Журналист свободного слова

Для веселья планета наша мало оборудована, Надо вырвать радость у грядущих дней! В этой жизни помереть не трудно, Сделать жизнь значительно трудней. © Владимир Маяковский

Мало кто помнит, каким был Париж до Революции. А даже если и помнит, то другим рассказывать не спешит, потому что за любую неосторожную фразу в духе «раньше было лучше» теперь не то что штрафуют или сажают, а наказывают куда более жестоко — так, чтобы «провинившийся» на всю жизнь запомнил свою оплошность и больше никогда не посмел открывать свой свободолюбивый рот. Да и чего греха таить, настоящих ветеранов, помнивших Революцию наживо, осталось в Париже не так много. Хотя бы потому, что с тех пор прошло уже не меньше полусотни лет, а люди теперь, увы, живут не слишком долго, так что заставлять молчать тех оставшихся стариков было задачей не слишком сложной. Казалось бы — чего тогда опасаться? Уже, стало быть, никто не вспомнит Париж эпохи «до». И никто не вспомнит, что творилось между «до» и «после». А творился тогда, клянусь вам, сущий ад. «Пекло на земле, которым заправлял сам Сатана и куда Богу уже не было ни ходу, ни места», — примерно с таких слов начинали свои рассказы те немногие очевидцы, когда ещё позволено было им рассказывать. Государства рушились, затевая всё новые и новые войны. По планете прокатилась сначала Третья, а потом и Четвертая мировая. Подорванная экономика требовала регенерации, но времени катастрофически не хватало — ресурсы были почти по нулям, а старая шутка о «налогах на воздух» уже не казалась людям такой забавной. Так после войны начался голод. Истребив чуть ли не большую половину всего планетарного населения, выжившим он любезно преподнес «новую чуму» — так окрестили тогдашние современники неизвестную им болезнь, которая косила под себя каждого второго, если не каждого первого. Жить было не на что, лечиться — тем более. Так вступил в распоряжение закон о «естественном отборе». Лидеры государств были низвергнуты собственным народом — с некоторыми из них расправлялись жестоко и нечеловечно, а некоторым давали фору и наказывали гуманно. Люди не хотели умирать. Прошлая власть ушла в небытие. Так и началась Великая всемирная революция. Теперь народ сам был в праве вершить свою судьбу, и тогда никто из регентов, занявших на время руководящие должности, не нашел ничего лучше, кроме как выстроить вокруг собственных политических центров стены и упрятать за ними себя и тех немногих счастливчиков. Счастливчиков, которым черт знает как удалось выжить в этом поистине чудовищном водовороте смерти, не захлебнувшись в военной крови, не умерев с голоду и не заразившись. Нью-Йорк, Париж, Санкт-Петербург и Лондон — вот и всё, что осталось от некогда великих стран. Самые горячие точки уже не могли позволить себе былой роскоши, а природа ещё и добавила им сверху — Австралия была сожжена пожарами, Африка высохла «до костей», а Япония пала в бесчисленных землетрясениях. Были, конечно, и те удачливые эмигранты, которым удалось покинуть родину прежде, чем от нее не останется и следа. Так ряды французов и немцев пополнили поляки, испанцы и итальянцы, а теперь в уменьшившуюся до одного только Петербурга Россию перекочевали шведы, фины и украинцы. Народу на каждое новое «государство» — а именно такое название теперь носили оставшиеся города-гиганты — приходилось не больше битой тысячи. В крайнем случае — две или три, если считать всех беженцев с ними вкупе. Ни зайти, ни выйти: они спрятались за высокими стенами, на возведение которых были потрачены последние силы и деньги. Для всех начиналась новая жизнь.

***

Париж больше не был городом любви. А центром моды и искусства — подавно. Единственной, что хоть как-то напоминала людям о былой истории, стала Эйфелева башня — её не удалось снести во время Переворота (да никто, собственно, и не пытался). Лувр был разбит, разграблен и уничтожен во время митингов, Елисейские поля превратились в простую магистраль, по которой больше никто не ездил и не ходил. Чтобы сохранить хоть какой-нибудь порядок, месье Бюстье, регент того времени, разделил народ на лиги. Первая и, пожалуй, наиболее численная по сравнению с остальными — Производственная лига. Люди, причастные к ней, жили на самых окраинах государства — прямо у стен. Там же и работали — на полях, фермах и небольших заводах, чтобы потом, оставив необходимое себе, экспортировать одежду, продукты и бытовые вещи в центр. Там начиналась Обслуживающая лига: работа в небольших магазинах (которых на весь город и было-то с пару штук), содержание в чистоте городских улиц и, конечно же, обучение базовым знаниям подрастающего поколения. В общем, всё, чтобы сделать эту новую жизнь хоть сколько-нибудь комфортной и мало-мальски похожей на нормальную. Над всем этим стояла Лига закона— управление государством. Поначалу её возглавлял месье Бюстье. Он со своими последователями основался прямо на верхушке башни Монпарнас. Там же и обитала теперь его преемница и дочурка Жаклин, однако она уже не была столь дипломатична и благосклонна, как её великодушный папочка. Она панически боялась заговоров и нового Переворота, а потому ввела жестокую цензуру на любые источники информации: блоги, записи и даже одну-единственную хилую газетенку «La vérité», которая печаталась раз в неделю в небольшом здании неподалеку от Монпарнас — прямо у Бюстье под носом. В принципе, как таковых жалоб на жизнь и не было, но, как известно, запретный плод сладок. Люди, чувствуя давление, конечно же начинали негодовать. Несмотря на цензуру то тут, то там народ собирался кучками и считал своим долгом перемыть косточки нынешней власти. Однако оставались и те, кто хранил прямо-таки завидную верность государству несмотря ни на что. Эти люди стали буквально глазами, ушами и руками Жаклин. Так появилась Лига наблюдения. Эти люди были везде и нигде одновременно, следили и вычисляли «предателей» и недовольных. Иногда им помогали — отправляли так называемые доносы. Иногда над несчастным болтуном организовывалось круглосуточное наблюдение: он получал Первое предупреждение, а в его квартире устанавливались круглосуточные камеры видеонаблюдения и прослушка. Ко всему этому он получал личного агента, который следил за каждым его шагом через эти самые камеры и динамики, а иногда и лично (естественно, не имея права как-либо проявить себя). Если же подобные меры предосторожности не срабатывали, за ними следовало Второе предупреждение и наказание — тут приходилось действовать Лиге правосудия. Они были чем-то вроде местной полиции, и тем, кто попадал в их лапы, ой как нездоровилось. Именно таким был теперь Париж. У каждого в нем была своя роль. Моей ролью была, пожалуй, самая паршивая из вышеперечисленного. Кто-то называл меня смотрителем или надзирателем, кто-то не заморачивался и сразу же, узнав откуда я, давал мне клеймо крысы, и все они, по сути своей, были правы. Я был из Лиги наблюдения — сама по себе несладкая роль «преследователя в тени», однако и здесь мне досталось худшее из худших: я был не просто шавкой, доносящей правительству о пустой болтовне на улицах. Да, до недавного времени именно так я и жил, но всего пару дней назад меня приставили личным агентом к весьма любопытной и, как мне сказали, своевольной особе, дабы я наблюдал за каждым её шагом и прослушивал каждое её слово. Однако, сколь бы я ни торчал в наушниках перед камерами с чашкой крепкого кофе, ничего странного я заметить — хоть убей — не мог. Сегодня, на третий и совершенно ничем не отличавшийся от предыдущих день, я решил-таки преодолеть свою лень и открыл наконец личное дело моей подопечной.

***

Её звали Валерия Вишневская, месяц назад ей исполнилось двадцать два года. В самом начале Революции её родители эмигрировали сюда из Варшавы и впоследствии примкнули к Производственной лиге наряду с многими трудягами того времени. Сама же Валерия, получив среднее образование, решила остаться в городе и примкнула к Лиге обслуживания. Однако она не стала рядовой учительницей или торговкой, нет. Она взялась поднимать на ноги городскую газету, на время отстройки города забытую и так и не приведённую в действие после. «La vérité» снова стала печататься, а писали для нее только самые доверенные в кругу Валерии люди. И писали они далеко не безобидные вещи, как могло показаться на первый взгляд. Кучка недоделанных журналистов во главе с Вишневской выставляла в свет статьи о том, что внутренняя политика Жаклин Бюстье устарела и что Париж должен быть подвергнут изменениям. Абсурд, не так ли? Но, несмотря на бредовость идеи, вскоре газета стала писать вполне здравые вещи. На прошлой неделе Валерия написала, например, о том, что если политик боится своего народа, значит ему есть, что от него скрывать. Я лениво пролистал последний выпуск «La vérité». Там были подробно расписаны примеры того, как за невинные высказывания в сторону «лучшей жизни» Жаклин на пару с Лигой правосудия прятала людей за решетку, а после следовал риторический вопрос: "Обязаны ли сотни свободномыслящих людей терпеть это?" С одной стороны, эта девица действительно «мутила воду», а с другой — её мысли звучали вполне здраво. Зачитавшись, я случайно забыл о заваренном полчаса назад кофе. — Какая мерзость, — отхлебнув остывшего, мне пришлось отправить остаток испорченного напитка в раковину. Я не спал уже третью ночь. Мне нужно было на воздух. И заодно купить немного еды. К моему счастью, у Валерии, похоже, были схожие с моими потребности: пока я разглядывал её творчество в журнале, однокомнатная квартирка на экране наблюдения уже успела опустеть. Взглянув на навигатор, я увидел, что она уже выскочила из подъезда и теперь направляется в сторону торговой улицы — именно там теснились все магазинчики, ларьки и тому подобное. Прихватив плащ и немного денег, я отправился следом за ней. — Посмотрим, кто ты такая, Валерия Вишневская.