Broken Shells

Он, в общем-то, доволен своей жизнью. Все могло сложиться гораздо, гораздо хуже, Санеми чувствует. Знает. И работу он свою любил. Не так сильно, как брата, конечно, но в ней ощущается эхо чего-то важного и знакомого. Значимого даже, сказал бы он, если бы потрудился хоть пять минут подумать над этим. Только Санеми не тратит свое время на такие глупости. Все эти отзвуки не его мыслей и чувств – слишком напоминают ему сдвиги отца. У того тоже вечно что-то в голове вертится, отчего он иногда начинает рычать на всех и прижимать хрупкое тело матери к себе так грубо, что на утро у нее по всему телу синяки. И не подпускает никого. И ручище у него такие – попробуй разожми. Санеми пробовал. Потом плюнул, главное ведь, что не колотит никого. Хотя соседи уверенны в обратном, судя по косым взглядом и перешептываниям. И на это тоже - плевать. С такой рожей как у отца, - и у самого Санеми, - будешь благодарен если не принимут за бандита. Вот Санеми и был благодарен. За все то, что у него есть, и чего нет. Ему долго казалось, что жизнь его обрела нечто похожее на идеальное равновесие. Ему абсолютно ничего не было нужно. Он чувствовал, - дурак, каким же он был дураком, - что будет счастлив и так. С живым и здоровым братом, с раздражающим отцом и нежной матерью. Со своей работой. Не обязательно становится героем, твердо решил он когда-то еще в детстве. Глядя на то, как его палец сжимает в кулачке совсем еще маленький брат. Во всяком случае, не обязательно быть героем для всех. Хватит и его небольшой семьи. И если были у Санеми слабости, то жадности среди них точно не было. Гнев? Да. Нетерпимость? Конечно. И еще много такого, за что другие не особо его жаловали. Но только не жадность. Он ни за что в жизни, кроме семьи, не держался. Раздаривал мимоходом, не успев привязаться. Так было и с вещами, и с людьми. А потом появилась она. И все рухнуло в бездну. Не буквально, конечно. Хотя, Санеми мог поклясться, что именно так себя и ощущаешь, когда под ногами только бесконечная, ужасающая пропасть, в которую тебе теперь падать и падать. Генья так и не заметил, что маршрут их патруля постепенно поменялся. Не заметил он и того, как Санеми каждый раз задерживал дыхание на пару секунд, когда видел ее. Да и с чего бы ему думать, что его старший брат - педофил, заглядывающийся на школьниц? Такого про Санеми даже его враги не подумали бы. Или подумали, но в лицо сказать точно побоялись. И ведь ничего особенного в ней нет, в который раз думал он, ворочаясь на кровати. Абсолютно. Обычная малолетка. Ну, красивая, но мало что ли красивых по улицам ходят? И заколки еще эти дурацкие. Детские какие-то. Кто в старшей школе вообще носит заколки-бабочки? От одного их вида у Санеми живот сводило судорогой. Таким больным подонком он не чувствовал себя никогда. В самые свои темные годы, в самые свои страшные моменты, когда он даже не пытался управлять гневом и вколачивал головы ублюдков в асфальт... Он никогда не ощущал себя таким грязным подонком как тогда, когда бросал быстрые взгляды на эту девчонку. Потому что, давайте будем честными, его явно тянуло к ней не из-за ее богатого внутреннего мира. Он ведь ее даже не знал. Только имя и фамилию, которые добыл не самым честным способом. Но ему просто необходимо было узнать про нее хоть что-то. Канаэ Кочо. Даже звучит приторно. Сладко. И Санеми бы понял, - попробовал бы оправдать себя, - если бы она одевалась или вела себя как шлюха. Если бы красилась ярко, юбку подворачивала. Глазами там стреляла в мужиков. Хоть что-то, пожалуйста, пусть у него был бы хоть один шанс не гореть в аду. Но девочка вела себя прилично. Дружелюбно. Мило, блять. Улыбалась открыто и совсем не призывно. С теплотой смотрела на ту, что помельче. Сестру свою. Может, Санеми так же на Генью смотрел, когда забывался? Или ему просто отчаянно хочется хоть какое-то сходство между ними найти? И одевалась в закрытую форму своей сраной школы. До чего же он докатился? Следить за школьницей. Сколько бы он не старался, сколько бы не пытался выкинуть ее из головы - никакого самообладания не хватало. Каждое утро он обещал себе, клялся, что сегодня они поедут по другому маршруту. Он уговаривал себя, что ничего не случится, если он не увидит ее. Он почти умолял себя послушать голос разума. Потом кивал. Застегивал форму на все пуговицы. Надвигал фуражку пониже на глаза. И шел на работу. Ни разу, ни одного чертово раза, после того, как он в первый раз заметил ее, Санеми не смог отказаться от призрачной возможности увидеть эту девушку. Это было сильнее всех моральных, логических и еще каких угодно доводов. Потому что все, что он хотел теперь - чтобы она принадлежала ему. Потому что он не представлял себе, как можно упустить ее из виду. Потерять в этом огромном городе. Потому что... Он не помнил, чтобы хотел чего-то так же сильно, как Канаэ Кочо. Ему уже почти все равно было, почему. Он так устал стыдить себя, что ему проще было признать себя педофилом. Да и никакого смысла не было. Она все равно как будто под кожу к нему забралась. И Санеми не понимал, что делать с этой жадностью внутри. Как ее заткнуть. Успокоить. Сделать так, чтобы обжигающие мысли о белой коже, темных волосах, улыбке и заколках-бабочках не мучали, не стегали по нервам, не требовали от него сделать хоть что-то, чтобы стать с ней ближе. Он все так же выстраивает маршрут их патруля так, чтобы иметь возможность хоть мельком ее увидеть. И все так же не делает никаких глупых попыток заговорить с ней. Терять работу из-за своих больных наклонностей он не собирается. Да и девчонку пугать не стоит. Она выглядела... счастливой. Санеми иногда посещала мысль, точнее знание, что все могло сложиться куда хуже. Между ним и этой Канаэ Кочо. Все действительно могло сложиться намного, намного хуже. Его жизнь в идеальном равновесии и менять что-то было бы глупо. Только, первый раз в жизни Санеми почти ненавидит все, что имеет, и то, чего у него нет.