Из грязи в князи

Beirut — At Once Userdie — Не выходи из комнаты (Бродский feat Noisia) Лицо серой Москвы залито слезами. Лицо застывшее, молчаливое. На улицах лишь редкие прохожие, — небо затянуто густым темным полотном, низвергающим потоки воды, а потому желающих погулять, пускай и в выходной день, не много. Но тебе гулять не хочется. Худые руки с силой сжимают подушку, пряча в ней изможденное лицо. Красавица, умница, стерва, мечта многих мужчин… а сейчас кто ты? Плачешь по задохлику-нерду, милому мальчику, что читал тебе свои стихи, покупал мороженое и водил в «Пионер». Как такое могло случиться, что теперь его желают тысячи, а ты сидишь с разбитым сердцем? Где ты допустила ошибку, прекрасная дива? Ты заметно похудела, нет в тебе былой грации, волнующих изгибов, чарующего голоса. О, Леди Элизабет, что ты сделала с собой? Где кудри цвета зрелого каштана, где алый росчерк сочных губ, где взгляд — с поволокой, страстный? Где твоя дерзость, твое нетерпение, твоя уверенность в себе? Теперь ты такая же серая, как и залитая дождями Москва. Безликая, пустая. — Дура… — сипит она, захлебываясь слезами. «– Девочка моя. Сколько раз тебе повторять, что ты сама виновата во всем? Я оберегала тебя, как могла. Сколько жизней ты погубила? Настало время расплачиваться». — Но не в нерда же… в этого четырехглазого дебила… — шепчет она, приподнимая лицо. «– А сердцу, дорогуша, не прикажешь. Он не виноват был в том, что полюбил тебя, а ты так поступила. Ты ведь видела, что он тонет в тебе… но для тебя была лишь одна задача — влюбить в себя. Теперь же ты поменялась с ним местами, все справедливо. Каково тебе это чувство, м?». Лиза кидает подушку в зеркало напротив кровати, падает назад, разрываясь криком. Она сотрясает кулаками воздух, ее трясет, она визжит, дергая себя за волосы. — Сука! Ненавижу тебя! «Может, себя? Ведь я — это ты…». — Молчи! «А ты — это я». — Замолчи, дрянь! «Включи еще раз это видео. Наконец я полюбуюсь на тебя с этого ракурса… эти звуки, эти грязные руки, члены в тебе, волосы в сперме, раскрытая, распятая… тебе понравилось, да?». Лиза мечется по кровати, закрывая голову руками, и тихо стонет. «Я всегда защищала тебя. И работала за тебя — я. И трахали — меня. Не давала тебе почувствовать это, когда тебя дерут с силой, с болью, по самое нутро… Но я устала тебя защищать. Устала. Так что отныне я буду лишь наблюдать за тем, как ты живешь, как ты мучаешься от любви, от которой сама себя не уберегла, от позора, от безденежья. Кому ты нужна будешь после такого? Элитная шлюха, которую приходуют во все места… тоже мне!». — Не надо… — Лиза скулит, сжимаясь в комок, — прошу тебя, не уходи… я не смогу… «Миша же смог. Заднеприводный теперь, но ничего — целее будет. А то не дай Бог попалась бы ему еще одна безмозглая курица. Вон, на него теперь дрочит добрая половина голубого сообщества Москвы. А все почему? Потому что у него есть силы. Мозги. Да, возможно прежде чем построить, необходимо разрушить старое, но не такими же методами, дорогая… Впрочем, я даже нравоучений тебе читать не хочу. Ты все затеяла, пожинай же плоды». Она застывает, а через мгновение начинает дергаться и кричать, кричать, кричать… Макс не успевает поставить блок и пропускает удар по корпусу. Удар такой силы, что дух вышибает, воздух вырывается из окровавленного рта, а кости, кажется, трещат — оглушительно громко, как гром снаружи, на улицах этих, серых. Цвета, звуки, запахи, — все это существует лишь в этих подвалах. Только в них в нем бурлит адреналин, сила, а связки разрываются криками боли — всепоглощающей, хоть как-то способной умерить рвущую изнутри. Боль везде. И это приятно поражает. На боль он улыбается, чуть сгибает колени, делает обманное движение, отклоняя корпус вправо, но сам бьет с левой — и попадает. Противник мешкается секунду, и этого хватает, чтобы, отпрыгнув назад, развернуться и нанести удар с разворота ногой. Падение. Ликующие крики. Субботы Михаил любит с едва скрываемой дрожью в ладонях. Вечер субботы, ночь на воскресенье — его время. Теперь, когда прошел почти год с того момента, как он вышел из комы, он может сказать, что доволен жизнью. У него есть все, что ему нужно. Институт он все же закончил, и никто даже не посмел посмотреть на него косо. И хотя он знал, что видео с его изнасилованием давно удалено, это не значило, что его никто больше не увидит. Ректор и декан смотрели на него с ужасом в глазах. Где же ты, Миша, славный светлый мальчик, застенчивый и скромный? Михаил, улыбаясь наигранной белоснежной улыбкой, очаровывал и притягивал взгляды. Стройный, подтянутый, одетый с иголочки, уверенный в себе, — его не ожидали увидеть в этих стенах. Думали, что рано или поздно, но он все же заберет документы, уйдет в другое учебное заведение, убежит со стыдом и позором, но нет. Михаил делает вид, что ничего не случилось, и делает это так искусно, что всем кажется, будто тот роковой для него день был лишь сном. Всеобщим сном — как для него, так и для преподавателей. Что не было никаких угроз, больниц, взяток, любопытных журналистов, размахивающих книжками с законами… Комиссия к диплому придраться не смогла, как ни пыталась: в аргументах и доводах Михаил был точен, на лишние слова — скуп. На его счастье защищал диплом он с ребятами на курс младше. Не известно, что было бы, встреть он Юру и его товарищей. Впрочем, и его собственные «товарищи» быстро слились и после случившегося не объявлялись. Люди и так по натуре эгоисты, а с появлением социальных сетей стали ленивыми эгоистами: раз Миши больше не существует на просторах Сети, значит не существует вовсе — мораль проста. Однажды, правда, он случайно столкнулся с Машей. Та шла в обнимку с каким-то щуплым пареньком, — на секунду Михаилу показалось, что тот напоминает его из прошлого, того самого Ми-шу… После этого он и съехал от родителей. Подальше от прошлого. От своего призрака-неудачника. Те не знали, конечно, чем занимается их сын. Чувствуя, отчасти, свою вину за произошедшее, они пришли к выводу, что Мише нужно просто больше свободы, ведь чрезмерная опека лишь закрывает глаза на мир, лишает возможности совершить ошибку, а от того научиться чему-то. И Михаил старался всеми силами не расстраивать родных ему людей, и скрывать, не врать, именно скрывать. — Славный… — доносится до него. Ему хочется любимых рук, чтобы сжимали, гладили, трогали, обозначая, что это тело принадлежит лишь ему. Он прижимается к прутьям клетки грудью, вытягивая руки, смотрит, моля, и там, вдалеке, ему отвечают. Одним взглядом, но больше ему и не нужно. Музыка делает рывок, и он, почти рыча, разворачивается спиной, выгибаясь в пояснице, приседает на корточки и встает, совершая волну всем телом. Ладонь по бедру, вверх, сжимая прут, чуть приподнимаясь над землей. Свет софитов обволакивает тепло, жадно. Свет — это он сам. Утро субботы, по обыкновению, он встречает завтраком в постели, улыбкой Марка и поцелуем в щеку. Этим утром в вазе пионы, и от их запаха почему-то кружится голова. — Сегодня важный день, — произносит мужчина, присаживаясь на край постели. Михаил, сделав глоток кофе, прячет улыбку. Сегодня награждение. Он с нетерпением ждет вечера и очень волнуется, ведь сегодня огласят победителя полугодия. — Думаешь, я одержу победу? — Михаил хмыкает, — сомневаюсь, что победителем может стать новичок вроде меня. — Я уверен в этом. Нет никого, кто бы светил столь же ярко и чисто. И ты хорошо трудился все это время. Ты заслуживаешь победы, — голос Марка, низкий, но такой теплый и спокойный, вселяет уверенность. Михаилу не нужна победа. Он уже победил. Его приз сидит рядом, здесь — руку протяни. С Марком они познакомились спустя два месяца, как Михаил начал жизнь заново. Тот был начальником службы охраны сети клубов Москвы. Двухметровый, широкоплечий, человек-гора, он обладал сногсшибательной улыбкой, от которой внутри пробуждалось ликование и недюжинная радость. Впервые Марк заметил Михаила у выхода из клуба: тот шатался и не мог прямо стоять на ногах. Такие картины он наблюдал чуть ли не ежедневно, но почему-то именно тогда ему захотелось сделать первый шаг. Михаил же, будучи пьяным до розовых слоников, пытался вызвать такси через приложение на смартфоне, но пальцы не слушались, а потому маты разносились по всей улице. Внезапно, его два в одном — горе и спасение — исчезает из рук. — К-какого хр-р-р-рее…? — произносит, было, Михаил, но вовремя успевает поднять глаза. Поднимать приходится долго. — Чё за поебень? — икнув, восклицает юноша. — Ты ведь не справишься сам, так что не вопи. От возмущения Михаил лишается дара речи. — Мне кажется, это ты не справишься. Небось на тебе резиновые бабы как воздушные шарики лопаются, а живые за километр обходят, да? Но не успевает он разразиться смехом, как сильная рука заталкивает его на заднее сидение подъехавшей машины. — Он назовет адрес. Всего доброго. После этого случая Михаил стал ограничивать себя в алкоголе. Михаил еще несколько раз посещал тот клуб, но даже человек-гора в Москве был всего лишь иголкой в стоге сена. — Опять надерешься и будешь орать на всю улицу? — на ухо, горячо, так, что сворачиваются внутренности. И Михаилу кажется, что все это лишь дурной сон, морок, который не отпускает, и не хочется оборачиваться, разрушать мираж. — Хотя, впрочем, в последнее время ты ведешь себя намного приличнее. Неужели это я так на тебя повлиял? Невозможно. Он оборачивается. Темные глаза блестят в полумраке сумасшедше, черная водолазка — Михаилу хочет стать ею — плотно обтягивает раскачанную спину, огромные бицепсы. — Это спасибо маме с папой. Я ведь примерный сын, — как ни в чем не бывало произносит он, но получается с трудом, воздух еле выходит из плотно стиснутых зубов. Кажется, что челюсти сведет. Тем вечером он сбегает с каким-то парнем, затаскивает его к себе и, впервые в жизни, трахает, обрушивая на несчастного всю свою злость, всю страсть, все желание, что вызвал в нем «Марк» (как он назвался). Юнец под ним стонет, пытается хоть как-то нащупать нить удовольствия, но Михаил рвет ее, забирая наслаждение в свои руки: вжимает в постель, тянет за волосы, кусает плечи. Ему хочется избавиться от неудовлетворения, которое породил в нем, — о Боги! , — перекаченный громила. Кончая, он чувствует себя Максом, и от осознания этого Михаила скручивает фантомной болью. Очередная ночь в одиночестве и злых слезах. А он так надеялся, что прошлое больше не будет приносить боли… Неведомая сила заставляет его работать еще больше, еще усерднее. На выходные он устраивается танцором в ночной клуб, поближе к своему дому. Завершает очередной проект, и с удовольствием отмечает, что полученных денег хватит на операцию на глаза. В один из вечеров, выходя из черного выхода клуба, он встречается со своим наваждением. На мгновение ему хочется развернуться и убежать. «Какого черта я трясусь как трусливая баба? Возьми себя в руки!». — Я подумал, было, что на такси ты скоро разоришься… — улыбается Марк, кивая на машину. Михаил закатывает глаза. «Гелик» блестит снежинками, тихо урчит и манит теплом. — Я живу неподалеку. Спасибо, сам доберусь, — Михаил смотрит с вызовом, поднимая взгляд. Руки прячутся в карманы пуховика. На улице очень уж холодно. — Перестань. Ты весь пропотел, тебе нельзя на холоде долго оставаться. Простудишься же. — А тебе не противно находиться со шлюхой? — злой вопрос, не удержавшись, срывается с языка. — Ты танцуешь. Всего лишь. Ты не долбишь кокс, и не торчишь в толчках с голым задом, — Марк пожимает плечами. В пальто и белом шарфе он выглядит уютно и тепло. И совсем не страшно. — А вдруг…? — начинает, было, Михаил, но его тут же перебивают. — Кончай. Поехали уже. — Только если тебе в рот… — не удерживается от ухмылки Михаил, делая шаг к машине. — Как пожелаешь, — отзывается Марк, и обходит машину, возвращаясь за руль. Впервые в новой жизни Михаилу хочется зашить себе рот нитками. Он не выдерживает и пяти минут, — «чертова гора» слишком хороша в оральных ласках. После такого ему хочется провалиться сквозь несколько этажей, и еще метров земли — от былой уверенности не остается и горящих головешек. Но Марка это не смущает. Он лишь коротко улыбается, смахивая пальцем каплю с уголка рта и засовывая его в рот. — Ложись. Я заеду завтра, — мужчина встает, надевает пальто, повязывает шарф. Михаила разрывает на части от столь разных по эмоциональной окраске чувств. Он горит от наслаждения, злится, обжигается страстью и ненавидит. Последнее, правда, скорее относится к самому себе… Михаил облизывает губы, слизывая пот. В клубе сегодня особенно душно, а еще взгляд, от которого ноги подкашиваются. Народа много, что не удивительно — сегодня танцуют все номинанты, сегодня финал! Но как бы не уверял он себя в том, что победа ему не нужна, он надеется и верит. Почему-то ему кажется, что это поможет ему полностью расстаться с прошлым. В перерыве он спрыгивает с клетки и направляется в ложе к Марку, но кто-то хватает за руку. Михаил оборачивается и встречается глазами с Максом. — Привет. Михаилу кажется, что земля уходит из-под ног, он раскрывает рот, пытаясь глотнуть чуть больше воздуха. — Ты здорово танцуешь. Я не ожидал увидеть тебя здесь… еще и в клетке. Ты номинирован, да? — Макс говорит быстро и сбивчиво, за криками ведущей его еле слышно. Михаил быстро давит душащую панику, улыбается нагло. — Танцую, да. Номинирован, ага. — Я видел тебя в рекламе… Очень здорово. Ты офигенная модель. Лизка, дура, по тебе столько слез выплакала, все извиниться хотела… да и я… я тоже хотел извиниться. Я тогда пытался прорваться к тебе в больницу… но меня не пустили — начинает Макс, неловко улыбаясь. Разбитая губа припухла, на скулах ссадины. С ранами он выглядит мужественнее. В параллельной вселенной Михаил бы с ним покувыркался. — Но черт возьми, Миш… Неужели ты теперь…? — С мужиками спит. Со мной, — теплая ладонь ложится на плечо. Марк как никогда вовремя. Макс теряется. — Дождись награждения. Наша звездочка обязана победить. Порадуйся за него, — кивает Марк, уводя Михаила в ложе. — Это он? — спрашивает Марк, присаживаясь на диван. Михаила едва заметно трясет, он льет воду мимо стакана, руки дрожат. — Да, — сипло произносит юноша, жадно глотает воду, он на грани истерики. — Больно? — Марк осторожно тянет руку. Он видел, как Мишку трясло в истериках и панических атаках, как боль из прошлого не давала ему жить в настоящем, а потому дал себе слово, что сделает все, чтобы Миша больше не страдал. Первое время им обоим было тяжело: Миша отвергал его, когда дело доходило до постели — выгонял, или, того хуже, кричал от боли, извиваясь брошенным на сковороду ужом. Сейчас же, казалось, все прошло, и призраки прошлого больше не потревожат их… Он ошибался. Михаил сел к нему на колени, пряча лицо на груди. — Нет. Ты рядом, а значит мне не страшно. — И то, чего вы все так долго ждали! Наши славные мальчики танцевали для вас, снимались для журналов и телевидения, участвовали в показах, благотворительных акциях… И сейчас пришло время назвать самую яркую звездочку в нашем голубом небе! Выходите, дорогие, на сцену! Четверо юношей вышли на сцену. Они не были похожи друг на друга: разные по возрасту, комплекции, весу и росту… Разве что кожаные брюки на всех были одинаковыми. Барабанная дробь. Сердце волнительно стучит в груди, висках, ладонях. Последние вспотели, горят огнем. На нем, полуобнаженном, сотни глаз. Но что ему эта сотня? Она не стоит тех двух, темных, глубоких, смотрящих с жадной нежностью. — И победителем полугодия признан Михаил Князь Соловьев! Приветствуем победителя! От оваций и криков, от свиста, хлопка хлопушек, кажется, лопнут перепонки. Губы расплываются в улыбке, сердце перестает стучать. К сцене бежит, прорываясь, человек-гора, — его объятий сейчас хочется больше всего. — Знаете… сегодня утром, — Марк поднимается на сцену, притискивает к себе Михаила, — я дал себе слово, что не расстроюсь, если мне не удастся победить. Моя главная победа, это то, что сейчас рядом со мной. Марк шутливо кланяется, публика улюлюкает. — Но эта победа дает мне силы двигаться дальше. Она станет белым листом в моей книге жизни. Белый лист, с которого все начинается вновь. Я рвался к новой жизни, ведь… да, что там, многие знают, как я попал сюда. И это не дает мне покоя. Марк вырывает микрофон. — Дорогой, ты не должен вновь об этом думать. Но, раз тебе так хочется… Глаза Михаила расширяются. Сзади, на экране, обрывки с «того самого видео». — Какого…? — шипит он, кидая взгляд на застывшую публику. — Да, друзья. На этом видео Миша. Он был изнасилован. Его накачали экстази и изнасиловали, сняли все на камеру и слили в сеть. Его подставили. Его жизнь сломали. После того, как видео было слито, его избили в институте, да так, что он впал в кому. Уголовное дело даже заводить не стали, — у этих крысенышей всегда есть связи… Впрочем, один из тех, кто виновен во всех страданиях Миши, здесь. Покажите его, пожалуйста! Максима подхватывают под руки, в лицо слепит свет прожектора. Толпа отшатывается от него, возмущенно перешептывается. — Максим Сташевич собственной персоной. Его задницу вы, собственно, и видели на видео. Многие знакомы с ней лично. Я не сломал ему шею лишь по одной причине — Миша не любит насилия. Однако, с другой стороны, если бы не его старания, то так бы Миша дальше и любил подлых женщин, разрушающих чужие судьбы. Я не буду называть имя соучастницы Сташевича, но она получила по заслугам. А потому, давайте поздравим Михаила с началом новой жизни! Теперь у него все будет хорошо! Толпа взрывается восторженными криками. Макса выводят из клуба. Никто даже не прикасается к нему пальцем — эта публика и муху не обидит. Клубы дыма, реки шампанского, потоки света, грохот музыки — все это замазывает прошлое белой краской. Он любим, он знаменит, он успешен. «Князь» — пафосная кличка среди своих — растворяется блаженно в музыке и крепких руках. Теперь все будет хорошо. Ему обещали. — Лиза… ты должна мне помочь. Меня забрали, они собираются загнать меня на три года за изнасилование Миши… Мне нужен адвокат, мне нужны деньги, черт возьми! На том конце провода раздается нервный смешок. — Максик… а посиди-ка ты, сладкий. Посиди. Авось что поймешь. Я тебе посылочки присылать буду. Консервы, конфетки без оберточек, сигаретки из пачек вынимать… — она беспрерывно хихикает, и Макс со злостью бросает трубку, отшвыривая от себя телефон. — Сука! Потолок плывет, разливается радужными пятнами. Внутри больно, горько, стыло. Скорая не успеет, да и вызвать ее некому. Теперь уже некому — Макс в тюрьме. Лиза улыбается, выдыхая. Еще немного мучений, и ее ждет свобода. Избавление. Как же она ждала этого! «Дура… что же ты делаешь!». На ее похороны никто не приходит. Михаил узнает о ее смерти лишь спустя полгода. Марк не отговаривал его посетить кладбище, поехал с ним. Скромная серая плита скрывает за собой прах Лизы. Лизы или Элизабет — кто узнает об этом? Как узнает и о шизофрении, и о том, что умерла она от передозировки снотворным. И что она любила Мишу. Любила, но была так беспомощна, что не справилась с силой этой любви, убив ею себя. Теплые губы касаются виска, даря спокойствие. — Из грязи в князи, — произносит Михаил, оставляя цветы в крохотной вазе. Такие же, какие он дарил в их первую встречу. Белые розы.