огнем, улыбался чужой смерти в лицо и посылал молнии ей навстречу. Запахло горелым мясом. Сай нагревался. Он тлел, горел изнутри. Он превращался в пепел, развеиваясь по ветру вместе с дорожной пылью, взмывающей высоко в небеса, где его давно ждал Шин. Здоровый, не задыхающийся в агонии и не извергающий из себя отравленную болезнью черную кровь.       Сай закрыл влажные от первых за долгое время слез глаза и мысленно воздел к небу рассыпающиеся руки.       Он больше никогда не увидит ни Саске, ни Мацуюки. Больше не возьмет кисть в руки. Больше никого не разозлит своей фальшивой улыбкой. Больше не будет его бледной копией.       Ну и пусть.       Умирая, Сай наконец-то почувствовал себя свободным.