Broken Shells

- Мой любимый пациент. Скажи так кто угодно другой, Санеми бы вцепился ему в горло. Просто на всякий случай. Но голос Канаэ звенит искренностью и она улыбается, по-кошачьи жмурясь. Ему всегда больше нравились собаки. - Я здесь ненадолго, - Санеми не любит оправдываться. И не понимает, почему всякий раз глядя в глаза Столпу Цветов снова и снова делает это. – Просто зашей меня, Кочо. - Конечно, - Канаэ касается его груди кончиками пальцев и надавливает. Ему ничего не остается кроме как откинуться и лечь на кушетку. – Только сначала я должна проверить, нет ли ран, которые ты скрываешь. Не могу же я отпустить любимого пациента так скоро. Ее ладонь лежит прямо над сердцем, которое должно гонять кровь по его телу. Которое предательски заходится все быстрее, растворяясь в теплоте простого прикосновения. И он снова чувствует себя в ловушке. Горло едва заметно стискивает, так что голова идет кругом и тошнота подкатывает. Если это – любовь, то у Санеми серьезные вопросы к тем, кто описывал ее красивыми словами и сравнивал с цветением вишни. Хотя, может это сотрясение мозга. Или и то, и другое вместе. - От меня воняет дерьмом. - Это просто кровь. - Кровь демонов. То же, что и дерьмо, как по мне. - Я рада, что между так необходимой тебе ванной и визитом в поместье, ты выбрал второе. Между ними повисает молчание. Ему оно кажется давящим, звенящим. Требующим. Канаэ все еще улыбается. Ее пальцы иссследуют ровный порез у него под ребрами. Осторожно, невесомыми касаниями. Санеми уверен, что эта рана не стоит такого пристального внимания. В конце концов, он сам ее нанес и старался при этом быть аккуратнее. Не потому, что хоть немного заботился о себе. Ему просто не хотелось доставлять проблем своему доктору. - Нет. Я выбрал тебя, - он упрямо хмуриться и отводит взгляд, потому что Канаэ поднимает на него глаза, а у него все еще не хватает духа выдержать такое. И от этого ему становится гадко. Это тоже не похоже на то, что должен чувствовать влюбленный. - Ох, Санеми, надеюсь ты говоришь это не каждой девушке, которой позволяешь уложить себя. Боюсь, не у всех хватит сил устоять. - Ненавижу это место. На это она только кивает. - Я рада. А Санеми хочется выть от бессилия. Перед ней. Перед собой. Ему вообще много чего хочется в ее присутствии. Только не читать стихи или любоваться изящным профилем. Это не что-то воздушное или возвышенное. То, чего хочется ему, связанно с темным, вязким желанием медленно захлестывающим сознание после каждого вдоха. И Канаэ, наверное, не очень хорошо разбирается в людях, раз все еще позволяет ему быть рядом. Потому что Санеми почти уверен, что не любит ее. Во всяком случае, не так, как нужно. И он точно все испортит в какой-то момент. Всегда портит. Но если он ее не любит, то это не так уж и важно, правда? Он никогда не был хорошим человеком, - а если и был, то уже не помнит каково это, - так что его не должно волновать то, что Канаэ когда-то перестанет улыбаться ему вот так. Или прикасаться. Или наклоняться низко-низко, оставляя между ними расстояние, в которое не протиснешь лезвие самого острого ножа. Расстояние, которое он преодолевает намеком на движение. В конечном итоге, думает Санеми, он скорее сдохнет, чем Канаэ поймет, что он не любит ее. Ему очень хочется этого. Умереть до того, как он увидит в ее глазах разочарование.