Светлячок.

Мне с утра нездоровилось. В голове трещал церковный набат, во рту словно кошки нагадили. От тошнотворного привкуса сигарет не удавалось избавиться даже изжевав добрую половину пачки ментоловой жевательной резинки, сделалось только хуже. В последнее время я курил всё больше. Никотин стал незримым помощником в сосредоточении на деле, помогал собрать мысли в кучу, а в совокупности со старым добрым скотчем — становился и вовсе панацеей. И плевать что эффект временный, плевать что последствия принятия такого рода отравляющей смеси на утро выворачивали наизнанку пылающий огнём желудок. К такому привыкаешь в равной степени также быстро, как к запаху искрящегося пороха, металлическому привкусу оружия на языке и к крику, застывшему в ушах. К боли в глазах привыкнуть уже сложнее, как и к мольбе и потерянности. Каждый раз сталкиваясь с чем-то подобным, я задумывался о том, как бы ощущал себя на их месте. Кем бы ощущал? — Тозиер, — я обернулся, позади, сложив руки на груди, стоял капитан Барнс, — в кабинет. Живо. Выдох. Тяжёлый, сквозь зубы. Я уже знал заведомо о чём может пойти речь. Дело Каспбрака, а точнее его усопшей жены, было тупиковым. Стечение дурацких обстоятельств: камера возле супермаркета не записала сам момент аварии, точнее записала, но какими-то обрывками, будто кто-то нарочно вырезал часть с видео. Ту самую, в которой фигурировал серийный номер автомобиля. Дверь тихо скрипнула. Барнс сидел за широким письменным столом, завидев меня молча кивнул на стул и снова продолжил писать. Почерк его был кривым, размашистым, но огромными буквами в тексте фигурировала уже известная мне звонкая фамилия. — Где утренний рапорт, Тозиер. Уже полдень, я всё ещё жду, — голос натянутый как струна, взгляд из-под толстых линз очков напряжённый и жёсткий. — Дело зашло в тупик, капитан, — я не знал что сказать более, Джеймс Барнс также не знал. Это было чёрным по белому написано на его лице. — В участок Каспбрака уже вызвали? — Да, капитан. По результатам допроса напишу рапорт, позднее. — Запомни, Тозиер, я поручил это дело тебе лишь потому, что кроме тебя его никто не распутает. Найди другую камеру: соседний супермаркет, дом на углу, проезжающий автомобиль. Свидетели должны быть. Свободен. Я отсалютовал. Молча поднялся, пряча ладони в карманы чёрных джинс. — Хотя стой, ещё одно, для мотивации, так сказать, — он смотрел исподлобья, над переносицей грузно нависли брови, — меня лишат премии к чертям собачьим. А если меня лишат денег, то что? — Вы меня уволите, капитан, — беззлобно оскалился я, раздражённо захлопнув за собой дверь.

***

Барнс хотел слишком многого. Отчасти я понимал его: вышестоящее руководство играло грязно, дёргало его за хвост и крыло трёхэтажным матом каждый раз, когда мы проваливали очередное дело. Наш отдел в последнее время подкачал. Череда нераскрытых дел преследовала нас повсеместно, притом большинство из них не закрывалось из-за неопытности сотрудников, передаваясь в другой участок. Я тоже не мог взваливать всё лишь на себя. Каспбрак не опоздал. Пунктуальность мужчины меня несравненно обрадовала, а вот его моё опоздание на несколько минут, кажется, огорчило. К тому же, лицо его осунулось сильнее, чем при последней нашей встрече, под глазами залегли тёмные круги. — Здравствуйте мистер Каспбрак, — я протянул ему руку, он пожал её нерешительно, как-то обессиленно и вяло, также натянуто улыбнулся лишь ради приличия. — Здравствуйте сержант, — голос его был осипшим, сквозил усталостью сильнее, чем понурое выражение посеревшего лица. Нам предстоял тяжёлый и долгий разговор, даже скорее допытывание, очередная пытка для погруженного в горе мужчины. Выбора у меня было мало. Я попросил его сесть жестом, открыл дело. На страницах папки в углу скрепкой прикреплено несколько фотографий, на листах внутри немного заметок. Бесполезная писанина. — Вы не против если я закурю? Он покосился, замотал головой, напоследок жадно уцепившись взглядом за смятую пачку «винстон», покоящуюся на моём столе, пытливо уцепился за пепельницу и устало вздохнул, словно человек борющийся с пагубной зависимостью. — Если Вам нужно, то… Он оборвал тихим «нет, спасибо, всё в порядке» и уставился на свои ладони. Бледные пальцы хаотично вздрагивали. Я затянулся, кашлянул в кулак. Никотин застрял в глотке, серая горячая дымка обожгла слизистую, но жадно вдохнувшие лёгкие вдруг с распростёртыми объятиями приняли ядовитые смолы. Мысли снова стали кристально чистыми. — Что вы помните о том вечере, мистер Каспбрак? — мой тон голоса был спокойным, рассудительным, но ровно до той поры, пока он не поднял взгляд. Боль, раздирающая на куски, ломающая заживо рёбра, океаны боли; застывшие в глубине слёзы, трясущиеся руки, которые они лихорадочно спрятал в карманах помятых брюк. Только сейчас я заметил помятую рубашку с грязными разводами на воротнике, очередной порез на острой, плохо выбритой щеке. Осуждение не только во взгляде, во всей сущности. Поджатые побледневшие губы. — И с чего мне начать? С того момента, когда я увидел свою жену на каталке? Может с того, когда я два часа пытался спасти её жизнь? Или с того, что узнал о бездействии полиции и о том, что какой-то алкоголик отнял мать у моей дочери, а теперь безнаказанно разгуливает на свободе? Так с чего же, сержант? Его затрясло. Голова приподнялась, а потом грузно опустились, вжимаясь в плечи. — Мы делаем всё возможное, — выпалил я, отчётливо понимая, что ни черта мы делаем. Никто не вернёт ему жену, никто не вернёт его дочери мать, единственное что я мог бы пообещать отмщение, но и этого сделать не могу. Собственное бессилие меня убивало. По столешнице вперёд скользнула пачка сигарет, за ней пепельница. Мужчина не сомневался ни мгновение, тут же поддался искушению и закурил, из дрожащих губ пуская клубы дыма. — Ни черта вы не делаете. Вообще. У вас нет улик, я прав? Нет зацепок, иначе Вы бы давным-давно разыскали убийцу моей жены и… Его голос тоже завибрировал, опустошённый взгляд упёрся в стену. Я не мог представить через что он проходит сейчас, но чётко осознавал одно: если мы не сможем привести приговор в исполнение, на свет родится иного рода правосудие. Самосуд чистой воды.

***

Допрос, а точнее странного рода разговор длился ещё около часа. Эдвард с трудом поведал мне о том вечере, выкурив, кажется, три сигареты к ряду. Я делал некоторые заметки на полях. Ни к какому знаменателю, кроме очевидного, мы так и не пришли. — Я провёл здесь полтора бессмысленных часа, сержант, вместо того чтобы быть рядом с дочерью, — снова этот осуждающий обезоруживающий взгляд, на мгновение мне показалось что где-то я его уже видел. Что-то далёкое, словно из прошлого. Но откуда? — Завтра похороны её матери, а я даже… Даже… Я не могу сказать ей, что её мама больше не вернётся. Никогда. Не поцелует её на ночь, не обнимет, не прочтёт её любимую сказку. Этот ублюдок, лишил мою Эмили всего, лишил всего и меня! Он закипал вновь, бурлил словно жерло вулкана, готовящегося вот-вот извергнуться. — Мы делаем всё… — ПРЕКРАТИТЕ ГОВОРИТЬ МНЕ, ЧТО ДЕЛАЕТЕ ВСЁ ВОЗМОЖНОЕ! МОЯ ЖЕНА МЕРТВА! Заскрипела дверь, послышался тихий всхлип. Слёзы брызнули из огромных оленьих глаз маленькой девчушки в синем платьице. — Ма.ма. — Эмили? Мужчина подорвался, искрящаяся сигарета выпала из рук на пол, зашипела и тут же потухла. Я подобрал окурок, бросил в пепельницу, выглянул за дверь. По коридору, навзрыд крича, нёсся ребёнок, врезаясь на ходу в полицейский персонал, за ней мчался среднего роста мужчина, пытаясь ухватить дочь за руку. Позади удручённо шагал другой, на секунду обернувшись, он встретился со мной взглядом. В нём читалась нескрываемая ненависть.