Золото

— Ты спишь с ними? Его лицо не вздрогнуло, не изменилось — было камень и есть камень. Генрих бы дотронулся до него, впитал отвращение и ответил на страсть, но на этом лице нет ничего. Голову кружит. Во рту кислит от выпитого. Эта кислота собирается слюной под языком. Сглотнув её, Генрих смеётся и трясёт головой. На лицо падают пряди волос, легшие поверх глаз и ресниц. Йоганн не станет звать его блядью — а он мог бы, боже, как он мог бы его назвать, уткнуть лицом в дверной косяк и трахать. Да, трахать. От смеха в горле собирается тошнота, липнущая к нёбу. Лучше, чем тот, как его, Райнер, зачастивший к дядюшке Вилли и остающийся через раз. — Сплю, — кривит губы Генрих. Потому что лучше быть блядью, чем офицером СС — но Йоганн не поймёт. — Хочешь тоже? Кажется, если прислонить ладонь к его каменной щеке, оставишь золотой отпечаток. Тут всё как из золота: от каркаса люстры и ножек стола до покрывала на кровати. Переливаясь, тошнота колышется уже не у горла, у глаз. Райнер говорил, что ему нравятся его глаза. Вроде. Генрих был пьян и пьян сейчас. Поэтому горничная громко звенит бокалами с кухни, глаза залепляет отблеском люстр, а Йоганн, который сидит напротив, похож на блестящий хрусталь с неё. Ограненный камень. Генрих трогает железный крест на кителе. Йоганну всё ещё безразлично. — Нет, — он снисходит до ответного смешка и протягивает руку как-то по-своему мягко. — Ты представляешь, что будет, если об этом узнают, друг мой? Будто не удивлён. Рука сдвигает прядь, и подушечки пальцев задевают брови. Можно вдохнуть запах сигарет. Генрих так и делает — втягивает воздух так, что раздуваются ноздри, и роняет в эту руку голову. В тепло и сухость кожи. Если вообразить, мать бы держала так же, наверное, когда была жива. Наверное… А ведь эта рука пихала конфеты детям в лагере! Эта рука подписывала показания на одного из «своих», как называет дядюшка! Он этой рукой дрочит себе, или так делать тоже не положено по его какому-то своему уставу? Как спас, так и потопит. — Узнают, — тихо и покорно повторяет Генрих. В глазах рябит до красноты. — Ты же сдашь? Но эту руку хочется — хотя бы её. Йоганн не убирает, подлавливая под подбородок и приподнимая под ровную линию. В неё можно было бы плюнуть тем же золотом, которым Вилли сделал обои и кисточки на ковре. Даже чёртов орёл на вышитых полотенцах в ванной! Его любовники не звали его золотым мальчиком. А блядью звали. «Мальчик», если подумать, лучше. Но хуже всего — герр офицер. Генрих соскальзывает влажными пальцами с чужих и продевает себе под ворот. Там ноют следы чьих-то зубов. Йоганну точно не нравятся ни золотые мальчики, ни бляди. — Если бы хотел, сдал бы сразу, — он убирает руку, и рябь под веками сразу жжёт сильнее. — Но ты мой друг, Генрих. Поэтому будь осторожнее. Осторожнее? Под рубашкой, прилипшей к спине, как языком, облизывает жар. Перед глазами плывёт. Генрих сжимает зубы, чтобы не простонать, так, что, кажется, на лице проступают кости. Это видно — должно быть видно, как его ведёт. От любого прикосновения, но от его — больше. И Йоганн всё же мог бы не говорить про дружбу, которой ему иметь не положено, а иметь его самого — как Райнер, уложив на стол, или как Ганс, у стены. Хоть на кровати. Интересно, какой у него член?.. Генрих смеётся снова, на этот раз хрипло и сдавленно, и протягивает руку сам. К щеке, как думалось. Своя рука горячее — вместе с мыслью бьётся кровь, не помещаясь в жилах. Не двигаясь с места, Йоганн приподнимает брови и поворачивает голову чуть в сторону, оставляя ладонь висеть в воздухе. Золота под ней нет.