С другом на свету

Джим искренне не понимает и ненавидит то, что Оз свёл его с Софией. Кобболпот, естественно, снова что-то мудрит, но в итоге это только приводит к тому, что очередная пассия Гордона сходит с ума и пытается убить их обоих. Зато Джим во время путешествия успел навестить Элайджу с его внуком. Двойник уже освоился с силами, и даже сам Гордон не сразу различает его в загорелом бармене, смущенно улыбающимся ему улыбкой Освальда. Осознавать то, что он, по сути, является его родителем, Джиму до сих пор удивительно, но и приятно. Он всегда хотел сына, и Освальд это знал, вот и исполнил его мечту так, как мог. А вот Мартин – точно сын Освальда, вылитый, хоть и приемный. Чертовщинка в этом мальчишке так же сильно ощутима, как и сверъхестественная природа в самом Кобблпоте. Вроде бы, обычный человек, но всё-таки, всё-таки…

***

От разлитой по Готэму магии, чуждой и дикой, насыщенно-древней, тяжело дышать даже Гордону, не слишком к ней чуткому. Освальда же корёжит так, что пальцы, трущие виски, рассыпаются раздраженным темным дымом, заставляя его разразиться очередной гневной тирадой о ясновидцах. Город снова охватывает безумие, но на этот раз лекарства от него не создать – человечество до сих пор не научилось губить дурные идеи на корню не отрывая их создателям головы. Взрывы мостов Джим ощущает так же чётко, словно это его, а не Готэм, отрезают от суши, лишая голову тела. Это неприятно, это неправильно, это больно, так же, как и раскалывающий голову болезненный стон города.

***

Джим бежит по улицам, ощущая необходимость только в одном – в присутствии Освальда рядом с собой, в его прикосновениях. Они вскоре встречаются, в темном переулке у участка, одинаково ошалелые от чужой боли и острого, как никогда, одиночества. И едва скрестив взгляды, рвутся друг к другу, тянут руки, озлобленно и жадно стискивая в объятьях, стремясь не то, чтоб рядом быть, а прикосновением вшить другого себе под кожу, выпить поцелуем, выжечь навсегда, в черепе и сердце, само ощущение единения. Освальд обрывает поцелуй первым. Его верный, его ядовитый, его сумасшедше влюблённый Освальд, его… просто его. Поджимает припухшие губы, вертит головой, подставляя скулы и щёки, шепчет, снова пророчествуя, довольный тем, что остался последний видящим будущее ясно в Готэме. И в его чистых, как богемский хрусталь, глазах Джим видит как никогда ясно четыреста с лишним дней агонии. Видит пламя и взрывы, искры и пули, яд и предательство. И отстраняется сам. Освальд ухмыляется, не позволяя себе плакать или умолять. Указывает рукой сначала на себя и в сторону мэрии, а затем – на Гордона и здание полиции. Агонизирующий Готэм расчленён ими ещё до того, как объявились первые падальщики. Конечно же, одному человеку спасти его не под силу, только если они не действуют сообща как единое целое. Они уже привыкли к этому. К тому, что они могут быть вместе лишь нанося решающий удар. А пока у них слишком много дел, чтобы позволять отвлекаться даже на часть себя. Освальд ещё не отомстил до конца, ну а Джим… Это Джим. И ему только предстоит всех спасти. Освальд переплетает их пальцы, рассеиваясь дымкой секунду спустя, всего на миг, на долгий, почти вечный миг, становясь тем, кем родился. Джим закрывает глаза, прерывисто выдыхая, заново вспоминая, как дышать в полную силу. Встрепенувшаяся мгла на дне его сердца, засыпает крепче, повинуясь просьбе своего излюбленного дитя. Ему пока нельзя давать ей свободу, люди не поймут. Перед ним должен быть герой, окруженный ореолом славы, на который, как на маяк, он сможет собрать заблудшие души.

***

Занятно, но никто, никто до сих пор не понял, что Джеймсу кто-то помогает. Что еда оказывается в тех местах, на который он указал, что нужные люди оказываются там, где он их находит, что единственные, с кем они не воюют и даже не пересекаются, это люди Пингвина. Что у полицейских всегда есть патроны, а большинство детей собранно именно под защитой Кобблпота. Что сам Джим питается реже, чем должен, но не теряет при этом сил. В один не из первых, но начальных заполошных дней, Освальд появляется перед ним сразу после того, как оставляют другие и с размаху даёт оплеуху, от которой в ушах звенит ещё с полчаса, и даже у Кобблпота сквозь макияж рдеют скулы. Это – напоминание им обоим о том, что не стоит перебарщивать. Они только познают природу своего существования и получаемые от этого силы, изучают их границы. Освальду легче – они для него естественны, как границы собственного тела, а вот Джим, никогда этой мистикой и не интересовавшийся, бродит наощупь, ведомый за руку самим Кобблпотом. Это ощущение, на грани интуиции и дыхания, невесомости собственного бытия, иногда полностью лишает его разумности, но Освальд, уже укоренившийся в этом мире, никогда не даёт ему забыть о том, что именно Джим из них – человек. Ему – действительно легче, привычнее рыскать по углам, собирать крупицы сил, выживать на крохах. Видеть то, что не видят другие, слышать никому иному недоступное, совершать невозможное. Джим заглушает совесть и боль алкоголем, когда в кабинет заходит Барбара. Её колкие, нарочито острые речи пропадают втуне, оседая на корне языка пепельной горечью вместе со всем коньячным букетом. Её голос нарочито бодр, но мягок, но Джим гонит её, не желая быть с кем-то рядом сейчас, кроме Освальда. До него не сразу, только после поцелуя, доходит, почему она так его бесит. Он знает Барбару. Её повадки, привычки, особенности макияжа. Это на неё не похоже, но тоже знакомо. Он понимает только когда она сама подходит к двери, а ему, снова ослеплённому на один глаз прожектором, удаётся различить на полу её тень. Слишком глубокую, слишком угловатую, слишком чёткую. Мужскую. Джим ещё успевает увидеть змеиную улыбку на лишенных помады губах, когда он притягивает к себе за руку обратно. И скалиться сам, целуя, но продолжая смотреть в её-не-её зелёно-голубые глаза.

***

Гордон признаёт – это не он идиот, а у Кобблпота логика ну очень извращённая. Стоило догадаться сразу, что с его ревностью, позволять Джеймсу иметь хоть какие-то романтические отношения хоть с кем – это очень и очень подозрительно, как и то, что даже бывших он не трогает, пока те на него сами не нападут. Но даже винить его в этом смысла нет: Освальд руководствуется исключительно желаниями Джима. А тот всегда, кроме сына, хотел иметь красавицу-дочь. Что ж, учитывая то, что Барбара – беременна, и это желание скорей всего скоро сбудется. - Только не говори, что ты и город позволил взорвать именно поэтому! Освальд смотрит на него поверх алых очков, еле сдерживаясь от того, чтобы врезать автоматным прикладом. Аутоагрессия в их отношениях, вроде такого или выстрела в колено – типичная для них прелюдия (и при этом и сам Джим, и Освальд всячески отрицают наличие мазохиских наклонностей). И, кстати, сделать предложение Лесли – тоже идея Кобблпота, считающего, что его дочери нужна ещё одна мать, на которую Джеймс соглашается с быстротой, с потрохами выдающей его мстительность. Впрочем, вскоре оба понимает, что им лучше вообще не ссориться, прямо в первую брачную ночь, когда он просыпается ощущая на своих губах чужие. Только вот, его жена уже спит, а Освальда нет и… Судя по всему, целуют именно его. И не только целуют… Джим отворачивается, скрипит зубами в подушку, шёпотом называя Освальда сволочью. Ревность и удовольствие делают оргазм бурным, но коротким, заставляя кончать так к себе и не прикоснувшись, но недоумение и растерянность Кобблпота успокаивают Джима, позволяя заснуть. На следующий день Барбара выглядит взъерошенее и удивлённее обычного, посматривая то на него, то на Пингвина. Тот, паскуда адаптирующаяся, произошедшего между ними не выдает ни взглядом, ни жестом, хотя Джим и ощущает, что тому не по себе, по метанию сгустка темноты у своих стоп. Поэтому, проходя мимо Кин, Джеймс не сдержался и шепнул ей: - Добро пожаловать в клуб. Гордон отходит, чуть ли не посвистывая, ощущая, как Освальд и Барбара вздрагивают от его слов.

***

Хватило мига, чтобы вся ненависть исчезла. Одного-единственного мига, чтобы вся злость за многолетнее притворство, вся навязанная им извне ненависть, все причины для их противостояния исчезли. Потому что все усилия Освальда, все его планы и интриги, Джим это признаёт – того стоили, и любовь переполняет его, так же, как нежность поднятой со дна вихрем эмоций тьмы. Им снова придётся воевать, соперничать, врать и обманывать других, изображая вражду, но не сейчас. Правда, теперь Джеймс не знает, как ему заново заставить себя ненавидеть Освальда, хотя бы напоказ, учитывая то, что он для него сделал. Потому что у взятой им на руки дочки их с Освальдом детские еле заметные веснушки и зелёно-голубые глаза.

***

Нет, конечно, всё на этом не заканчивается. Но заканчивается их сказка, их история, а не жизнь. Людоедова дочка вместе со своим Учёным, пусть и всего несколько часов в неделю, на свидании в Аркхеме. У Принцессы осталось её царство, которое она помогает поднимать из пепла, сама при этом неплохо зарабатывая. У его дочери два отца и две матери, хоть с одной она видется не так уж часто, а другого и вовсе видит лишь она и Джим. Освальд присутствует в их жизнях незаметно, но полноценно, выдавая своё присутствие лишь присылаемыми для дочери игрушками и вещами, да рассеивающимся при появлении других взрослых в детской, темным силуэтом на стене. Тот останавливается, увидев Джима, кивает ему, и Барби восторженно спрашивает: - Папа, а ты его тоже видишь? Коммисар кивает, и они ещё пару часов втроём обсуждают их тайну. Барби признаётся, что скучает по дедушке и хотела бы навестить его и братиков всей семьёй, а не так, как сейчас – с папой-Осом и ночью, но Джим не может представить, как объяснить жене, что дочь хочет навестить остальных его сыновей, только один из которых является человеком, и то, не факт. Лесли и так косится на них с Кин с подозрением с тех самых пор, как, вопреки генетики, волосы Барби всё сильнее отливают рыжим, а глаза – зелёным. Опять магия, хотя, объяснить её выкрутасы даже Освальд не может.

***

Он появляется, едва Ли, уложив Барби, уезжает в Аркхем, проверять своего самого дорого и любимого пациента. Возникает знакомым и простым способом, шагая из самого тёмного угла, неспешно, нарочито пыхтя от натуги собственного распухшего за заключение на десять лет (ну кто-то же должен приглядывать за заключенными, не Джиму же в тюрьму садиться?) тела. Когда-то Кобблпот мечтал о том, чтобы набрать вес и влияние и это у него получилось. Правда, теперь созданный образ его тяготит, но, к счастью, рядом с Джимом он может быть собой. Исчезают нелепые лиловые блёстки и трескающиеся пуговицы, рассеиваются дымкой живот, излишняя хромота и полтора десятка лет, прошедшие с их первой встречи. Вставной глаз и монокль держаться дольше всех, но тоже вскоре со звоном падают на пол, отдаваясь крупицей боли в правом глазу Джима, напоминая о том, кто на самом деле должен был пострадать от гранаты, как исчезают остальные, нанесённые им друг-другу шрамы под ласковыми прикосновениями и поцелуями. И Освальд предстаёт перед ним в том виде, как и в ночь своего сотворения, когда Готэм исполнил горячее и неразумное желание Джима, оживив самую темную и изменчивую часть его души. Самодовольным юнцом, прекрасным в своей наглости, мальчишкой, посчитавшим, что раз ему удалось победить на войне, то с лёгкостью получится выжить в миру, забывшем о том, что у мира могли быть свои планы на того, кто научившись воевать, так и не понял, что единственная война, которую можно вести вечно – это война с самим собой. И Готэм, старый мудрый, но не добрый, сказочно- злой, точно уставший от людской глупости волшебник, доказал ему это наглядно, подарив ему Освальда – лучшего из врагов, о котором Джеймс мог только мечтать, того, кого самовлюбленный Гордон мог полюбить всей своей душой, единственного, кем Джим был согласен быть побеждённым. У него целая вечность для взятия реванша: Джим не зря столько лет носил усы, совсем ему не идущие, старящее, то, что он не стареет, он заметил ещё когда Пингвин поднялся на криминальный олимп в первый раз. Такие, как они, случались и раньше, но редко когда им удавалось сохранить в себе баланс, не уничтожая другую часть. Ну а те, кому удавалось… о ни сказок, точнее, мифов, ещё больше, чем о первых, и все как один говорят, что быть Джиму даже сильнее Ра’с аль Гуля, а жить – и того дольше. Освальд улыбается, подходя к нему совсем близко, одновременно с Джимом поднимая руки для объятия. Пусть у их сказки вышел не такой уж и счастливый конец. Сказки на то и сказки, чтобы заканчиваться. Их жизнь всё ещё продолжается. У них ещё будет время на то, чтобы стать счастливыми вместе.