С другом на свету

Готэм – волшебный город. Гордон помнил об этом с детства, да как-то за давностью лет, за делами, за войной подзабыл. Хватило вдоха, чтобы вспомнить это. Вспомнить все материны сказки о туманах с волшебными огнями в глубине, о принцессах, ждущих в высоких темных шпилях, и о чудовищах, дремлющих в душе. Только вот, жизнь – не сказка, люди и без всякого волшебства могут превратить её в кошмар.

***

Джеймс Гордон замирает перед очередным переулком, свет бьёт со спины сбоку, коварно всаживая луч в правый глаз, ослепляя. В Готэме всегда слишком пасмурно, слишком темно, и тени сливаются в единый полумрак, обезличенный, но по хищному чуткий. Однако сейчас он хорошо различает собственную: Тень, меньшая, чем должна быть, но удивительно четкая, дергающаяся, словно живая, с причудливо надломленной из-за неровностей земли ногой, внимательно и влюбленно поблескивает цветным бутылочным осколком, то ли зелёным, то ли голубым, ожидая его движений-приказов. В какой-то миг, Джеймс желает стать тенью. Стать той, что сможет проникнуть в любую щель, в любую банду, притулиться в любом тёмном углу, скрываясь, вызнать всё, что нужно, чтобы вывести из этого города грязь и гниль. Той, что сможет угодливо ломить бесплотный хребет, преклоняясь перед сильными, тем самым подбираясь ближе, чтобы нанести удар в спину. Следить и прислуживать, чтобы в конце концов – победить и снова исчезнуть в солнечных лучах. Джеймс Гордон хватается за фонарный столб от внезапной слабости, и лампочка раскачивается, перемещая пятно света из стороны в сторону, так, что не разобрать, где тень, какая, и где вообще мрак, где свет. Джеймс всего на секунду прикрывает глаза, к прислушиваясь к тихим, словно лишенным веса, удаляющимся шагам. Лампочка над ним пару раз мигает и гаснет, осыпаясь стеклянным, как отдаленный восторженный смех, былинками, оставляя его в темноте. Одного.

***

Джеймс Гордон смотрел в то ли зелёные, то ли голубые глаза Кобблпота, не понимая, как это может быть и почему этого ещё никто не понял. Сколько там прошло? Неделя, две? Было бы понятно, успей Пингвин так вырасти в свите Фиш Муни под жарким южным солнцем, но в Готэме, где и солнца-то почти не бывает?! Не иначе как, опять магия… Освальд пятится, ковыляя, сверкая неестественно яркими ранами на прозрачной от тонкости коже, впитывая невозможно-темными для человека перьями-прядями волос рассеянный тучами свет. Голос его, сейчас стеклянисто-звонкий, порочествует о войне, которую Джеймс и сам чувствует иссушающим дыханием санума и тяжестью военного загара на запястьях цвета красного дерева. То ли от того же загара, то ли от высохшей крови. Джеймсу о войне подсказывает чутьё, узкая стрелка звериной сути по хребту, но тебе-то откуда о ней знать, мальчишка? Кто тебе об этом нашептал, снова тени? Или сам, в них прячась, услышал? А зрачки-то у него, хоть и суженные, но не черные. Темно-серые, свинцовые, как низко нависшие над городом, нанизанные на шпили тучи – тоже ещё не набрались нужной, схожей с человеческой, глубины цвета. Джеймс хватает его за слишком широкий, не по мнимому размеру, ворот, шепча, но зная, что Кобблпот всё равно вернётся. Не столько в город, сколько просто к нему. Он стреляет в воздух, отпуская его, хотя откуда-то знает, что мог и в голову – всё равно, ему это не навредило бы. Откуда? Готэм – сказочный город. А в сказках всегда так, некоторые вещи ты просто знаешь.

***

Гордона всегда удивляет то, сколько усилий Освальд прикладывает к тому, чтобы сохранить свои рубашки кипельно-белыми. Он-то знает, насколько это сложно, видел, как мгновенно чернеет в его руках любая светлая ткань. Ну как, видел… Ему это снилось. Он не знает, сколько в этом намерения, сколько инстинкта, наверное так же, как и сам Кобблпот, старательно искореняющий в себе потусторонние свойства, вырабатывая чисто человеческие заморочки, привычки, натуру. Кобблпот. Освальд Честерфилд Кобблпот. Имя столь же нелепое, как и его владелец, и Джеймс даже не представляет, зачем он его взял. Впрочем, от прозвища «Пингвин» корёжит их обоих, хоть Гордон и старательно подавляет брезгливость. Как и невольную симпатию к мисс Кобболпот. Он встречался с его матерью, с той, что так себя называет, как и его – сыном. Женщина, в чьих глазах стоят тени прошлого, как просто было стать ещё одной из них, правда? Среди кружев, нафталина, тканей, безделушек так легко потерять главное, затеряться самому, скрыть истину, точнее, её отсутствие: ни одна из вещей в квартире просто не может принадлежать ни мальчику, ни мужчине. А ещё, того, кто взял себе имя Освальд Честерфилд Кобблпот нет на фотографиях. Ни на одной.

***

- ...Возможно последний хороший человек в Готэме. Поэтому я хочу помочь тебе! – Сейчас его голос звучит с надрывом стали, столкновением льдинок, разорванным шелком. Он оглаживает растрёпанные нервы Джима, убаюкивает, но его ярости это не уменьшает. Но Джеймс Гордон уверен в одном – ему не нужна помощь Освальда Кобблпота. Он не желает признавать, что это не так. И никогда так не было. - Они всегда будут лгать тебе! Но не я, ни за что! – Горячо, даже страстно, надрывается Освальд, и Джим знает – так и будет. Даже если попытается – он всегда почувствует его ложь, и обмануть получится если только сам Джеймс пожелает обмануться. – Ты дал мне жизнь! - Видит бог, я ошибся! То, что Освальд не может ему солгать, не значит, что Джим не может солгать ему, как сейчас. Он зол даже не на Кобблпота, а на самого себя, что… в принципе, равнозначно. Но, опять же, Гордон ни за что в этом не признается. Освальд дышит хрипло, потаённым, горловым рыком Джима, протягивая ему острый бутон разбитой бутылки, говорит решительно и жадно. - Убей меня сейчас! – Это могло показаться бравадой, но для существа, чудом оставшегося живым, слова были серьёзными и опасными. И пожелай того Гордон, тот бы действительно сам себе вспорол глотку стеклом, разбрызгивая густую и темную, как клочья темноты, кровь повсюду. Джим подходит ближе, нарушая собственный же запрет не приближаться к нему, чтобы снова не туманить голову близостью. Освальд – стройный, ломкий, невесомый, его и на земле-то держит груз то ли одежды, то ли грехов детектива, вздрагивает, зеркалит позу и взгляд, незаметно сам к нему тянется. Гордон не знает, сколько в этом намерения и сколько – инстинкта. Всё равно, он уже не может этому противостоять. Он вышибает стекло из его руки, снова прижимая к стене и целуя. Губы у Освальда тонкие, почти бесплотные, еле теплые, но тут же перенимающие тепло. Не чужое, знакомое, родственное. Джеймс наперёд знает все движения его губ и языка, каждый поцелуй и прикус, но это не делает ласку неприятной, скорее, наоборот. Беглый свет фар снова слепит его, впервые за весь разговор оставляя на стене тёмный силуэт. Освальд, ещё ошарашенный лаской, неожиданной, непрошенной словом, но вымоленной взглядом, лепечет о том, что станет его агентом, с бесстрашием бесконечно влюбленного отмахиваясь от возможной опасности. Что ему, дважды рожденному, смерть? - Никто не станет искать покойника. И Джим всего на секунду прикрывает согласно веки. Верно. Никто не станет искать того, кого не существует.