Кукурузное поле

Над головой что-то пронзительно закричало, и чьи-то крылья задели по голове. Человек вздрогнул и очнулся. Уже совсем стемнело. Где-то раздался плеск, мужчина собрал последние силы и вскочил на ноги, туфли вязли в болотной грязи, он споткнулся и упал, но снова поднялся, пошатываясь, прислонился к влажному мшистому кипарису и замер, тяжело дыша. Плеск раздался ближе. Аллигаторы приближаются, чертовы рептилии! Что ж, утешительная мысль, хищника поглотят хищники. Только вот так не хочется умирать… Мужчина бросился бежать в сторону от звука. Где-то шумели сверчки и ночные птицы, кричали лягушки. Маленькие пресмыкающиеся смеются над ним. Еще бы, хирург из Нью-Йорка, еще неделю назад носивший самые дорогие костюмы, пошитые у элитных портных, чем он нынче отличается от них? Вынужденный бежать, как волки во время охотничьей облавы. Такое чувство, что весь его путь исчерчен красными флажками. Я хочу жить… Как же я хочу жить… Мужчина заозирался, пытаясь хоть что-то разглядеть во мраке. Как притягательна мысль снова уснуть, но велика вероятность, что в следующий раз его разбудит не козодой, а аллигатор, которыми так славятся местные болота, как утверждал старик из Голдсборо. Кажется, какой-то огонек мелькнул среди деревьев, человек бросился вперед, падая и вновь поднимаясь, стараясь не замечать того, что ноги подчас проваливаются по щиколотку. Если я увязну и утону здесь, они меня никогда не найдут… Никогда не найдут, где нашел свое последние пристанище Уильям Томас Фостер, Манхэттенский Зверь… Семилетний мальчик проследовал через черный коридор к одной из закрытых дверей. Самое начало коридора. Начало моей жизни. Дверь открылась от одного прикосновения. Мальчик заглянул в дверной проем. 1906 год. Скончался Пьер Кюри, а Теодор Рузвельт получил премию мира за помощь в заключении Портсмутского договора между Россией и Японией. В Маунт-синай у четы Фостеров родился наследник, получивший имя в честь дяди по отцу. В этом году дядя погиб на Кубе во время военной интервенции, не оставив после себя ничего кроме имени. В семье царила гордость чистокровных американцев во время Гражданской войны, выступавших на стороне Севера, предпринимательская изворотливость Уолл-стрит и пуританское лицемерие по отношению к чернокожим. Бабушка, что жила в Довере, презирая большие города, родители отправляли к ней детей, сына и двух дочерей каждое лето, держала чернокожих слуг, должно быть даже не слышав о Тринадцатой поправке к Конституции США, люди же потакали ей скорее по старой привычке, они работали в этой семье несколько поколений. Бабушка была католичкой и растила внуков соответственно, Уильям верил каждому ее слову, заучивал наизусть псалмы и с трепетом сопровождал в местную церковь. С ней никогда не спорили, всегда слушали все, что она говорит, это лишь увеличивало ее авторитет в глазах внука. Все кончилось, когда в город привезли мощи какого-то святого. В толпе, спешивших прикоснуться к святыне, бабушку и ее уже немолодую сиделку негритянку разлучили. Как потом, рыдая, она рассказала, старуха споткнулась, и толпа страждущих не заметила ее. Но старой женщине хруст ее костей показался оглушительным. На похоронах бабушки с каким-то заметным облегчением мама погладила сына по голове и сказала: «Ну, вот и все, Вилли, Боженька забрал бабушку на небеса. Куда она так и стремилась». Тогда Уильям потерял веру в Господа. Бог посылает страдания тем, кого любит. Зачем вообще нужна его любовь? Струйки молока пронзительно били по дну ведра. -Мы будем пить молоко! Мы будем пить молоко! – нараспев проговорил молодой фермер, поглядывая на пса, который лежал у фонаря. Под взглядом хозяина белый с черными подпалинами пес завилял хвостом. -Буду есть кукурузную кашу, я люблю кукурузную кашу, а ты не любишь, Бадди! – мужчина глуповато хихикнул, а потом продолжил дойку, - Пить молоко! Пить молоко! Я люблю пить молоко! Спасибо за вкусное молоко, Элен! Корова протяжно замычала. Фостер выбрался под сень деревьев и увидел, как к дому с тяжелым ведром и фонарем идет какой-то парень. За ним трусила собака. Остановившись возле двери, парень опустил ведро на крыльцо и распахнул дверь, подержал ее, пока зашла собака. Надо подождать, не появится ли кто-то еще. Сколько людей в этом доме? От усталости шатало, все перед глазами расплывалось, мужчина сжал кулаки до боли, впившись в ладони изломанными ногтями. Боль несколько прояснила разум. Надо ждать… Фермер провел пятерней по огненно-рыжим волосам, шмыгнул носом, подкрутил фитиль у лампы над столом, а потом уселся за стол. В углу приканчивал порцию требухи пес. -Бадди, я еще не читал молитву! Нельзя есть без молитвы! – возмущенно запротестовал фермер, на что собака не обратила внимания. Раздался стук в дверь. Несколько секунд парень не обращал внимания на звук, но вскоре он его заметил. -Кто-то стучит! У нас гость! Это хорошо! – он поднялся, взял фонарь, вышел из кухни и поспешил к двери. В проёме стоял мужчина средних лет, его черные пальто, костюм и туфли были испачканы болотной грязью, а русые с сединой волосы растрепаны. Глаза были разных цветов – чернильно-синий и серо-голубой. Нос с легкой горбинкой со шрамом на переносице. -Добрый вечер, я заблудился. Вы не могли бы указать мне ближайшую гостиницу? – чуть хрипловатый бархатистый голос, будто незнакомец простужен от долгого блуждания на болотах. Когда он поднял голову, в свете фонаря обнаружился еще один шрам, поперечный, на горле. -Гостиница? – парень задумался, - Гостиница… В Голдсборо! -В таком случае, можно мне переночевать у вас? Я могу заплатить… -Платить за ночлег? – растерялся фермер, - Ночлег не кукуруза, зачем платить? Здесь можно ночевать, заходите! -Меня зовут доктор Уильям Фостер, - мужчина справедливо рассудил, что в такой глуши о нем еще ничего не слыхали. -А я Джеймс Ральф Картер! Папа звал меня Джимми! А я буду звать тебя Вилли! – рыжеволосый осекся и начал декламировать детский стишок, - Доктор Фостер Отправился в Глостер. Весь день его дождь поливал. Свалился он в лужу, Промок еще хуже, И больше он там не бывал*. Картер довольно рассмеялся. Уильям вежливо улыбнулся. -Это меня мама учила, - сообщил Джим. -Твоя мама – молодец, - учтиво сказал Фостер. Вилли… Так меня звала только мама, когда я был маленьким мальчиком… -Моя мама гребаная сука, - беззаботно проговорил Картер. В этих словах не было злобы, он будто просто повторял слова вслед за кем-то, не осознавая их значения. -Ты грязный, - заметил рыжий парень, - надо мыться. Надо менять одежду. -К сожалению, у меня нет ничего в запасе. -У меня есть! – фермер поспешил к шкафу. Позади него Уильям увидел внутри много мужской одежды и обуви, все было разных размеров. -Выбери! Мне трудно… - смущенно признался парень. -Сравнивать предметы по их величине? -Ага! Джимми посторонился, позволяя рассмотреть странную коллекцию одежды. Фермер определенно слабоумный, скорее всего, олигофрен в степени дебильности. Возможно, когда я двинусь дальше, мне не придется его убивать… -То есть, - Джеймс счел нужным пояснить, он явно начинал нервничать, - большой Джимми, маленький Бадди, но одежда это трудно. Джимми не может… -Почему ты говоришь о себе в третьем лице? Ведь ты это ты, - произнес Фостер, наконец, выбрав рубаху, плотные брюки и рабочие ботинки. -Джимми это Джимми, - согласился Картер. -Где я могу переодеться? – спросил Уильям. -Здесь, - олигофрен не сдвинулся с места. Ну что ж… Фостер не был из стеснительных, поэтому он скинул грязную одежду и принялся переодеваться. Джеймс с какой-то странной улыбкой наблюдал за его движениями. -Ты красивый, - заметил Картер. Уильям резко натянул холщовую рубашку. Да, он знал, о том, что хорошо сохранился для сорока лет. Еще до армии он много лет занимался боксом и вел здоровый образ жизни. Женщины всегда провожали его взглядом. Но он никогда прежде не слышал подобных слов от мужчины. Фостер переложил содержимое карманов пальто в брюки. Складной нож, пачка Parlament, военная зиппо, пара купюр и мелочь, ключи от дома… Теперь не нужны. Словно в каком-то страшном сне, где я должен бежать, пока меня не поймают, или я не проснусь. Впотьмах Картер унес вещи в соседнюю комнату, потом вернулся в бледный круг света. Он подхватил керосиновую лампу. -Ужин! Мы будем ужинать! -А где твои мать и отец? – спросил Фостер, следуя за Джимом. -Они ушли, - ответил Картер, он вернул лампу на место. У старой печки спал черно-белый пес. Увидев Уильяма, он нехотя поднялся, обнюхал его ноги, а потом с чувством выполненного долга лег обратно. Только сейчас Фостер понял, что пес уже стар. Должно быть, лет двенадцать-четырнадцать, не меньше. Позвякивая старым рукомойником, Уильям рассматривал помещение. Это место вне эпохи, вне времени. Также эта кухня, должно быть, могла выглядеть и пятьдесят, и сто лет назад. -А когда они вернутся? – спросил Фостер, поправляя чуть влажные задранные рукава. -Они не вернутся, - Джеймс стал накладывать в тарелку кукурузную кашу, затем он налил в жестяную кружку горячего молока. На столе домашняя колбаса, кукурузные лепешки. Грубая сельская еда. Непохоже, что этот парень частенько бывает в городе. И эта странная фраза о родителях. Возможно, они умерли? -Надо читать молитву перед едой! – настоятельно сказал Джимми и сложил руки. Фостер не спеша последовал его примеру. Если будешь гладить олигофрена против шерсти, то убивать придется прямо сейчас. Но я слишком устал… Мне нужна эта ночь… - Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь! – торжественно и серьезно продекламировал Джимми, - А теперь надо читать «Отче наш», но я ее не смог выучить. Папа говорит, я совсем глупый. Он говорит, потому что мама много пила. -Твоя мама много пила? – устало поинтересовался Уильям. -Не знаю. Джимми не видел. Джимми маленький и тупой! Из-за Джимми мама ушла! – Картер начал кричать. -Я знаю эту молитву, - произнес Фостер задумчиво, вспышка гнева Джеймса не произвела на него никакого впечатления, это всего лишь его особенность, меня это не касается, утром я уйду отсюда, возможно, оставив старого пса возле трупа его слабоумного хозяина. Джим засиял от радости и с готовностью сложил руки снова, приготовившись слушать. Уильям вздохнул и принялся читать молитву. Забавно, я не читал ее со смерти бабушки… Как же странно теперь слышать ее в звуках собственного голоса, наблюдая за этим нелепым слабоумным католиком. Безумным как все религии. Блаженный дурачок, что верит в распятого казненного человека. Самопожертвенность – это слабость, альфа-зверь никогда не жертвует собой, он может лишь атаковать и защищать свою стаю. Но у меня нет своей стаи. Я одиночка. -Ты часто ездишь в город, Джим? – усаживаясь на табурет, спросил Уильям. -Джимми, - поправил Картер, а потом погладил себя по волосам, так, как это мог бы сделать кто-то другой, например, хваля за хорошее поведение, - Джимми редко, не нужно быть в городе. В город надо, если мыло кончается, если нужно продать кукурузу, нанять работника… - Джеймс перечислял, загибая пальцы. Фермер болтает о чем-то еще. Ничего важного. У него богатый лексикон, но довольно однообразные и бедные предложения. И когда он волнуется, то называет себя в третьем лице. А когда доволен собой, то гладит себя по голове, будто кто-то другой. Уильям с интересом рассматривал молодого мужчину в желтом свете тусклой лампы. Курносый, большие ярко-голубые глаза, лицо носит отпечаток простоты, словно не дав парню разум, природа решила оставить знак, предупреждение для окружающих, он болен, будьте к нему милосердны. Или хотя бы снисходительны. На лице его блуждает живая и радостная улыбка. У эмоций нет оттенков, природный максималист. Все или ничего, черное или белое. Должно быть не просто жить в мире, где нет компромисса, нет серого цвета… Я читал о таких людях еще в бытность колледжа хирургии и общей терапии при Колумбийском университете. Настроение легко изменяется, крайне эмоциональны, не контролируют себя, не понимают чувств других, невнимательны. Они легко поддаются влиянию. У них проблемы с установлением причинно-следственных связей. Обобщение, аналогия, анализ, сравнение, абстрактное мышление – все это недоразвитое, словно в зачаточном состоянии. Для слабоумного, который вырос в деревенской глуши, Джим развит довольно неплохо. Но что-то не дает мне покоя. Эта странная одежда в шкафу… Где ее обладатели? Что с ними сталось, какая-то болезнь? Если слабоумный или его родители нанимали работников для уборки кукурузы, можно объяснить наличие одежды, но почему все они оставляли свою одежду здесь? -Ты живешь один? – спросил Уильям, прерывая болтовню Джима. -Нет, со мной Бадди и Элен, - Картер кивнул на пса и куда-то в сторону, - Элен дает вкусное молоко, а еще есть мистер Будильник, курочки, им я имен не дал, их слишком много, а еще Берн, он возит меня в город, там мистер Робсон меняет ему подковы, когда надо. Нас много! -Никаких людей? -Не-а, - протянул Джим и почему-то уставился в потолок, - но здесь есть привидение. Но оно живет на чердаке и никогда не спускается. Привидение? Интересно… Уильям заинтересованно посмотрел на парня. -Сколько тебе лет, Джим? -Двадцать шесть, - Картер подумал, - нет двадцать семь, день независимости уже был, а я родился раньше. -Такой большой мальчик, а веришь в привидения, - мягко упрекнул Уильям, рассматривая парня. Джимми смешно сдул налипшую челку. Глаза его блеснули. -Папа говорил, оно там! Туда нельзя ходить! Оно заберет Джимми! Оно вырвет Джимми кишки и сожрет! А потом убьет Бадди! – парень со страхом посмотрел на собаку. Пес поднял голову, посмотрел на хозяина, а потом перевернулся на спину, тяжело вздохнул и снова уснул. Уже столько лет наблюдаешь переменчивый характер своего владельца, должно быть ты сильно устал… Собаки Уильяму всегда нравились, только не те декоративные, с которыми любят гулять дамочки из Мэдисон-сквер. Собаки ведь тоже хищники. Как бы хотелось бегать вместе с уличными псами, быть в одной стае, стать их вожаком. В отличие от человеческих хищников у собак нет подлости и лицемерия, ханжества и лжи. -Все хорошо, Джим, спасибо за ужин, все было очень вкусно. Где я могу устроиться на ночлег? Глаза слипались, и бушующие эмоции молодого олигофрена не производили никакого впечатления. Пусть себе кричит, а если попытается кинуться, тотчас поплатится за это. -Джимми, - снова поправил Картер, - папа всегда звал меня Джимми, рабочие тоже звали меня Джимми, мистер Джонсон и Джеки тоже звали меня Джимми. -А я буду звать тебя Джим, я не такой как они, я это я. Надо же, как много людей здесь побывало… -Я это я, - рассеянно повторил Джеймс, - Джимми – хороший, тебе хорошо с Джимми? – Картер снова погладил себя по голове. -Будет намного лучше, если ты дашь мне поспать. Я очень устал. -Хорошо, Вилли хочет спать! Идем! – Джим кивнул, схватил лампу и поспешил из кухни. Уильям последовал за своим непутевым хозяином. Я только гость в этом доме, Вилли, пусть зовет, как хочет. Завтра я уйду отсюда. Надо двигаться на юго-запад, я постараюсь скрыться среди глухих городков вроде Голдсборо, а может еще меньше. Спрятаться, где меня никто не найдет, залечь на дно, мне нужно время, чтобы восстановить силы, чтобы стать настоящим зверем. Сколько лет потрачено напрасно… Я слишком долго пытался прятаться под человеческой маской… Темная комната напоминала детскую, переделанную в комнату для рабочих. На стенах какие-то старые поблекшие акварели. Две кровати, одна самодельная, сбита из деревянных ящиков. Стол, явно стоявший на ее месте, сдвинут к окну, оно забито досками. Два табурета. Душно. Джимми поставил лампу на стол и принялся застилать первую кровать. Она немного коротковата Должно быть, раньше на ней спал ребенок, возможно, сам Картер. Простыни пахли застиранной затхлостью. Уильям подавил брезгливость, разделся и нырнул под одеяло и провалился в тяжелый сон. Семилетний прошел по коридору. Чернота начала сменяться кислотным зеленым светом из стеклянных ламп странной формы. Они то и дело вспыхивали какими-то пестрыми цветами. Здесь начался тот период моей жизни, что превратил меня в Зверя… За полосатой дверью с розовыми подтеками. На пятилетие младшей дочери Фостеры организовали настоящую вечеринку. Детский праздник проходил на заднем дворе, пока взрослые в доме пили алкоголь. -Вилли, поиграй с нами! – попросила белокурая именница. Он сидел в стороне и смотрел, как веселятся девочки, устраивая кукольное чаепитие. Фарфоровые лица кукол, милые мордашки девочек, перемазанных тортом, кружева, изящная посудка, маленькие чайнички, все это казалось сказочным и волшебным. Ему было уже семь, родители сказали, чтобы он, как старший, присмотрел за ними. Играть вместе с девочками было почему-то запрещено. Вместо этого было велено читать роман Чарльза Диккенса. Книга была интересной, так что это не было чем-то напрягающим, но… Почему он раньше никогда не задавался вопросом, почему нельзя играть с девочками? -Но ведь папа не разрешает… -У меня сегодня день рождения, я хочу, чтобы хотя бы сегодня ты тоже поиграл с нами, - надулась малышка, - а папа ничего не узнает! Ну, в самом деле, что может быть плохого в том, чтобы немного поиграть с сестрами и их подругами, ведь сегодня ее день рожденье. Вилли улыбнулся и отложил книгу. -Конечно, - он подсел к девочкам. Они позволяли ему брать в руки эти фарфоровые чашечки, касаться завитых локонов кукол, их атласных платьиц, это мечта… Он никогда ни до, ни после не чувствовал себя так легко, так невесомо, всегда мечтавший поиграть с ними, Вилли почувствовал себя таким счастливым, будучи так легко допущенным в этот сказочный мир розового шелка, бархата и атласа. Они и не заметили, как вошел папа. -Что здесь происходит?! Уильям Томас Фостер, немедленно вставай! Мальчик вскочил и выпрямился по струнке. Старший Фостер был без пиджака, в расстегнутом жилете и расслабленном галстуке, от него пахло виски, дорогими сигаретами и одеколоном. -Что это ты делаешь здесь? -Папочка, мы просто попросили его поиграть с нами! – запротестовала именинница. -Амелия, женщина должна молчать, когда разговаривают мужчины! Девочка пристыжено замолчала. Вилли посмотрел на сестру, а потом на отца. Лысеющий и холодный он всегда казался таким чужим, и сейчас как никогда сильно. -Я не вижу разницы между нами, сэр! – отчаянно заявил Уильям. -Между кем и кем? – пьяно выдохнул Фостер. -Между мной и девочками! Почему я не могу с ними играть?! Некоторое время старший Фостер смотрел на мальчика, а потом резко выдернул его из окружения девочек, сидевших на лужайке, поставив лицом перед всеми. -Какая разница? О, я покажу тебе разницу! Ты должен расти настоящим мужчиной, а не тряпкой! – рявкнул Фостер, а потом стал расстегивать на мальчике брюки. Уильям пытался сопротивляться, но это было бесполезно. Он навсегда запомнил, как омерзительна беспомощность, омерзительна и страшна. Папа сдернул с него брюки и трусы, представив перед девочками. -Вот чем вы отличаетесь, Уильям! Теперь видишь разницу? Видишь? Они все – леди, ни у кого нет такой пиписьки! Самое страшное, что они не отвернулись, ни одна из девочек не отвернулась, они с любопытством смотрели на него, а потом они захихикали. Уильям почувствовал, как что-то начало жечь глаза, а потом из глаз брызнули слезы. -Не смей плакать, тряпка! – Фостер-старший залепил сыну затрещину, а потом брезгливо откинул от себя. Уильям мигом натянул штаны и бросился прочь. Они хихикали! Они хихикали над ним! Над его пиписькой, маленькие леди, никто не заступился за него! -Ну что такое, мистер Уильям? Немолодой женский голос выдернул Вилли из лабиринта. Уильям обнаружил себя стоящим на кухне, уткнувшимся лицом в передних черной пышнотелой кухарки. Тяжелая шоколадная рука с ароматом песочного печенья гладила его волосы. -Не спрашивай, ничего не спрашивай… - выдавил из себя Уильям и снова уткнулся носом, прячась в безразмерный передник как в темноту звериной норы. Что-то стало бесстыдно тереться о него. Мальчик удивленно посмотрел снова. Но вместо кухарки он видел кого-то другого. *Перевод С.Маршака.