Из грязи в князи

Bruce Brubaker — Mad Rush Itunes playlist: Best new songs. Classic Music. Кем он себя ощущал? Никем. А, может, чем? Чем он себя ощущал? Ничем. Ощущал ли себя вовсе? Нет. Не чувствовал. Не ощущал, не понимал, не дышал. Не видел и не слышал. Не думал, не мыслил. Не раскрывал глаз, закутываясь в своей тьме, что надежно и, как ему казалось, безопасно объяла его. Он был ничто и никак. Не почему и не зачем. Не куда и не откуда. Не где и не как. Не с кем и не без кого. Он был вакуумом. Пустота, ничто, растворенное во тьме. В этой пустоте не было боли. И слез там не было. И сожалений, и грусти, и печалей. Что ему — печали? Его мир разрушился, медленно, плавно, красиво — огромными, уродливыми кусками, — развалился. А после превратился в прах. Там, в прахе этом, было много всякого. Там можно было найти искры его несбывшихся мечт. Его медали и красные дипломы, его репутацию, его знания. Все как-то быстро разрушилось, он даже ничего и сделать не смог. Но больше всего в этом прахе было его самого в виде дымящихся ошметков, кусков обгоревшей плоти. Не будет больше Миши. Не осталось его, не собрать его, не слепить заново. Но не умирать же? Подумаешь, какая глупость — не конец света, так ведь? Там, где-то в другой вселенной, остались родители. Ах, да, они ведь все знают. Все видели. Нет, кажется, и их больше нет. Там, где-то в другой вселенной, он студент престижного ВУЗа. Ах, нет, уже нет. Там, где-то в другой вселенной, у него есть друзья. Но остались ли они? Там, где-то в другой вселенной, он был умным парнем, он работал и зарабатывал. Что ж, это единственное, пожалуй, что у него осталось. И ведь там, в той же вселенной, он любил. Любил всем сердцем, всей душой, всем существом. То существо звали «Миша». Но разве он «Миша»? Он открывает глаза. Больно. Сначала боль возникает в глазах — даже веки не открыть. Но стоит ли это делать, если там, впереди, за темнотой, неизвестность? Но он распахивает глаза жадно, будучи уверенным в том, что ничего после этого не изменится и он так и останется во тьме. И не останется больше надежд, ведь он знает, что кроме тьмы нет ничего, что и он сам — тьма. Но нет. Он видит белый потолок. Белый потолок во тьме. Да, он не ошибся, именно так. С губ срывается смех, раздается гулко, с надрывом. Он хрипит, он плачет, захлебывается воздухом, и не знает — рад он белому потолку или нет. От смеха боль режет пополам, вдоль, поперек, крест-накрест, по диагонали, распространяется волнами, кругами. Боль всюду, боль в мыслях, боль в крови. Но он продолжает смеяться. На руках, там, где глазам недоступно — кровь. Ему кажется, что его режут циркулярной пилой, он плачет и смеется, — опять и вновь. Судьба смеется над ним. Вместе с ним. — Сука. Первое, что он говорит. — Блядь. Он никогда не позволял себе матерных слов. Он так не говорил. Нет, это «Миша» так не говорил. А Михаил, — говорит. И будет. Он слышит со стороны шум, ему что-то говорят. Но зачем ему кто-то? Он видит потолок. Если на секунду погрузиться в свои мысли, то можно представить, что потолок и есть тьма. Только немного иная. — Михаил Евгеньевич, не двигайтесь. И лучше не разговаривайте. У вас… Дальше идет слишком много слов, Михаилу даже не интересно. Ему прикольно. Ему весело. Он продолжает смеяться, но не вслух, а про себя. Да, так еще прикольнее. Правда с трубками повсюду не особо посмеешься… Ему удается уловить лишь что-то про переломанные ребра и челюсть. — Ну жить-то буду? — выдавливает он. Монолог медсестры его утомляет как-то слишком быстро. — Разумеется. Вам показан постельный режим. Завтра к вам приедут ваши родители. Мы сейчас сообщим им, что вы очнулись. Все же кома… они обрадуются. Миша застывает. — Ко…ма? — неверяще спрашивает, пытаясь повернуть голову. Не выходит, он крепко-накрепко привязан к больничной постели. Вздох. С болью, сквозь решетки и трубки, сквозь бинты и марлю, сквозь ватные шарики, сквозь тернии. Но не к звездам: сейчас их функцию выполняет все тот же потолок. — Да. Вы впали в кому. Две недели прошли. Я же только что рассказывала… — он чувствует раздражение в ее голосе, — мы еще не знаем, что с мозговыми функциями, вам завтра врач все подробно расскажет, у него больше информации. Возможна частичная амнезия. Сейчас уже очень поздно, пожалуйста, отдыхайте. Спустя мгновение после того, как хлопает дверь, он до боли напрягает память, будто в ускоренной перемотке просматривает свою жизнь. Спустя пару минут Миша выдыхает, испытывая невыносимое желание откинуться головой назад, прикрыть глаза, но физически может совершить лишь второе. То, что он знает, ему кажется достаточным. Он помнит, что его зовут Михаил Евгеньевич Соловьев, его мать, замечательную, добрую женщину, — Катерина Григорьевна Соловьева, в девичестве Смолина, отца, бывшего военного — Евгений Павлович Соловьев. Друзей: Вадима-неформала, Леху, с которым учились в одной школе, Игоря, с которым на Селигер ездили. Машку, застенчивую и скромную, в очках: они как-то столкнулись в коридорах, иногда пересекались. Как она там…? Институт вспомнил, мысленно пробежался по этажам, заглянул в столовку. Вспомнил тут же, что торчит Игорю сотку за пирожки. А, за проект еще должны были перевести денег, перевели ли…? Всю ночь он, уже успокоившись, перебирал воспоминания, изучая их заново. Будто старые пластинки, он сдувал с них пыль, аккуратно рассматривал, ставил на проигрыватель, и, закрывая глаза, погружался в мир грез. Грез и музыки. Удивительный и огромный, поражающий, раскрывающий новое, заставляющий сердце замереть. Все в этих воспоминаниях было прекрасно. Но внезапно его прошивает болью. Она появляется внезапно — скрежет и шум пластинки, — его рефлекторно сгибает пополам, но он не может совершить и движения, пытается заткнуть уши — руки не слушаются. Воспоминания не просто картинки — гладь озера, звуки — треск поленьев в костре, запахи — чудные мамины булочки, воспоминания — боль. Он вспоминает, как он любил, как его насиловали, как его избивали, как вызвали к ректору, и все повторяется. Боль бьет ногами в живот, кулаками по лицу, видеозаписью с его экстазом в почки, растрахивает задний проход, выкручивает конечности маминым обмороком и добивает взглядом отца. Миша кричит беззвучно, его подбрасывает, он невольно выгибается в спине, а в глазах — жгучие слезы. Луна за окном прячется, забирая с собой белый потолок — единственное, что удерживает его от темноты. Он слышит, как заливаются криком приборы, как сердце заходится в истерическом припадке. Тело колотит от дрожи, он задыхается и хрипит. Он хочет вернуться в темноту. Там ничего этого нет. Он открывает глаза. Светло. За окном — птичий гомон, а белый потолок выглядит в солнечном свете намного дружелюбнее, чем в ночном. Он поворачивает голову, поднимает руки, и тело ему отвечает. Рядом сидит мать, бледная, уставшая, улыбается, плачет, закрывает ладонью рот. — Мишенька… Он срывает с руки катетер, вырывает из носа трубку, подаваясь вперед, в мамины объятия. — Сыночек… живой… — нежное объятие, дрожь в ладонях, шлейф настойки валерианы, парочка новых седых волос. Любовь матери — это самое бережное, самое теплое, самое нужное и настоящее чувство. Это намного надежнее белого потолка. Все началось с того, что Лиза, спустя несколько дней после прилета, сообщает о том, что Миша в больнице. По ее словам его жестоко избили студенты в институте, но дело заводить не стали: заведут за избиение — поднимется причина избиения. Да и отец Юры держит кошелек наготове в случае чего. Запись с изнасилованием собирает огромное количество просмотров. Но прежде чем удалить ее, Макс прочитывает комментарии. В его руке вторая бутылка текилы: заходит хорошо, а злость только распаляет. «Славная задница!». «У кого? Того, кто сверху?». «Ха-ха, милая шутка)». «Ябвдул оО». «Теперь я знаю, что нужно сделать, чтобы получить красный диплом!» «Твою мать, что я сейчас посмотрел? Отвратительно». «Боже, не люблю гейский секс, но я вся теку…». «Эй, ребят, возьмите меня третьим!». «Ребят, а вам не кажется, что парнишка под чем-то?». «Да эти пидоры все под чем-то ахахахах». «Ну и член у него огромный пиздец… он ж его порвал по-любому!». «Они привыкшие, ыыыыыы». Максим удаляет видео, заказывает такси. Сегодня он только посмотрит, участвовать будет завтра. Его встречают душные подвалы центра Москвы с низкими потолками и стойким запахом мочи. Макса долго ведут и выводят в просторный, скупо освещенный зал. Людей много, стоит гвалт из голосов. Запах мужского пота поначалу вызывает тошноту. На ринге идет оживленный бой между двумя мужчинами быкообразного телосложения. Минимум защиты, максимум крови: вот девиз подпольных бойцовских клубов. В этом существуют лишь два правила: не убить и слушать рефери. По приезду домой его под дверью встречает Лиза. Красивая, сладкая, — он бы с удовольствием разложил ее на столе. В прошлом. В параллельной вселенной. — Зачем? — первое, что спрашивает она, усаживаясь в кресле. Максим, все еще пьяный, но более-менее соображающий что Лиза спрашивает про удаленное видео, с ответом медлит. Неспешно снимает с себя забрызганную кровью рубашку, брюки, носки. Поворачивает голову, впечатывается серьезным взглядом в хорошенькое разукрашенное личико. Но хочется не взглядом — ногой. — Потому что ты сука. Лиза явно не ожидала такого ответа. Раскрывает рот, пытаясь подобрать слова. — Ты ответишь за то, что с ним сделала. Это по твоей вине он сейчас в коме. По твоей его жизнь сейчас — кровавое месиво. По твоей она такой и останется. По твоей, мразь! Лиза подскакивает, с лицом, полным ярости. — Это говоришь мне ты? Тот, кто ебал его в жопу? Тот, кто снял видео? Тот, кто распространил это видео через молокососов-Юрочек? Ты не меньшее дерьмо, чем я, но ты знал, на что подписался! С какого хуя ты предъявляешь мне претензии? Так понравилось его трахать, да? Влюбился? Да, черт возьми! Ты влюбился в нерда, этого очкоглазого урода! Твою мать, какая мерзость! Почему я только сейчас это поняла… Максим смыкает пальцы на ее горле, зло выплевывая девушке в лицо. — Только попробуй еще раз сделать что-то подобное, ебаная шлюха! Только приблизься к Мише или невинным мальчикам вроде него. Ты в крови своей купаться будешь, тварь! Ты больше никогда этого не сделаешь. Лицо Лизы синеет. И как бы она не пиналась ногами или била кулаками Макса, тому плевать. Лишь когда глаза девушки начинают закатываться, он отпускает хватку, откидывая тело на диван. — Думаю, тебе стоит преподать урок, — произносит он, срывая одежду с задыхающейся кашлем девушки. Забрав телефон, он выходит из комнаты и произносит, стоя на пороге, — Посиди тут, я скоро вернусь. Но возвращается он через час в сопровождении компании славных голых ребят. И камерой на плече. Запись получается отменной: Лиза орет взаправду, играть ей не надо. Максим пытался несколько раз попасть к Мише в палату, но к нему не пускали. Впрочем, оно было и к лучшему: его бы никогда не простили. За переломанную жизнь не прощают. Извинениями ее не склеить, не собрать. В бойцовском клубе Макса избивают так, что ему кажется, будто он отхаркивается легкими. Но ему нравится эта боль. Алкоголь, наркотики? Какое там. Боль — лучший наркотик. Боль и ненависть. В тот же вечер он не справляется с управлением и попадает в аварию, благо отделывается легкими ссадинами. Думает также, что дело в спермотоксикозе, но трахать не может никого — он не замечает вокруг людей, если те не похожи на Мишу. А похожих на Мишу трахать он не может. За три месяца Михаил успел полностью восстановиться. Отец и мать никогда не напоминали ему о записи, пытаясь сделать все, чтобы их сына окружали лишь тепло и забота. После реабилитации они с каждым днем все больше понимали, что их сын изменился, и со своей стороны готовы были приложить все усилия, чтобы принять нового Мишу. Михаил порой задумывался, что думают о нем его близкие, но спросить не решался. Хотел он спросить и про «Мишу», потому как по своим воспоминаниям выстроить собственный портрет не удавалось. И он меняется. Меняет номер телефона и удаляет профиль из всех социальных сетей. Меняет e-mail адреса. Ходит на курсы ораторского мастерства, устраивается на работу. Он открыт и уверен в себе, он следит за своей внешностью, полностью избавляясь от старого гардероба, идиотской прически и уродливых очков. Он пользуется кремами и, — вниманием у девушек. Он ходит в ночные клубы и пьет дорогой алкоголь. Он посещает спортивный зал, много бегает и становится вегетарианцем. В конце концов он съезжает от родителей, и впервые приглашает к себе на ночь юношу. Перед этим он выпивает, но столько, чтобы унять страх. Впрочем, понимает, что Михаил никогда не ляжет «под», он будет «над». И эта ночь «над» ему чертовски нравится.