С другом на свету

Мозг: Итак, у нас имеются: - Начинающий герой, на которого все надеются, "последний честный человек" пытающийся попутно разгадать оставленные его отцом загадки. - Мелкий преступник с очень говорящим прозвищем, которого, по идее, первый должен был убить, но почему-то не убил и теперь они оказывают друг-другу услуги. - Бармен, закатывающий глаза, когда эти двое начинают флиртовать. - Темнокожая бой-баба с глазами разного цвета, держащая в ежовых рукавицах преступников поселения и желающая убить второго. - Злыдни, проводящие жуткие мутации. - Некто жутко неизвестный и могущественный. И причём, я сейчас говорю не о Готэме! Кажется, пора начинать новый кроссовер. Я:*стенаю* Мозг, хватит. Я не буду это писать, я даже в Андромеду не играла! Мозг: Ты уже изучаешь статью про биотику, смотришь плейлист романа с Видалем, переделывая реплики под гобблпот и даже придумала концовку. Я:*грозно-усталое кроганское ворчание* Мозг: ...и ты ещё зашиперила Драк/Кэлло, по которому фанфиков вообще нет и всё равно придётся писать самой. Я:*звуки умирающего гета*

Освальд не может оторвать от него взгляда, от той черной бездны, в который превратился взгляд Джима, по-материнский ласковый, по-отцовски строгий, пламенеющий от братской ревности. Фиш он убил именно из-за неё, в этом Освальд даже не сомневается, просто чувствует, как нутро сводит от поселившейся в сердце черной дыры. Харви за спиной Гордона замахивается для удара, но не успевает его нанести – Джеймс, держащий Кобблпота за горло, исчезает до того, как балка касается кончиков его волос.

***

Тени не бояться темноты. Это всё равно, что огню бояться света. Тьма – их великая всеобщая прародительница, великодушная и полнородная, всегда готовая принять заблудших чад в свои объятья. Она дала своим верным эфемерным детям множество даров, и даёт ещё больше сил, когда они возвращаются, но те делают это до обидного редко: свобода и свет слепят их, пьянят, жизнь сушит влажную глубину черноты, а солнечные лучи обжигают, обращая тонкие изящные подобия в угловатые стелющиеся силуэты. Тьма не уничтожает тени, о нет. Просто любому ребёнку непросто выбраться из объятий любящей матери. Любящей безмерно и жестко, так, как любит своих хозяинов сами тени, а потому они знают, как сложно вернуться из тьмы на свет. Освальд видит тьму в его глазах и ему больно от поглотившей Джима нежности. Он не может, просто не может ответить на его любовь так, как должен, не может ответить с той же силой, потому что это попросту его уничтожит. Благоговение заставит его снова преклонить колени перед другим, распылит в былинки личность, развеет пальцами по крупицам тело, чтобы снова стелиться темной змеёй по следам, беззвучно целуя стопы бесплотными прохладными губами. Он не может себе этого позволить, он не может оставить Джима. Одного. Снова. С этой тьмой внутри. Во тьме залитых отравленной кровью глаз вспыхивают черные звёзды понимания. Джим ведёт ладонью по вздрагивающей спине, прижимая Оза к себе ближе. Хватка его меняется, нет, не теряя крепости, но становится мягче. Теплее. Нежнее. До лезущих из-под кожи ребер, что теснит из нутра переплоненное любовью сердце. Им ли, темным, привыкать и к боли, и к перехватывающей горло страсти? Если нет тела – ему не причинишь боли, сколько усилий не прикладывай. Если кто-то знает тебя лучше, чем ты сам – его не испугаешь спущенными с поводка демонами. Он с ними лично знаком. И если кто-то тебя по-настоящему любит, то он принимает тебя таким, какой ты есть. Не пытается изменить, «проявив суть», не доводит до психоза, сводя с ума, а просто любит и пытается быть рядом. Насколько ты сам готов его к себе подпустить, не опасаясь перегрызть глотку, если он снова что-то учудит. - Джим, Джим, нам нужно вернуться. Мы не можем позволить Совам захватить город. – Озу вирус навредить не способен, это они уже проверили, когда он не успел вовремя выбраться из здания вокзала. Трудно повредить ум того, кто никогда в нём не был. Джим в любопытстве склоняет голову вбок, напоминая звериными повадками Лесли. О, Ли… Любящая людоедова дочка, чокнутая черная вдова. Лучший пример того, что их самых добрых и светлых людей получаются худшие злодеи – у них не бывает привычки останавливать себя от того, чтобы открутить кого-нибудь голову. Джим ведёт кончиками пальцев по контуру челюсти Оза, признаваясь себе, в том, что не способен любить тех, кто не может быть опасен. Барбара свихнулась и стала одной из опаснейших дам города, а Ли и вовсе распространила по Готэму вирус, заразив и его. Две его личные возлюбленные вестницы апокалипсиса, Война и Чума, которые он ведёт под руки по своей жизни. Он и сам далеко не принц, хоть и носит на главе золотой венец и конь его бел. Джим с потаённым голодом касается бледного влажного от волнения лба Освальда в отческом поцелуе, согласно опускает ресницы. Сейчас стоит спешить, у них ещё будет время побыть вместе – в его сердце достаточно место для тьмы, чтобы она никогда не покидала их обоих.

***

Вокруг радужки Гордона ещё можно заметить тёмный обод лопнувших капилляров, хоть тьма уже и не шепчет ему колыбельную. Не так ярко, когда вирус имел над ним власть. В висках, в месте с пульсом, тяжко и глухо раздаётся цокот – то ли подков из чернёного серебра, то ли каблуков снова сбежавшей от него Ли. От усталости трудно держать глаза открытыми, но и оторвать взгляда от клона Брюса он не может. Кожа у юноши, едва держащегося на ногах, и то, опираясь на стол, смугло-сизая, тускло поблёскивающая, точно покрытая жировоском. - Может, отправим его в больницу? - Обычные врачи ему не помогут. А Стренджа я не подпущу. Тем более, его недуг… иной природы. – Мгновенно отвечает Освальд, подпирающий парня своим плечом. Джим не выдерживает, прикрывает один глаз, впиваясь другим пристальнее, и Кобблпот поясняя, вертя между пальцев один из ножей, старательно не поворачиваясь к глыбе льда за своей спиной. - Когда ты подражаешь кому-либо, добровольно ли, нет ли, следуя учению или инстинкту, ты… становишься другим. Не всегда тем, на чьё имя отзываешься, но и не совсем собой. И твоё тело начинает подчиняться другим законам. Однако, проблема в том, что пока ты не перестал быть собою полностью, на тебя всё ещё распространяются человеческие. - Так… кем он становится? - Кем его и делали –Доппельгангером. Да, я уже вижу, что ты хочешь спросить, да, они действительно существуют, правда встречаются куда реже, чем даже такие, как я. А уж искусственные – и того реже. - Ещё один твой дальний родственник, полагаю. – Джим болтает полупустой бокал, выпивает одним глотком золотистую жидкость и уточняет. - А от меня ты чего хочешь? Освальд сглатывает тяжело фантомный глоток виски, продолжая. - Обычно, Доппельгангеры полностью становятся собой после встречи с оригиналом… и его последующей смерти. Не от их рук, конечно же! – Спешно уверил его Кобблпот. – Они только предзнаменование, не причина. Но учитывая то, что ни один из нас не позволит навредить Брюсу… - Я никогда не желал ему смерти. – Внезапно вмешался мальчишка, и тут же закашлился в кулак, окропляя его кровью. Сизые полулунья под глазами стаи ещё глубже, от тонких проступивших зеленовато-синих венок. – Он хороший парень, и я никогда не хотел ему вредить. Просто быть полезным. Джим поёжился от знакомых обреченных нот в его словах. Теперь понятно, почему Освальд решил ему помочь, клон был похож не только на Брюса, но и самого Пингвина в этом стремлении быть хоть кому-то нужным. - Чем я могу помочь? - Ты знаешь чем. Точнее, не ты. Не только ты. – Выдохнул Освальд и Джим почувствовал, как растягиваются в мягкой улыбке губы. Родственная природа, говоришь? Гордон ловит себя на том, что мурлычет колыбельную себе под нос, проводя кончиками ногтей по запястью. Кожа размыкается легко, словно молнию расстегнул, за замок потянув, только вместо замка – тёмная и густая, виноградно-вишнёвая капля крови, тут же мерной, нитевидной струйкой стекающая в сосуд – вот и стакан из-под виски пригодился. Освальд, смотря на это, пытается морщится, но только рывками, втихую, облизывает губы. Портить себе маникюр он не собирается, поэтому использует один из собственных ножей, аккуратно надрезая вены. Его кровь, напротив, неестественно ярка и легка, если бы Джим не видел, откуда она течет, точно бы перепутал с артериальной. Кобблпот доливает стакан собственной кровью, забирает его, мягко перемешивает круговыми движениями. На секунду Джим видит на поверхности двухцветный водоворот, пока жидкость не становится ровного насыщенно-рубинового, как хорошее вино, цвета. Освальд передаёт стакан клону, приказывая: - Пей. Двойник берёт стакан неловко и тяжело, словно это не стекло, а ещё влажный от чужой крови череп. Но глотки делает быстро, пока не давится последним, роняя стакан на пол и цепляясь руками в волосы, беззвучно крича темным дымом. Освальд обнимает его со спины, не давая расцарапать себе лицо, исчезая в дымке вместе с ним. Гордон задумчиво поднимает стакан с пола, дует внутрь, осматривает совершенно чистые стенки и дно и наливает виски снова, салютуя в честь дня рождения нового нелюдя.