Журналист свободного слова

Довольно грошовых истин. Из сердца старое вытри. Улицы — наши кисти. Площади — наши палитры. © Владимир Маяковский

Всё, чего мне сейчас хотелось — домой. Возможно дело было в премерзкой погоде: и без того извечно серое и словно бы обесцвеченное небо сегодня напрочь заволокло тяжёлыми тучами, похожими на вымоченную в грязи вату. Воздух был влажным и до противного холодным. Лёгкий нейлоновый плащ, в который я упрямо кутался, от озноба меня совершенно не защищал, и только старый вязаный тёмно-синий шарф (благо, его я тоже весьма предусмотрительно успел надеть) пускай и немного, но всё же спасал от обморожения мои извечно бледные и ни в жизнь не знавшие румянца или загара щеки. Хотя, если задуматься, стерпеть столь отвратную погоду для меня было ещё половиной беды. Подливала масла в огонь сама цель, по которой я вместо того, чтобы благополучно пить кофе у себя дома, всё-таки выперся сегодня на улицу. «Быть шпионом — ужасно», — подумалось мне, когда Валерия, за которой я, собственно, наблюдал, сунула в старенький автомат монету и забрала свой горячий кофе. Да, я бы тоже не отказался сейчас от кофе. Выждав, пока девушка отойдет чуть подальше, и пересчитав захваченные с собой деньги, я с неким разочарованием выяснил, что хватит мне только на самый дешёвый и, как следствие, самый невкусный кофе. Старая металлическая монета стоимостью в половину евро с противным грохотом отправилась куда-то в недра автомата, а красный пластиковый стакан наполнился дымящейся коричневатой жидкостью. Я отхлебнул немного, стараясь не обжечь язык. На вкус это было более чем отвратно. Хотя чего я ждал, покупая самое дешёвое кофе в самом обшарпанном автомате на самой безлюдной улице? Явно не сладкое гляссе с воздушной пенкой и рожком ванильного мороженого поверх. А значит, жаловаться смысла не было. К тому же какая разница чем себя греть и что вливать в свой и так уже посаженный на «фаст-фуде» желудок? В любом случае, дома меня ждёт абсолютно нормальный растворимый кофе, так что к вечеру я даже не подумаю вспомнить о вкусе этой разбавленной гадости. Тем временем Валерия уже успела скрыться за поворотом. Я, стараясь не пролить на себя напиток, последовал её примеру. Улица постепенно приобретала краски: чем ближе мы подходили к центру, тем чаще мимо проходили люди. По их внешнему виду легко было определить из какой они лиги, чем я, собственно, и принялся заниматься, попутно поглядывая на «подопечную». Нет, ни к кому я особо не приглядывался. Просто слегка задержал взгляд на весьма миловидной и немного полноватой женщине в простом рабочем комбинезоне, отметив про себя, что она, скорее всего, из Производственной лиги; получше пригляделся к солидному мужчине в практически таком же пальто, как и у меня, и шляпой-котелком вдобавок — этот, несомненно, был надзирателем, что — на пару со мной — верой и правдой служил Лиге наблюдения. А вон те два молодых парня на обочине, ряженые в черные байкерские костюмы, вероятно были ярыми блюстителями порядка и выполняли рабочий долг перед Лигой правосудия. Валерия же не была похожа ни на кого из них. Её работа позволяла ей одеваться просто и непоказательно, поэтому сейчас она семенила в десяти метрах от меня, кутаясь в серый вязаный кардиган надетый поверх лёгкого цветочного платьица. А между тем, погода всё портилась. Ни с того ни с сего с неба начали то и дело срываться мелкие дождевые капли, и вскоре асфальтированная дорога из серой превратилась в грязно-черную, а во вмятинах на ней начали скапливаться небольшие лужицы. «Вот черт!» — тихо выругался я себе под нос, убирая мокрые пряди волос со лба. К моему счастью, редакция, в которой работала Валерия, была расположена в том же помещении, что и небольшой читальный зал для «плебеев» (главная городская библиотека с архивом находилась на одном из этажей башни Монпарнас и была закрыта для посещения всеми, кроме членов закона). А это значило, что у меня появился не только предлог, чтобы находиться практически вплотную к девушке и наблюдать за ней, но я ещё смогу укрыться от дождя. Само здание было небольшим и отнюдь непривлекательным: квадратная двухэтажная халупка из серого кирпича ничем не выделялась из ряда таких же однотонных построек. Однако внутри было тепло (что немаловажно) и весьма уютно. Народу в зале было немного. Женщина лет тридцати за большим дубовым столом, которую, кажется, звали мадам Обье, и именно она вместе со своим мужем являлась хозяйкой сего неприметного заведения. Далее было несколько читателей за столами поменьше — кто-то читал, кто-то просто убивал время. И, собственно, Валерия — она расположилась чуть поодаль, у самого окна в углу. Стол, за которым сидела она, мог похвастаться наличием компьютера — не то чтобы очень нового, но вполне пригодного для работы. За ним она, ритмично стуча пальчиками по клавиатуре, уже строчила, вероятно, новую разгромную статью для своего журнала. Я устроился почти рядом с ней — у крайнего стеллажа — делая вид, что выбираю книгу, а на самом деле пытаясь тайком вглянуть на монитор. Однако разобрать, что же моя подопечная там так старательно набирает, мне, увы, не удалось: то ли выбранный ею шрифт был слишком уж мелким, то ли мое зрение — слишком слабым. Как бы там ни было, торчать у книжного шкафа вечно я не мог, а потому схватил первую попавшуюся книгу и сел за стол, расположенный более-менее близко к месту работы Валерии. Она была настолько увлечена делом, что совершенно не обратила на меня внимание. Да и с чего бы? Для неё я всего лишь простой посетитель, один из многих, кто ходит сюда отдохнуть и набраться литературных знаний. А за окном во всю начался ливень. Дождевые капли отбивали на оконном стекле свой причудливый ритм, и этот глухой, размеренный звук нагонял на меня жуткую сонливость. Может быть именно поэтому мне вдруг стало казаться, что время стало непривычно медленным и вязким, словно грязь. Я устало зевнул, переворачивая очередную страницу книги для того, чтобы бездумно провтыкать в нее положенные несколько минут, делая вид, что мне безумно интересно написанное. Честно говоря, взаправду я не прочитал ни слова. Более того — не удосужился даже посмотреть название. На самом деле я очень любил читать и хранил у себя дома несколько весьма интересных (для меня, во всяком случае) экземпляров. Среди них был «Нотр-Дам де Пари» и «Человек, который смеётся», написанные Виктором Гюго*, а также знаменитый роман «Красное и Чёрное» Стендаля**. На досуге я любил посидеть за очередной книгой с чашкой крепкого кофе, но сейчас была несколько иная ситуация и о спокойном времепровождении я мог забыть. Между тем дождь потихоньку унимался, а время — каким бы медленным не казалось мне поначалу — уже неумолимо близилось к вечеру. Люди стали постепенно расходиться: кто спешил домой, а кто, переждав непогоду, направлялся по своим делам. Моё же «дело» неустанно трудилось, не проронив за весь день ни слова. Признаться, я уже с нетерпением ждал, когда эта горе-журналистка закончит-таки свои труды, и причин здесь было много. Во-первых, наблюдать за тем, как она просто сидит и что-то пишет, мне порядком наскучило (к тому же, ещё и не приносило результатов — не имея возможности видеть содержимое её будущей статьи, я занимался ничем иным, кроме как пустой тратой времени). А, во-вторых, за целый день я жутко проголодался. С расчетом на то, что кофе я купил самый дешёвый, у меня должно было остаться ещё хотя бы пол-евро на какую-то нибудь лапшу быстрого приготовления. И после того, как Валерия (а с ней за компанию и я сам) отчалит отсюда, я твердо намеревался зайти в ближайший мини-маркет и купить себе этот незатейливый ужин. Ждать мне, впрочем, пришлось не так уж и долго. Вскоре, когда за окном уже начало темнеть, девушка, устало потянувшись, наконец-то встала со своего рабочего места. Однако не так всё быстро как потом оказалось, потому что уходить она пока, видимо, была не очень-то намерена. Валерия подошла к мадам Обье и о чем-то с ней заговорила. Совесть мне подсказывала, что лишние уши этому самому разговору не нужны, но служебный долг упрямо настаивал на том, чтобы я всё же поднялся и подслушал, о чем это толкуют в столь поздний час две милейшего вида дамы. Именно так я, собственно, и поступил. Захватив с собой книгу, я неуверенно прошёлся вдоль зала, будто бы разглядывая стеллажи, а сам попытался прислушаться к тому, что же всё-таки захотела обсудить с библиотекаршей журналистка. — …так, у тебя всё равно ничего не выйдет, — донёсся до меня взволнованный голос мадам Обье. — Они вышвырнут тебя оттуда, как котенка, даже не подумав выслушать! — Я заставлю их меня слушать, — тихо, но уверенно ответила ей Валерия. — Это каким таким образом, позволь узнать? Заявишься прямо к ним в офис и сунешь под нос свое обшарпанное удостоверение? — Да, именно так я и поступлю. В конце концов, я — журналист, и это мое право. В законодательстве написано… — Глупая, они и есть сам закон. Как только Жаклин услышит, чего ты хочешь, она мигом прикроет твою газету, а тебя отдаст на расправу правосудию. Если, конечно, ты вообще сможешь добраться до нее. — Люди должны знать правду. Если не я, то кто? — Кончай геройствовать, Валерия, — раздражённо вздохнула мадам Обье, — Тоже мне — нашлась героиня. Видит бог, твоя целеустремленность приведет тебя прямиком за решетку, к другим бунтовщикам. Ты разве этого хочешь? — Я лишь хочу разоблачить… — Тихо! Не кричи так! — библиотекарша вдруг шикнула на неё и внезапно повернулась ко мне. — Молодой человек, вы что-то хотели? «Черт, меня заметили!» — я лихорадочно соображал, как выкрутиться из столь неловкой ситуации, и выдал первое, что пришло мне в голову: — Книга. Ох, ну какой же я идиот. — Простите? — женщина недоуменно окинула меня взглядом и покосилась на старенький томик у меня в руках. — Что вы имеете ввиду? С книгой что-то не так? — Нет-нет, всё в полном порядке, — поспешил заверить её я и тут же начал оправдываться:  — Я просто хотел узнать… Можно ли мне… То есть мог бы я… В общем… Я могу взять эту книгу с собой до завтра? Мадам Обье облегчённо выдохнула и тихо рассмеялась. — Конечно, это ведь библиотека, — она достала из ящика в столе небольшую папку и вынула оттуда потёртого вида тетрадь, после чего протянула мне обычную шариковую ручку. — Оставьте, пожалуйста, свое имя и телефон. Я позвоню Вам, если Вы вдруг забудете вернуть эту книгу в течение недели. Поразмыслив, стоит ли писать свое настоящее имя, и решив, что ничего такого в этом нет (что я, не человек, что ли, и не имею право в нерабочее время заняться самообразованием и немного почитать?), я немного коряво вывел:

«Жюль де Равель»

Вслед за именем последовал мой номер телефона. Само собой домашний, так как пользоваться рабочим в личных целях нам строго запрещалось. — Это всё? — спросила мадам Обье, убирая тетрадь обратно. Больше предлогов для того, чтобы всё ещё находиться здесь, у меня не оставалось. Посетовав о том, что понаблюдать за Валерией вживую я сегодня больше не смогу, я спрятал книгу в перекидную через плечо сумку и поспешил покинуть библиотеку.

***

После дождя на улице было сыро. К тому же солнце уже спряталось далеко за пределами окружавших по периметру весь город бетонных стен, и потому до дома мне пришлось добираться в темноте. По пути я всё-таки заскочил в магазин и купил себе пачку вермишели к ужину — благо, денег мне действительно хватило. На вкус, как оказалось, она была столь же отвратна, сколь и купленное мною с утра кофе. Но не трудно было догадаться, что вермишель быстрого приготовления была далеко не первой в списке вещей, занимавших мою голову этим вечером. Я думал. О ком? Правильно — о мадемуазель Вишневской. С одной стороны, услышанного мною сегодня было вполне достаточно, чтобы состряпать на неё докладную и, когда правительство пришлет ей Второе предупреждение, ждать суда. Ведь эта девица ясно дала понять, что собирается не просто побеседовать с кем-то из вышепоставленных лиц, а хочет добраться до самой Жаклин и даже в чём-то разоблачить её! С другой стороны, что если Валерия и правда знает что-то неизвестное остальным? Всё-таки удостоверение журналиста — не простая побрякушка, а какой-никакой пропуск в так называемый высший свет. Журналист имеет право наблюдать за всем, что его заинтересует (будь то правительственное лицо или простой горожанин) и писать о том, что сочтет интересным или достойным всеобщей огласки. Такой расклад завел ещё месье Бюстье, когда составлял государственное законодательство. Он заботился о том, чтобы всё в его деятельности было «стеклянно» и прозрачно — мол, пусть люди знают о делах управления. И Жаклин, придя к власти, к сожалению или к счастью, это самое законодательство изменить не могла, иначе бы такие её действия привели ко всеобщему негодованию. Пусть народу и закрывают рты, однако правду он знать хочет и будет. Всё, что могла делать Жаклин, так это пресечь обсуждение этой правды, чем она, собственно, и занималась. Ради простого интереса я решил поискать, насколько у моей подопечной развязаны руки: «Журналист имеет право: 1) искать, запрашивать, получать и распространять информацию; 2) посещать государственные органы и организации, предприятия и учреждения, органы общественных объединений либо их пресс-службы; 3) быть принятым должностными лицами в связи с запросом информации». Именно так значилось в подробном описании позволительной в нашем государстве журналистской этики. «Что ж, недурно, — подумал я. — Похоже, только на журналистов надеяться и остаётся». Решив пока что повременить с доносом и понаблюдать за Валерией ещё немного, я наконец-то доел свою абсолютно невкусную вермишель и лег спать, чтобы завтра снова провести целый день, наблюдая за этой весьма интересной, как выяснилось, девчонкой. __________________________________ *Викто́р Мари́ Гюго́ (фр. Victor Marie Hugo; 26 февраля 1802, Безансон — 22 мая 1885, Париж) — французский писатель (поэт, прозаик и драматург), одна из главных фигур французского романтизма. Член Французской академии (1841). **Мари́-Анри́ Бейль (фр. Marie-Henri Beyle; 23 января 1783, Гренобль — 23 марта 1842, Париж) — французский писатель, один из основоположников психологического романа. В печати выступал под различными псевдонимами, наиболее важные произведения опубликовал под именем Стенда́ль (Stendhal). При жизни был известен ни столько как беллетрист, сколько как автор книг о достопримечательностях Италии.