Асфиксия

      Визит к доктору Клиффу не особо помог. Черт. Я надеялся, что он внесет какую-то ясность в эту дерьмовую ситуацию. Хрена с два. С досады я пинал мусор, шагая домой.       Как же хочется спать…       Кстати, о сне. Единственное, что я вынес из визита к доктору Клиффу, это рецепт на снотворное и пузырек с ним же в кармане. Таблетки с тихим звуком перекатывались в баночке при каждом шаге. Я слабо верил, что они помогут, но попытка не пытка. И все равно я боялся даже моргать: вдруг снова увижу это восковое лицо с пустыми, страшными глазами.       В прескверном настроении я добрался до дома. В кои-то веки выпал вечер, который я мог спокойно провести дома, но меня это не радовало. Предстояло разгребать кучу домашки, но я был настолько заебавшийся, что даже думать об этом было противно. Резко стало похер на неприятности, грозящие в колледже, будто рубильник выключили. Сейчас, сидя в своей комнате, я мечтал только об одном: о нормальном крепком восьмичасовом сне. Как я устал от этого вечного состояния тормознутого полуовоща! У меня уже неслабо так запали глаза, под ними появились темные круги, как у мертвеца. В мозгах — вечный долбаный туман, как будто я бухой или под кайфом. Я постоянно засыпал в автобусе по пути на учебу, засыпал, когда мы со Стеф смотрели фильмы у нее дома, засыпал над стойкой на работе, протирая стаканы. Это было невыносимо. Раньше я даже особо не задумывался о том, насколько большую роль играет сон в человеческой жизни и как трудно поддерживать обычную жизнедеятельность при его нехватке. Через сколько там, говорят, умирает человек, если не давать ему спать? Через пять суток? А я держусь уже почти месяц. Заебись.       Обо всем этом я думал, сидя у стола в своей комнате. Мама заглянула было, чтобы обсудить визит к психотерапевту, но я отмазался, сказав, что буду делать домашку, и выпроводил ее за дверь. Разговаривать ни с кем не хотелось, даже со Стеф, хотя я знал, что она обижается, когда я уделяю ей недостаточно внимания. Мысли в голове ворочались вяло и туго, как завязшие в грязи колеса, и это адски бесило. Как же я хотел, блять, просто нормально думать и не чувствовать себя так, будто через секунду отключусь!       Послышалось цоканье когтей и шумное дыхание. Дверь еле слышно скрипнула, и в комнату, как-то виновато повиливая хвостом, вошел Оскар. В пасти его был зажат теннисный мяч, глаза с надеждой смотрели на меня. Черт, только не это. Я сейчас даже двигаться лишний раз не хотел. Да и вообще, надо хотя бы попытаться сделать эту чертову домашку. — Не сейчас, приятель, — простонал я, выпрямляясь на стуле. — Мне надо заниматься.       Я демонстративно отвернулся от пса и включил комп: нужно было искать материал для доклада. Даже если Оскар понял меня, его это не остановило. Он уселся рядом, положил мяч на ковер и выжидающе уставился на меня. Я попытался его игнорировать, но скоро Оскар начал просяще поскуливать, сначала тихо, потом все громче. Это меня раздражало. Что он пристал, в самом деле? Как будто никто другой не может покидать ему мяч! — Оскар, я занят. Давай в другой раз, — сказал я строго. Пес затих, но буквально через несколько минут снова принялся издавать скулящие звуки. Из-за этого я, как ни старался, не мог сосредоточиться. Он что, издевается? — Оскар, хватит! Я не могу сейчас играть, — прикрикнул я, и у питомца сразу стал грустный и виноватый вид. Игры с нашим псом всегда доставляли мне радость, но сейчас я был просто комком обнаженных нервов. Раздражало все, даже чириканье птиц за окном. Разве им не положено спать, черт возьми? Время уже к полуночи.       Я протер глаза. В них словно песку насыпали, а веки будто склеивались. Невыносимо. Я потер лицо руками, чувствуя, как внутри закипают злоба и раздражение, варившиеся во мне на медленом огне. Как назло, рядом снова заскулил Оскар. Я почти услышал, как чаша моего терпения переполнилась, и эмоции полились через край. — Отстань от меня, черт тебя дери! — заорал я и вскочил со стула так резво, что он чуть не опрокинулся. Гнев раскаленной добела вспышкой полыхнул перед глазами. Сколько можно, в самом деле?! Почему эта собака не понимает слова «нет»? Совсем избаловали пса! Я резким движением схватил мяч и запульнул его в сторону двери. Сейчас мне было наплевать, что кто-то из домашних мог оказаться в коридоре, и мяч мог прилететь кому-то прямо в лоб. — Убирайся отсюда! — рявкнул я, и Оскар испуганно шарахнулся в сторону, поджав хвост. — Пошел вон!       Пес вздрогнул. Я никогда раньше не повышал на него голос. Оскар опустил голову, уши его поникли. Бросив на меня обиженный взгляд, он торопливо зацокал когтями прочь из комнаты. Тяжело дыша, как после пробежки, я слушал, как Оскар спускается вниз по лестнице. Вскипевший внутри гнев исправился прежде, чем он достиг последней ступеньки, оставив после себя лишь опустошение и горький привкус стыда. Вот зачем я это сделал? Расстроил собаку… Дурачок, он же не понимает, что иногда я просто не могу уделить ему время. Дурачок он, а козлом себя чувствовал я. Усталость навалилась с новой силой. Ощущение было такое, будто я держал на плечах валун. Или здоровенную могильную плиту. Не в силах больше терпеть эту тяжесть, я опустился на коврик у кровати, оперся на нее спиной. Взгляд бездумно уперся в потолок. Как же хочется спать. Это просто невыносимо…       Захотелось тяжело вздохнуть, будто чтобы слегка ослабить груз усталости. Я сделал глубокий вдох. Ощутил запах. А когда понял, что это было, тело замерло. Нет, нет, только не снова, мне это только показалось, просто игра измученного разума, он выдает страх за реальность, вот и все…       Страх. С каких пор я начал бояться? Я не смог ответить себе на этот вопрос.       Гнилостный запах стоячей воды усиливался, заменял собой кислород, наполнял комнату, как ядовитый газ, как опиумный дым, отравляющий с каждым новым вдохом. Я рывком выпрямился, уперся взглядом в зашторенное окно. Наверное, я просто открыл его утром, чтобы проветрить комнату, и благополучно забыл об этом, а ветер принес с собой запах лесных болот. А я-то, дурак, испугался, навыдумывал себе невесть что, подумал, что…       Стоп. А правда, о чем я подумал?.. Что этот запах лесного водоема… и эта девка?..       Нет, это просто нелепо. Решительным усилием воли я стряхнул оцепенение, заставил себя подняться на ноги и метнулся к окну. Штора с шуршанием отъехала в сторону.       Окно было закрыто.       Я забегал по этажу, стуча по холодному полу босыми пятками, проверил и спальню родителей, и комнату для гостей. Окна были закрыты. Сердце тяжело забилось в груди, откликаясь на мою тревогу. Я с грохотом распахнул окно настежь, чтобы впустить хоть немного воздуха, и ночная прохлада тут же начала лизать мне кожу, змеями поползла вверх по рукам. Но трясло меня не от этого.       Сомнений нет. Слишком много совпадений. Если раньше я ощущал запах гнилой воды во сне, то теперь он потянулся вслед за моим сознанием в реальность, а вместе с ним и эта гребаная мертвая сука. Сходил ли я с ума, галюны это или нет — хер бы с ним, главное, что теперь эта мразота не оставляла меня в покое и в реальности. Из-за нее я сорвался на пса. Из-за нее мне было так паршиво. Из-за нее моя жизнь медленно, но верно расползалась по швам. Потому что я не мог просто, блять, нормально поспать. Какая, нахуй, ирония.       Я думал обо всем этом, сидя на кровати, обхватив колени руками и слегка покачиваясь вперед-назад, чтобы успокоить себя. Пока не понял, что со стороны выгляжу как тот, кем меньше всего на свете хотел бы быть — ебаным шизофреником.       Подумать об этом как следует я не успел.

***

      Мне снился сон. Впервые за последний месяц нормальный сон, а не кошмар. И во сне я тихо-мирно спал. Никаких мертвых девок, ничего. Просто спокойный, крепкий, сладкий сон, о котором я уже успел забыть. Райское блаженство, даже лучше оргазма, не побоюсь этого слова.       Кстати, об оргазме…       Нежные пальцы погладили меня по лежащей поверх одеяла руке. Такая нежная кожа бывает только у девушек. Страшное подозрение здоровенной иглой пронзило мне мозг, как булавка пронзает бабочку. Едва не вскрикнув, я подскочил на месте, распахнул глаза. На краю кровати, подогнув под себя ноги, сидела девушка. — Господи, Стеф…       Облегчение было таким сильным, что я рухнул обратно на подушку, на мгновение прикрыл глаза. — Что, ты ожидал увидеть кого-то другого? — хихикнула Стеф. Когда она шаловливо улыбнулась, обнажая белоснежные зубы и прелестные ямочки на щеках, я просто не смог продолжать злиться. Улыбнулся в ответ, протянул руки: — Я точно не ожидал, что ты заберешься ко мне в окно. — Не в первый раз и не в последний, — Стеф снова хихикнула и пристроилась у меня на груди. Она действительно иногда пробиралась ко мне в комнату, и обычно это означало, что ночь мы проведем вместе, предаваясь чему угодно, только не сну. Но, стыдно признаться, я так хотел спать, что не был уверен, рад я присутствию Стеф или нет. Неужели я настолько крепко спал, что не слышал, как она залезла в окно? И оставил ли я его открытым?..       Стеф погладила меня по груди, и это легкое прикосновение заставило все мысли разом улетучиться из головы. Я покрепче обнял девушку, чувствуя ее тепло. Сейчас Стеф больше всего походила на ласковую пушистую кошечку, и я не смог сдержать умиленную улыбку, глядя на нее. Тепло ее тела было таким расслабляющим, что глаза у меня закрывались сами собой, несмотря на отчетливое напряжение в штанах. Стеф утянула меня в мягкий, теплый поцелуй, и я тут же откликнулся, сомкнул руки вокруг нее. Напряжение в паху только усиливалось. Запах шампуня и духов Стеф окутали меня каким-то колдовским дурманом, которому я не мог и не хотел сопротивляться. Она была такая теплая, такая родная, а я так устал за последнее время и соскучился по ней… Эндорфины стремительно разбегались по организму, я чувствовал это почти физически, но одно желание было неумолимо сильнее, лишая всех остатков воли: желание спать. Руки Стеф игривыми, еле уловимыми касаниями проникли мне под футболку, принялись неторопливо поднимать ее вверх, и я застонал от бессилия. — Черт, детка, — разочарованно выдохнул я, мягко отстраняя ее, — извини, пожалуйста. Я очень хочу, правда, ты бы знала. Но я реально очень устал, спать рубит невозможно.       Говоря это, я чувствовал себя неудачником. Мы со Стеф давно не были наедине и, конечно, мне не хватало ее. Я ведь здоровый девятнадцатилетний парень. Отказывать Стеф было очень неприятно, но, господи, я уже пребывал на самой грани между сном и явью, даже ворочать языком было сложно. Вот подстава. Или просто я лох. — Говорят, после хорошего секса спится слаще и крепче, — промурлыкала Стеф. Я отчетливо ощущал, как ее кончики пальцев скользят вниз по моему животу к резинке пижамных штанов. Это движение заставило мой определенный орган, без того напряженный до предела, заинтересованно дернуться. Напряжение становилось почти болезненным. Да еще волшебные мягкие пальцы Стеф, вычерчивающие узоры на коже, то и дело самую чуточку залезающие под ткань штанов… Господи, что за сладкая пытка. Моя девушка — вот она, совсем рядом, только руку протяни, а я лежу как бревно. — Стеф… — простонал я, но тут ее руки легли мне на пах, огладили каменно-твердый ствол через ткань, и я умолк. Все мысли тут же улетучились, мозг отключился, мигнув аварийкой на прощание, и перешел в режим автопилота. Остались только чувства и желания, притом вполне конкретные.       Стеф мягко уселась мне на бедра, и вот тут я поплыл окончательно. Сначала встретились наши руки, потом и губы. Пальцы переплелись, передавая невысказанные вслух послания. С каждым новым поцелуем я распалялся все больше, и желание спать отходило куда-то на второй план, хотя вовсе не исчезало. Я скользнул ладонями по бархатистым бокам Стеф, забираясь под мягкую ткань толстовки и футболки, аккуратно обхватил грудь. Звук, который издала Стеф, когда я погладил соски через лифчик, заставил все оставшиеся мысли утечь в низ живота.       Уже через несколько минут одежда и пакетик из-под презерватива валялись на полу, а Стеф двигалась, обхватив меня собой. От вида ее тела, извивавшегося на мне, от блаженного выражения лица я снова и снова улетал в космос, зная, что рано или поздно окажусь на седьмом небе. Весь мир, прошлое и будущее, все просто исчезло, остались лишь мы в нашем персональном вакууме. Я блаженно откинулся на подушку и теперь, не отрываясь, смотрел на Стеф, на ее полуприкрытые глаза, на приоткрытые влажные губы… И сама она была такой влажной…       Черт, если продолжу об этом думать, то все закончится раньше, чем хотелось бы. Я зажмурился, повернул голову к окну, надеясь, что ночная прохлада отрезвит хоть немного. Хотя я его вроде не открывал перед сном… Но как тогда Стеф проникла в комнату? Не через дверь же, в такой час и когда внизу папа наверняка засиделся перед телевизором, как обычно…       Я был даже рад таким отвлеченным мыслям. Хотелось растянуть удовольствие как можно дольше, и думать о чем-то постороннем обычно помогало. Но почему-то проверить окно захотелось именно сейчас. Все еще сосредоточенный на мягких толчках Стеф, я отвлекся, повернул голову к окну. Оно было закрыто. Значит, это Стеф закрыла его за собой, а я не услышал? Или…       Я даже боялся представить, что последует за этим «или».       Неожиданно Стеф перестала двигаться, замерла, ее руки все еще лежали у меня на груди. Вроде они не были такими холодными. Она что, замерзла? Я успел подумать об этом, пока поворачивал голову обратно к ней, собираясь спросить, все ли хорошо, почему она остановилась.       Только это была не Стеф.       Влажные темные волосы висели сосульками, вода с них капала мне на грудь и живот. Нос отъели рыбы, глаза белые, неподвижные. Неотрывно смотревшие на меня. Мертвая девчонка, все еще в мокром полуистлевшем платье, теперь выглядела как девушка моих лет. Она сидела на мне, обхватив ногами мои бедра, с абсолютно ничего не выражающим лицом манекена. И, что хуже всего, — я был глубоко в ней.       Я передернулся всем телом, так что чуть не сбросил девчонку с себя. Открыл рот, чтобы заорать на весь дом, на всю округу, и не успел: запах гнили и воды ударил в нос с такой силой, будто я оказался прямо в центре болота, запечатал рот, отнял дыхание. Я закашлялся, пытаясь отползти от девки, пытаясь оттолкнуть, стряхнуть ее с себя. И тут ее лицо оказалось совсем рядом с моим, так что мы почти соприкоснулись лбами. Страх судорогой пережал мне горло, не давая ни вдохнуть, ни закричать, не позволяя шевельнуть даже пальцем. Так замирают олени, выскакивающие на дорогу, видящие собственную смерть в свете фар мчащейся на них машины. Все во мне орало, надрывалось, требуя бежать, спасаться, сейчас же, прямо сейчас, живее! Но я не мог. Мертвый взгляд призрачной девушки, ставшей моим кошмаром, лишил меня воли, отнял все силы до крупицы.       Бесцветные губы шевельнулись, выговаривая три простых слова. Она могла не говорить. Я и так знал, что услышу. — Это твоя вина.       В следующую секунду руки мертвой девушки сомкнулись у меня на шее.       В этом хрупком теле не могло быть той силы, с которой девчонка схватила меня за горло. Но она делала это. Давила на кадык, сжимала мне шею ледяными пальцами, пытаясь выжать из меня жизнь. Все внутри меня заходилось криком, страх с каждой секундой захватывал все новые клетки тела, подчиняя меня себе, превращая в беспомощное животное, внутри которого не осталось ничего, кроме всепоглощающей паники.       Я сопротивлялся. Хватал девку за руки, бил по ним, борясь с омерзением, катался по кровати, стараясь сбросить с себя, пытался вдохнуть — и не мог. Так же, как не могла она, когда ее убивали. И теперь, когда с утра мама или папа найдут мое тело, на шее у меня останутся точно такие же фиолетовые, почти черные, следы чужих пальцев. Такие же, как у нее.       Легкие горели, требуя кислорода прямо сейчас, в эту секунду, пульс оглушительно шумел в ушах, а силы таяли с каждым мгновением. Мне становилось все труднее бороться, даже просто поднимать руки, чтобы продолжить бесплодные попытки оттолкнуть девчонку. Она будто не замечала, вообще не чувствовала моих ударов. Как будто какая-то злая сила подпитывала ее, и одна мысль об этом вырывала из моего нутра неконтролируемый вопль. Так кричат матери, видя своих мертвых детей. И я хотел бы весь раствориться в этом крике, если бы только мог исторгнуть его наружу.       Хуже всего было одно. Мертвая девчонка все время смотрела на меня. Не отрываясь, не моргая, хотя зачем мертвецам моргать? Она смотрела, сжимая мое горло, и в глазах ее не было ничего. Ни ненависти, ни жажды крови, ни злорадства оттого, что она наконец добралась до меня.       Теперь я знал, что такое смерть. Смерть — это пустота. Это полет по вертикали и вниз, ниже, чем дно, до самой сердцевины Земли и дальше.       Смерть — это не больно. Смерть — это легко.       И я летел, летел, летел…       Я умру? Умру вот так? Прямо сейчас?       Лампочка, освещавшая сознание, мигала и гасла. Лицо мертвой девчонки вдруг оказалось прямо перед моим, и от ее гнилого дыхания желудок завязался в болезненный узел. Ее бесцветные губы шевельнулись. — Он уже гниет. Теперь твоя очередь.       Не знаю, что произошло со мной в тот момент. Наверное, отключился от нехватки кислорода. И, честно говоря, был счастлив этому.

***

      Мне вдруг показалось, что сейчас прогремит то ли взрыв, то ли пушечный выстрел. Мысль об этом была полусном, полуявью, поэтому я резко подорвался на кровати и сел так резко, что в первые несколько секунд закружилась голова. Комната уже была окутана мягким солнечным светом, так что я понял, что наступило утро.       Я жив. Наступило утро, и я все еще жив. Один в своей комнате, и никаких мертвых девок рядом.       Она была здесь и пыталась убить меня. По-настоящему. Но я жив.       Я положил дрожавшую руку себе на горло, чуть надавил. Стало больно. Одеяло полетело в сторону, босые ноги коснулись прохладного пола. Я судорожно зашарил по карманам рюкзака, брошенного у двери. Где-то в одном из карманов вроде бы было… Да где же, черт…       Наконец я достал круглое карманное зеркало, с силой сжал, боясь, что оно выскользнет и разобьется. Врубил свет и поднес зеркало к шее, боясь того, что могу там увидеть.       Не зря боялся.       Багровые, синеватые, фиолетовые. Синяки ожерельем обвивали мою шею с обеих сторон, и на коже отчетливо проступили следы пальцев.       Чувствуя, что начинаю бесконтрольно трястись всем телом, я бросил взгляд на окно. Оно было закрыто. В воздухе еще чувствовалась сладковато-гнилостная нотка болотной воды.       Я медленно сполз по стене там же, где стоял, и заплакал.

***

      Не знаю, сколько я сидел так, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в колени. Где-то на самом краю сознания еще брезжила мысль о том, что скоро прозвенит будильник и придет пора идти на учебу, что в любую секунду родители могут услышать мои всхлипы и найти меня здесь, жалкого и зареванного, с синяками по всей шее. И, господи, мне даже хотелось этого. Броситься к маме с папой, обнять и выложить им правду обо всем, чтобы они успокоили меня и придумали, что делать. Как в детстве. Но детство закончилось в тот самый миг, когда мертвая девочка — девушка, или кем она там была, неважно, — выбрала меня своей жертвой. А я даже не знал, не знал, понятия не имел, в чем она меня обвиняет. Что я ей сделал? Я же никогда в жизни ее не видел. Чего она от меня хочет?!       Так же, как ночью, из самой глубины меня поднимался, набирал силу крик. Я больше не мог и не хотел его подавлять, не мог и не хотел думать о том, что до смерти испугаю мать и отца. Мне нужно было это, чтобы не сойти с ума, чтобы пробудившийся внутри вулкан не разорвал меня на части, уничтожая все, что во мне осталось. Я открыл рот, чтобы вдохнуть поглубже.       Шорох в коридоре. Прямо рядом с лестницей.       Воздух застрял в горле. Легкие превратились в куски льда. Разум и тело вдруг перестали мне подчиняться, как будто я не был их хозяином.       Спокойно. Это могут быть мама или папа, может, пришли проверить, встал я или нет. Я же у себя дома. Спокойно.       Но дом больше не был безопасным местом. Из снов мертвая девочка просочилась и в мою реальность, как тошнотворный запах разлагающегося трупа. Как его ни прячь, даже если ты положишь тело в лед или распилишь на части, а куски спрячешь в сейф или в морозильник, запах никуда не денется. Мерзкий, сладковатый, вызывающий привкус желчи на языке, он все равно проникнет во все уголки дома. И я, больше не хозяин собственному телу, будто парализованный, сидел на полу и боялся дышать, чтобы не почувствовать запах болота. Вдруг она не найдет меня, если я его не вдохну… Уходи, уходи, меня здесь нет, здесь никого нет…       Сердце тяжело бухнуло в груди. Родители. Что, если она набросится на них?       Снова шорох в коридоре. Словно в ответ. Будто шаги, движущиеся по направлению к моей комнате. Все ближе и ближе.       Беги!!! Беги, придурок!!!       Древнейший инстинкт человека — инстинкт самосохранения заходился во мне истерическим криком. Я понимал, что надо бежать, попытаться спастись, вылезти через окно, спрыгнуть на лужайку, потом ворваться в дом через дверь, схватить родителей в охапку и бежать, бежать без оглядки. Но ничего не мог сделать. Будто запах болота и тухлой воды уже сковали меня по рукам и ногам невидимыми цепями. Все, что я мог — это слушать приближающийся шорох, исходя холодным потом.       Ближе. Еще ближе. Рядом с моей дверью.       Дверь бесшумно приоткрылась, и в образовавшуюся щель, повиливая хвостом, проскользнул Оскар. Заметив меня, съежившегося у стены, он тут же подошел и принялся тыкаться мокрым носом мне в руки и пытаться облизать лицо. Он явно не понимал, почему я сижу без движения, как неживой. Именно таким — неживым от страха — я себя и чувствовал.       Некоторое время я просто сидел, обнимая пса, поглаживая его и шепча что-то бессвязно-успокаивающее, скорее, для себя, чем для него. Теплое, дружелюбное спокойствие Оскара подействовало на меня, и я смог более-менее расслабиться. Если бы мертвая девчонка была здесь, он бы начал рычать, лаять, что-то вынюхивать, верно? Ведь животные чувствуют такие вещи…       Какие вещи, кстати? Как это назвать? Призрак, злой дух? Раньше я даже не задумывался о подобном, а теперь столкнулся с одним из них лицом к лицу. Если бы не синяки на шее, я бы ни за что не поверил. Но мертвая сука явно не была плодом моего воображения. Дела складывались хуже некуда, но мысль о том, что я не сумасшедший, заставила меня прикрыть глаза и облегченно выдохнуть. Так я и сидел, не в силах перестать думать обо всем этом, пока звон будильника не заставил подскочить на свете. Пригревшийся на мне Оскар недовольно завозился. Все-таки с ним было как-то спокойнее. За все это время я не услышал в доме ни единого звука, значит, родители уже уехали на работу. Слава богу, значит, эта тварь до них не доберется, по крайней мере, пока что. Но все равно стоявшая в доме тишина внушала мне тревогу, без остановки скребущуюся где-то в груди.       Так больше не могло продолжаться. Нужно было что-то делать, хотя я понятия не имел, что. Я сбросил Хью короткую смс, в которой написал, что у меня грипп и на учебу не приду. Повертев в руках телефон, решил написать и Стеф тоже. Я был более чем уверен, что ее этой ночью не было в моей комнате, но нужно было удостовериться.       «Привет. Ты приходила ко мне ночью? Мне вроде что-то снилось».       Ответ пришел примерно через полчаса, когда я уже принял душ, умылся и почистил зубы, стараясь не смотреть на себя в зеркало и каждую минуту ожидая увидеть за спиной призрак мертвой девки. И все это время меня не отпускала одна мысль: я мог умереть.       «Только в твоих мыслях, милый».       В конце фразы стоял смайлик-сердечко. Стеф, как обычно, кокетничала. Едва пробежав глазами по тексту, я кинул телефон на кухонный стол. Отвечать не стал — голова и так гудела, как пчелиный улей.       За хлопья я принялся без аппетита, просто потому что так положено. Жевал, не чувствуя вкуса и думая, думая… Мое внимание привлекла лежавшая на столе газета. Папа был старомоден и предпочитал газеты Гуглу. От нечего делать я взял газету.       Я думал, что на сегодня потрясения закончились. Но это было только начало.       На первой полосе красовался громкий заголовок, заставивший меня вздрогнуть. «Убийца-невидимка? Мужчина найден мертвым в собственном грузовике». С черно-белой фотографии на меня смотрело лицо мужчины лет сорока. Коротко стриженый, с квадратной челюстью и мешками под глазами — нездоровый образ жизни налицо. Но, в целом, ничем не примечательная физиономия, пройдешь мимо и забудешь. Только почему-то это лицо казалось смутно знакомым. Ощущение дежавю было настолько острым, что я удивился про себя. В голове будто шестеренки завертелись. Надо же, с чего бы это? Взгляд сам собой забегал по строчкам. В статье, занимавшей всю первую полосу, сообщалось, что буквально позапрошлой ночью мужчина с фотографии был найден мертвым в собственном грузовике. При жизни он, как выяснилось, работал дальнобойщиком и перевозил грузы по всем штатам. Той ночью он собирался переночевать прямо в фуре, так как ночь застала его на полпути к пункту назначения. Той же ночью он был убит при загадочных обстоятельствах: на шее были обнаружены явственные следы удушения, но не было найдено никаких признаков борьбы, а двери были заблокированы изнутри. Никаких следов убийцы не было найдено, будто он просто испарился. Камеры наблюдения тоже ничего не зафиксировали: в салон фуры никто не забирался, попутчиков водитель не брал. Тело дальнобойщика было обнаружено случайно, когда ранним утром мимо того же места проезжал отряд полицейских из кинологической службы. Собаки неожиданно подняли вой и вели себя так тревожно, что полицейские не сомневались: они что-то учуяли. Как только ищеек вывели из фургона, они сразу рванули к вышеупомянутой фуре. Полицейские решили, что там спрятана крупная партия наркотиков и забрались внутрь, разбив стекло со стороны пассажирского сиденья. Там они и обнаружили свежий труп, который был живым человеком всего несколько часов назад. Также упомянулось, что погибший, Генри Джейкобсон, ранее привлекался к суду и несколько лет отсидел в тюрьме за воровство и разбой.       Прочитав статью, я еще раз взглянул на фото Генри Джейкобсона. И не скажешь, что сидевший. Ощущение дежавю все еще не отпускало, а в голове будто что-то шебуршало, скреблось в запертую дверь. Да и умер этот мужик очень странно…       Он уже гниет. Теперь твоя очередь.       Газета с тихим шелестом опавших осенних листьев выскользнула из задрожавших рук и упорхнула на пол. Запертая дверь в мозгу открылась, и через нее хлынули воспоминания, раскручиваясь передо мной кинолентой. Воспоминания, которые я больше всего на свете хотел бы не вспоминать. Но разлагающийся труп не спрячешь. Даже если ты положишь тело в лед или распилишь на части, а куски спрячешь в сейф или в морозильник, запах никуда не денется. Мерзкий, сладковатый, вызывающий привкус желчи на языке, он все равно проникнет во все уголки дома. И запах трупа, которым стала десятилетняя девочка в белом платьице, запах болота, пропитал весь мой дом — мою голову.       Иногда мертвецы возвращаются. И да поможет Бог тем, на кого они направят свой гнев.       Да поможет Бог мне.       Это было моей последней мыслью перед тем, как водоворот воспоминаний поглотил меня.

***

— Джо, Джо, давай во что-нибудь поиграем! Ну Джо!       Я закатил глаза, радуясь про себя, что мама этого не видит. По дороге к Кейлранам она просила вести себя хорошо и быть милым с Мэнди. Я пытался ей объяснить, что все девчонки надоедливые и с ними неинтересно, и эта Мэнди наверняка окажется такой же. Так и вышло. Она не отставала от меня ни на минуту, хотя мы уже успели порисовать и пособирать «Лего», пока взрослые жарили барбекю на заднем дворе. Сад у Кейлранов был огромный, и мне хотелось облазить его вдоль и поперек, но Мэнди везде ходила за мной хвостом, болтая без умолку, и это все больше меня бесило. Вот привязалась, в самом деле! Я резко обернулся к ней: — Отстань! Я уже слишком большой для твоих девчоночьих забав!       Мэнди мои слова совсем не понравились: она сразу перестала прыгать по вымощенной камнем дорожке между цветочных клумб и сердито уставилась на меня. Судя по надутому выражению лица, она обиделась. Ее темные волосы были заплетены в две аккуратные косички с заколками-бабочками, а на недавно белоснежном платье уже успели появиться пятна от травы. — Не очень-то задавайся, понял? Мы одного возраста, — заявила она. Надоеда. Если она расплачется и побежит жаловаться, мне влетит. Я пнул камешек, давая выход раздражению, и покорно вздохнул. Знала бы мама, как я стараюсь быть милым. — Ла-адно, во что ты хочешь поиграть? Только не в куклы! — Пф-ф, — Мэнди презрительно фыркнула, услышав о куклах, но тут же радостно заулыбалась. Смена ее настроений сбивала меня с толку. — Прятки, давай в прятки? Давай-давай-давай!       Мэнди запрыгала на месте, схватила меня за руку и затрясла так, что у меня все тело закачалось туда-сюда. Я торопливо вынул руку и сунул в карман шорт. Ладно, прятки не такая уж плохая идея. Спустя секунду меня посетила идея еще лучше. Я едва сдержал улыбку. — Хорошо. Но я буду водить. И прятаться ты будешь вон там!       Я ткнул пальцем в сторону плотной стены деревьев, начинавшейся метрах в двадцати от нас. Июньское солнце уже касалось горизонта, и, хотя лохматые верхушки деревьев еще подсвечивались золотом, внизу между стволов уже было сумрачно. По крайней мере, достаточно сумрачно, чтобы вся радость вдруг стерлась с лица Мэнди, будто ластиком. На смену ей пришла смесь растерянности и неуверенности. Как туча наползает, закрывая собой солнце. — Там? В лесу? — голос Мэнди как-то потускнел, стал тише. — Ну да, а что? — небрежно спросил я, даже не скрывая вызова. Но Мэнди, кажется, его даже не заметила. — Мне папа запрещает туда ходить, — сказала она и переступила с ноги на ногу. — Он говорит, там легко заблудиться. Он собирается построить забор. А еще там змеи и болото недалеко. — Испугалась? — я постарался добавить в голос как можно больше насмешки. — Так я и думал. Все-таки ты еще слишком маленькая. Боишься темноты? Может, еще и писаешься в кровать?       Пока я говорил, выражение лица Мэнди поменялось несколько раз: снова обида, гнев, упрямство. Руки сжались в кулаки, вцепились в полы платья, комкая его. Кажется, так она пыталась справиться со страхом. Мэнди молчала, плотно сжав надувшиеся губы, но посмотрела с таким выражением, от которого мне вдруг стало неловко. Только потом, много позже, я понял: этот взгляд просил меня не заставлять ее идти туда.       Если бы я тогда промолчал, ничего бы не произошло. Если бы тогда у меня хватило мозгов закрыть рот, ничего бы не случилось. Но я продолжал ее подзуживать: — А ты спишь с ночником? Или прибегаешь среди ночи к мамочке с папочкой? А в Санту тоже веришь?       Это стало последней каплей. Лицо Мэнди покраснело и некрасиво перекосилось, из глаз брызнули крупные слезы. Я замолчал. Все раздражение как ветром сдуло. Слезы Мэнди заставили меня встать, как истукан, совершенно не зная, что делать. Что вдруг случилось? Мы же только что решали, во что будем играть! — Я не боюсь, ясно? — крикнула Мэнди мне в лицо и топнула ногой. Сила ее гнева ударила меня почти физически, и я неосознанно сделал шаг назад. — Я не боюсь! И я вовсе не маленькая! Считай до ста!       Я ничего не успел сказать или сделать. Мэнди белой молнией промчалась мимо и совсем скоро оказалась под сенью деревьев. — Мэнди, стой! Я пошутил! Мэнди, вернись!       Она даже не обернулась. Еще несколько секунд ее белое платье мелькало среди деревьев, но скоро исчезло. Я стоял, глядя ей вслед, сжимая и разжимая кулаки. Внутри вдруг стало очень гадко, как бывало, когда я расстраивал маму. Я просто хотел, чтобы Мэнди отстала от меня, хотел немного припугнуть ее. Но теперь придется догонять ее и извиняться, иначе мне точно достанется от родителей. Да и хорошо бы помириться…       Я заставил себя остаться на месте и нарочно медленно считал до ста, чтобы Мэнди не слишком зазналась. Когда я вступил под сень деревьев, что-то легонько кольнуло меня изнутри. Что-то, похожее на страх. Бросив взгляд на высокий белый дом Кейлранов, я зашагал прямо в чащу.       Чем дальше я заходил, тем тревожнее мне становилось. Казалось, еще секунда, и ноги понесут меня обратно. Я старался двигаться только по прямой, чтобы не заблудиться, и поминутно оглядывался на видневшийся вдали дом Кейлранов. Но совсем скоро не осталось ничего, кроме новых и новых деревьев. Я с трудом продирался через высокую траву, а треск веток у меня под ногами звучал почти оглушительно, как выстрел. Где-то в вышине беззаботно чирикали птицы, и только это меня успокаивало. Сколько бы я ни крутил головой по сторонам, Мэнди нигде не было. Нужно позвать ее, да погромче, но почему-то внутри засела стойкая мысль: не стоит этого делать. Только значительно позже я понял, что именно эта мысль спасла мне жизнь. Я оперся плечом на крепкий ствол дерева рядом с раскидистыми кустами, чтобы немного отдышаться, хотя времени на это особо не было. Беготня по буреломам меня утомила. Казалось, с каждой минутой становится темнее. Нужно вернуться как можно скорее, пока не стемнело окончательно и, главное, пока не хватились родители. А что, если уже хватились? Ну, Мэнди, попадись мне только!       Что-то защекотало руку. Паук. Я стряхнул его и глубоко вздохнул, намереваясь продолжить путь. Приподнял ногу, чтобы сделать шаг. В то же мгновение что-то затрещало. Совсем рядом. Я чуть не подпрыгнул от испуга. Мэнди? Я открыл рот, чтобы позвать ее — и не смог издать ни звука. Будто у меня отняли голос, как у Русалочки из дурацкого девчачьего мультика. Прежде, чем я успел понять, что происходит, из-за деревьев буквально в десяти метрах от меня выступил человек.       Это был незнакомый мужчина, рослый, но не такой высокий, как мой папа. Лица его я толком не разглядел, так как оно было наполовину скрыто под густой неаккуратной бородой и длинными, явно давно не мытыми волосами. На нем был старый, заношенный джинсовый комбинезон и клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Я отчетливо видел, как на руках мужчины выделялись линии вен. Но внимание мое привлекло не это, а то, что он нес в этих самых руках, жадно прижимая к себе, как какую-то драгоценность.       Только это была не вещь.       Тонкие болтавшиеся ноги в мятного цвета туфельках на липучке. Связанные проволокой руки. Безвольно откинутая назад голова, две длинные косички, перекинутые через руку мужчины. И белое платье.       Мэнди.       Я хотел закричать — и не мог. Горло будто чем-то пережало. Мэнди казалась игрушкой в руках мужчины. Как в кино, я смотрел, как он тревожно оглядывается по сторонам. Еще секунда, и он повернется и увидит меня. И схватит, как схватил Мэнди.       Импульс этой мысли был достаточно силен, чтобы заставить меня шевельнуться. Я рухнул на колени, прямо в колючие кусты, и сжался там в комок, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Голую кожу захолодила вечерняя роса, острые веточки тыкались в лицо, но я едва заметил это, весь обмирая от страха. Кажется, я даже перестал дышать. Пульс оглушительно бился в висках: бум-бум-бум… Секунды вдруг стали бесконечными, неподъемными, как огромные камни. Сейчас я действительно играл в прятки, только совсем не так, как хотел.       Тишина. Мужчина не двигался. Вдруг он услышал? Вдруг он сейчас подойдет проверить и… Нет, нет, не подходи, здесь нечего проверять, здесь никого нет, меня здесь нет, уходи, уходи, не трогай меня…       Шуршание травы совсем рядом. На шаг ближе ко мне. И снова тишина. Нетнетнетнетнетнетнет…       Когда шаги послышались снова, я понял, что сейчас сам не выдержу, нервы порвутся, как до предела натянутые нити, и я заору от ужаса, рвущего меня в клочья. Я крепко зажмурился и дрожал в кустах, каждую секунду ожидая, что сейчас меня дернут за футболку и поднимут, как котенка за шкирку, может быть, ударят, чтобы не орал… Ужас наполнил меня всего доверху, как кувшин наполняют водой, так что я не сразу понял: шаги не приближались. Они удалялись.       Я осмелился только совсем чуть-чуть приподнять голову над кустами, чтобы мне стало хоть что-то видно. От напряжения сразу заныла шея. Но я смотрел, не отрываясь, на то, как незнакомец уходит прочь, перешагивая через поваленные деревья и цепляясь одеждой за ветки. Если бы не было так темно, он бы меня заметил. Теперь Мэнди висела у него на плече вниз головой, как мешок, и ее косички раскачивались из стороны в сторону на каждом шагу. Туда-сюда, туда-сюда… Кажется, она все еще была без сознания. Наверное, он дал ей вдохнуть хлороформ, как в кино. Едва я подумал об этом, как Мэнди пошевелилась. Открыла глаза и посмотрела прямо на меня.       Я снова оцепенел. Сначала ее взгляд был мутным, как после сна, но почти сразу прояснился. Рот Мэнди был заткнут какой-то тряпкой, иначе она бы точно выкрикнула мое имя. Она вся задергалась, как в конвульсиях, пытаясь вырваться, хотя наверняка знала, что зря. С каждым удалявшимся шагом ее шансы выжить уменьшались.       На ее месте мог бы быть я.       «Помоги!» — умоляли ее глаза.       Я стоял на месте. Слишком перепуганный, чтобы что-то сделать. Стоял и смотрел, как взрослый незнакомый мужчина уносит Мэнди во тьму леса. Стоял и смотрел, пока его силуэт не перестал мелькать среди деревьев, еще не зная, что это был последний раз, когда кто-то видел Мэнди живой.       Я повернулся так резко, что закружилась голова, и со всех ног понесся назад, к дому. Может быть, я успею… Может быть…       Еще на полпути я услышал громкие, звенящие тревогой голоса взрослых. Нашу пропажу уже обнаружили. Но сейчас я был счастлив этому. — Мама, папа! Мистер Кейлран, миссис Кейлран, скорее! Мэнди похитили!

***

— Джо, пожалуйста… Расскажи еще раз, как все было. Этот человек… как он выглядел? — Молли, не надо. Джо уже все рассказал, пожалуйста, давай не… — Мою дочь похитил какой-то ублюдок, Джойс! Может быть, я больше никогда ее не увижу! — Молли, прошу… — Твой сын жив, а мой ребенок уже, может быть… И это его вина, вина Джо! — Молли! Как ты… — Что ты чувствуешь, Джо? Зная, что Мэнди, возможно, уже нет? Что ты молчишь? Ответь мне! Что ты молчишь?!

***

— Доктор Клифф… Пожалуйста, скажите, что с Джо? После того случая… — Он все время молчит. Еще ни слова не сказал. — Это шок, мистер и миссис Маккросс. Обычное дело для подобных случаев. Психика пытается справиться с потрясением. Иногда в таких случаях развивается амнезия. Возможно, оно и к лучшему. Не волнуйтесь. Джо заговорит, когда будет готов.

***

      Никогда раньше я не попадал в водоворот. Но сейчас я не мог из него выбраться. Чужие голоса, звуки, краски — все сливалось в единое, неразличимое целое. Осталась только девочка в белом платье, зовущая меня поиграть. Девочка, которую неизвестный увез на машине: поисковые собаки не могли взять след дальше. Нашлась только заколка для волос. Желтая бабочка…       Это твоя вина.       Изнутри волной цунами поднялся неконтролируемый страх, швырнул меня на пол. Тело тряслось, будто меня било током. Я хватал себя за ноги, обнимал за плечи, пытаясь вернуть контроль над телом. Так, нужно успокоиться. Успокойся. Успокойся сейчас же, ничего страшного не происходит! Перестань дрожать, тебе сразу полегчает, вот увидишь! Это всего лишь воспоминания, ты их хозяин!       Нет. Я больше не был хозяином ни телу своему, ни разуму. Мои команды, мысленные крики ничего не значили. Все мое существо сжалось до размеров пылающей точки, забилось в самый дальний, глухой угол сознания, съежилось до невозможности. Это слишком много, чтобы я мог вынести. Слишком тяжело, слишком чудовищно. Крики и плач Мэнди у меня в голове. Чужие, грубые руки на ее теле, срывающие платье, оставляющие совсем беспомощной и беззащитной. Она плакала без остановки, пока голова не запульсировала болью, просила, умоляла, она хотела домой, я хочу домой, пожалуйста, не надо, я хочу к маме…       В конце концов он устал от ее плача. Она уже была ему не нужна. Он получил, что хотел. Такая милая, сладкая девочка, но такая шумная и надоедливая… Он сомкнул руки у нее на шее, и она наконец замолчала. Навсегда.       Мэнди убили. И это была моя вина. Я послал ее в лес. Я не пришел ей на помощь, хотя видел все. Она умерла, страдая от ужаса и боли. Из-за меня.       Он уже гниет. Теперь твоя очередь.       Запах гнили и воды ударил в нос, закупорил дыхательные пути, забил легкие. Я снова не мог дышать. Чувствовал, как ее сущность душит меня, как ее задушил тот ублюдок… Голову будто сдавило стальным обручем, его хватка становилась все теснее, невыносимее. Мэнди по капле выдавливала из меня жизнь, будто хотела забрать ее взамен своей. Будто верила, что это может ей помочь.       Тебе не сбежать.       Она прошептала это мне прямо в ухо. Через секунду от нее остался только запах болота, а мне в легкие наконец хлынул чистый воздух.       Если это была паническая атака, — а я был уверен, что это была именно она, — я не дал себе времени оправиться. Времени просто не было. Кое-как я поднялся на дрожащие колени, дотянулся до телефона. На то, чтобы набрать номер, ушло несколько минут. Но мне нужно было это сделать. — Алло, Джо? Я сейчас не могу говорить. Ты что, не на учебе? — Мам. Мэнди Кейлран. Они нашли ее?       Молчание. Мама вздохнула, и этот судорожный звук сказал мне намного больше, чем все слова. — Господи, Джо… Ты вспомнил…       Да. Я вспомнил. И, кажется, знал, где тело Мэнди.

***

      Чтобы добраться до лесного озера, мне пришлось бы отшагать не меньше десятка километров, поэтому я взял велосипед. Ехал быстро, без остановки крутя педали, как будто кто-то торопил меня, подталкивал в спину. Перед уходом я натянул толстовку, накинул куртку, но в лесу все равно было ощутимо прохладно, настолько, что пальцы, сжимавшие руль, озябли, да и бьющие в лицо потоки воздуха заставляли ежиться. Солнце пока успело озолотить только верхушки, так что между деревьев было еще сумрачно. Прямо как в тот вечер, когда из-за меня умер человек. Человек, который вернулся, так и не обретший покой после смерти, и теперь жаждал мести.       Господи.       Я нисколько не сомневался, что именно Мэнди убила того дальнобойщика. Она выследила своего убийцу даже спустя десять лет. Это точно был он, тот, кто похитил ее, пусть уже коротко стриженый, обрюзгший и постаревший. Вот почему лицо на фотографии в газете показалось мне знакомым. Генри Джейкобсон уже привлекался к ответственности за воровство и разбой, но избежал наказания за свое главное преступление. По крайней мере, он так думал, пока смерть не пришла за ним в облике одной из его жертв.       Сколько еще детей было загублено из-за этого отморозка? Сколько еще девочек он изнасиловал и задушил, и сколько из них так и не было найдено, так что обезумевшим от горя родителям было нечего хоронить? От одной мысли об этом мне захотелось выть. И еще потому что я умирал от страха. Если я не предприму что-то, Мэнди точно убьет меня. В этом я не сомневался.       От воспоминаний все еще кружило голову. Не могу поверить, что такое значимое событие было похоронено в глубинах моей памяти на протяжении десяти лет. Я просто рос, жил, как все, пока Мэнди… из-за меня…       Но тогда я ничего не смог бы сделать, ничего! Я тоже был ребенком, как и она, я тоже испугался до смерти! Я не успел бы позвать взрослых, мы были слишком далеко, он был здоровым мужиком, а я всего лишь пацаном! Кто знает, что было у этого обмудка в голове, может, он убил бы нас обоих прямо там, в лесу! И мой труп лежал бы рядом с трупом Мэнди, и наши кости стали бы единым целым…       Из горла неожиданно вырвался визгливый, истеричный смешок. Я в испуге прижал ко рту кулак. К счастью, людей в лесу было еще очень мало, по пути к озеру я встретил только пару бегунов да выгульщиков собак.       Вот наконец и озеро, настолько широкое и большое, что понадобится целый день, чтобы его обойти. Обычно глубже в лес люди не ходили, так как дальше начинались болота и непроходимая чаща. Я опустил велосипед в траву рядом с мостом и взошел на него. Этот мост стоял еще во времена моего детства, но до сих пор был крепким и добротным. Я сунул руки в карманы куртки, оперся на чугунное ограждение и опасливо посмотрел вниз, на воду. На первый взгляд поверхность была тиха и спокойна, по ней плыли пожелтевшие осенние листья, но мне каждую секунду казалось, что сейчас из-под воды покажется голова Мэнди, бледная, раздувшаяся, с пустыми глазами. Я был твердо уверен, что ее тело именно там, на дне озера. Того самого, в котором папа столько раз ловил рыбу. Ведь Кейлраны жили по ту сторону леса, растянувшегося на десятки гектаров и доходившего почти до самого нашего дома. Правда, спустя год после смерти Мэнди они переехали: не вынесли жизни в одном доме с призрачным образом дочери. Теперь этот лес будет всегда напоминать мне о том, что здесь случилось. Наверняка Джейкобсон утопил тело Мэнди здесь, скорее всего, повесив ей на шею огромный камень, чтобы не всплыла. Так она и томится на дне вот уже десять лет. Понятия не имею, откуда, но я просто знал это.       Длинно выдохнув, я оперся локтями на перила. Оглянулся по сторонам, нет ли кого? Нет, только вдали проехал велосипедист.       Я должен был что-то сделать. Но что, черт возьми? — Мэнди… — негромко произнес я. Голос предательски сорвался. Прочистив горло, я попробовал снова. — Мэнди… Я знаю, что ты здесь и что ты меня слышишь. Я… Все эти годы я не помнил о том, что произошло. То, что случилось с тобой… Это ужасно. Это страшнее, чем я могу себе представить. И… никаких слов на свете не хватит, чтобы выразить, как мне жаль. Я… не подумал тогда. Я не должен был отправлять тебя в лес. Если бы я этого не сделал… Это и правда моя вина. Я знаю, что не заслуживаю прощения, но, Мэнди… Если бы ты знала, как мне жаль. Пожалуйста… Пожалуйста, прости меня, если сможешь.       Тишина. Только ветер зашуршал в ветвях.       Просил ли я прощения искренне? Или просто не хотел умирать? — Мэнди, прошу, послушай. Тебе не нужно меня убивать. Тот человек… ты уже отомстила ему. Теперь ты можешь обрести покой. Я… я не нужен тебе. Все давно закончилось. Пожалуйста, Мэнди, прости, мне правда очень…       Мощный толчок в спину. Кувырок через голову — сальто вниз.       Только что у меня под ногами был мост. А теперь — ничего.