Журналист свободного слова

Сегодня у меня очень «хорошее» настроение. Еще позавчера я думал, что жить сквернее нельзя. Вчера я убедился, что может быть еще хуже — значит, позавчера было не так уж плохо. © Владимир Маяковский

Так продолжалось несколько недель. Каждое утро я просыпался в то же время, что и изволила вставать Валерия — к девяти утра. Потом, пока она умывалась и приводила себя в порядок (у нее это занимало гораздо больше времени, нежели у меня), я шел на свою утлую кухоньку и, приготовив себе пару бутербродов и заварив кофе, возвращался обратно к монитору — наблюдать, наблюдать и ещё раз наблюдать. Казалось, я успел изучить эту девушку вдоль и поперек. Я уже наверняка знал, что на завтрак она всегда всегда готовит себе хлопья с молоком или клубничным йогуртом, а по дороге на работу покупает латте с двойной порцией сахара и ванили. Дома она обедает редко, только в воскресенье, в свой положенный выходной. Тогда она печет бисквит, пирог или ещё что-нибудь. В другие дни она перекусывает на работе печеньем с чашкой чая, а, придя домой, готовит простой (и терпимый для её бюджета) ужин. Например, вчера она приготовила куриные наггетсы и пожарила немного картошки. Она не любит одеваться показательно. У неё несколько довольно милых винтажных платьев, в которых она ходит на работу, но также и несколько больших тёплых вязаных свитеров, в которых она любит сидеть прохладными вечерами за очередной книгой. Кстати, читает она исключительно историческую литературу. Честно говоря, я и сам толком не понимал, зачем именно запоминаю эту абсолютно непотребную для следствия о Валерии информацию. Может быть просто от нечего делать, а может быть и потому, что мне было просто-напросто интересно. Но, как бы там ни было, каждый божий день, несмотря ни на что, я наблюдал за девушкой везде: как дома, глядя на экран видеонаблюдения, так и в редакции, сидя за столом в читальном зале неподалеку от нее. Так я узнал, что с мадам Обье у Вишневской были отношения не просто рабочие, а дружеские, и даже в каком-то смысле покровительственные со стороны библиотекарши. Видимо, для неё эта женщина стала наставницей и заменила ей родителей, оставшиеся работать в другой лиге. Иногда в редакции появлялась ещё одна довольно-таки интересная личность: её звали Мадлен Гарсье и была она, как и сама Валерия, журналисткой. На этой почве они познакомились, и, как я понял, достаточно хорошо сдружились — но, видимо, не настолько, чтобы моя драгоценная подопечная доверяла ей все свои самые смелые мысли (которыми она, впрочем, всегда спешила поделиться с мадам Обье). Мадлен приносила достаточно информации для заурядных статей, на которых и держалась большая часть газеты — «сухие» новости о том, что, например, в производстве дела идут на спад из-за неурожая пшеницы, а это значит, что выпечка с мукой в ближайшем будущем изрядно поднимутся в цене и тому подобное, и на то похожее. А когда Валерия всё же доработала очередной выпуск газеты, в редакции «светился» верстальщик, который, кстати, был не просто верстальщиком, но ещё и претендовал на роль бойфренда для девушки. Сама она была не то чтобы против, но и инициативы особой не проявляла. Впрочем, их обоих это устраивало, а значит всё было в порядке. Да, всё было в порядке, пока однажды на общую электронную почту Наблюдения не «прилетел», перенаправившись, после на меня — личного агента Валерии, — донос, подписанный, как бы прискорбно ни было, именем этого молодого человека.

***

Фабьен Ла’Моль был, на первый взгляд, самой непримечательной личностью из всех тех, кого мне доводилось встречать когда либо за свои прожитые на этом свете неполные тридцать семь лет. Простой парнишка с незапоминающейся мордашкой, водянистыми подозрительными глазами и молчаливый до одури — порой мне было смешно от того, как Валерия пыталась разговорить его, а он лишь кивал ей в ответ да продолжал слушать. Однако, как выяснилось, слушал он далеко не просто так — став парнем и, как следствие, чуть ли не самым доверенным лицом Вишневской, он вдоволь наслушался ее воистину наполеонских планов и теперь сдал её с потрохами, как последняя скотина. Нет, с точки зрения государственного долга он поступил абсолютно правильно — доложил, как и полагается законопослушному гражданину, об опасности. Вот только с точки зрения совести этот человек опустил себя ниже некуда — на самое дно, если можно так выразиться, — просто взял и предал девушку, которая считала его близким. Предал, подставил и выложил на блюдечке с голубой каёмочкой то, что она смогла доверить только ему — ему одному. — Какая же Вы всё-таки свинья, месье Ла’Моль, — пренебрежительно обратился я к электронной фотографии Фабьена, открытой у меня на компьютере. Я как раз просматривал его личное дело, твердо намереваясь сначала выяснить, что же это за птица-то такая, и уже потом решать, как поступить с его доносом. Ему было двадцать пять лет, и всю свою жизнь он провел в Лиге обслуживания: сначала помогал родителям в небольшом продуктовом магазинчике, а после, познакомившись с Валерией, перебрался в редакцию — верстальщиком. Среднюю школу закончил с отличием. Всегда был прилежным и приторно правильным (таких обычно недолюбливали, и он, верно, не стал исключением из правил — во всяком случае, та часть меня, которая считала, что он поступил с моей подопечной по-скотски, очень сильно на это надеялась). В общем и в целом — стандартный «пай»-мальчик, не заслуживающий ни капли чьего бы то ни было интереса или внимания. И что в таком, как он, нашла Валерия? На самом деле, мне было её слишком жаль, чтобы говорить о том, что она сама во всем виновата и ничего бы не случилось, держи она свой язык за зубами и не лезь, куда не следует (отчасти это было правдой, но мне очень хотелось закрыть на это глаза, что я, собственно, и сделал). Вдохнув поглубже, я собрался с духом и ещё раз перечитал сообщение, отправленное Фабьеном для рассмотрения и последующего судебного дела на Валерию: «Я, лицо государственное и верно государству служащее, заявляю о том, что Вишневская Валерия, на данный момент принадлежащая к Лиге обслуживания, неоднократно распространялась о своем желании проникновения на частную территорию и изъятия частных данных без разрешения на то частных лиц. Информация достоверна и получена от первого лица — вышеуказанной Валерии Вишневской. Подпись: Фабьен Ла’Моль» — Вот же ж как завуалировал всё, гаденыш, — прошипел я, убирая сообщение с глаз долой — уж очень было оно мне противно. Тоже мне «государственное лицо», «служащий», «достоверная информация»!.. Я бы таких, как он, первыми под суд отдавал, за отсутствие совести. Ох, как же я был зол… На самом деле я прекрасно понимал, о чем шла речь в этом чёртово доносе и помнил, что происходило в тот день и о чем именно говорила, доверившись по ошибке Фабьену, Валерия. Надеясь, что никто не станет следить за ней в собственной квартире (будучи не из глупых, девушка допускала, что вне дома за ней могут, мягко говоря, наблюдать со стороны) она стояла у плиты и жарила блинчики. Обычный вечер с субботы на воскресенье, который она решила провести со своим молодым человеком — кажется, ничего особенного, если бы не вопрос который внезапно задал, подойдя ближе к ней, Фабьен: — Лер, милая, — он нарочито вежливо улыбнулся и будто бы невзначай коснулся своей ладонью её плеча, — Помнится, ты говорила, что нам придется задержать следующий выпуск «La vérité». Ты не могла бы объяснить, почему? Лер… Как же меня бесило, когда он называл её так. Лер — звучит нежно и так… интимно, а он своим поганым ртом как от нечего делать порочит её прекрасное, чудное имя. — То, о чем я хочу написать… Я не смогу ничего узнать раньше, чем через неделю, а печататься мы должны уже послезавтра, — Валерия вздохнула, снимая со сковороды очередной блин и поливая его сгущенкой. — И о чем же именно ты хочешь написать в этот раз, детка? Девушка помолчала, словно гадая, стоит ли говорить, но потом всё-таки решилась ответить: — Мне нужно в Архив. Тот, что находится в башне, прямо у Жаклин под носом. Я уверена, там будет что-то, что может быть мне полезно. На лице Фабьена отразилось сначала недоумение, после — осуждение, которое он тут-таки умело скрыл, снова расплывались в своей улыбке. — Глупенкая… Жаклин не сделала тебе ничего плохого. Она не сделала ничего плохого никому из нас. Зачем же ты так усердно пытаешься опровергнуть это? Его голос звучал мягко и даже ласково — и не мудрено, что Валерия даже не заподозрила подвоха. — Не зря она так печется о том, чтобы никто из гражданских не смел осуждать ее политику. Хороший предводитель, которому нечего скрывать от своего народа, опровергнет обвинения, а плохой — сделает всё, чтобы их не слышать. Догадайся, к какому типу из тех, что я только что назвала, относится наша «обожаемая» Жаклин? — Но вход в Монпарнас закрыт для посторонних. Как ты планируешь туда попасть? — Через неделю там будет проходить ежегодная конференция, на которой она и ещё несколько высокопоставленных и доверенных для неё лиц будут обсуждать законодательство и вносить в него необходимые правки. Туда так же допускается и один журналист. В прошлом году пошла Мадлен. В этом пойду я, а после конференции незаметно пробегусь в Архив. — Весьма самонадеянно, — ответил Фабьен уже не стало и радушно. — Ты же… Ты ведь не осуждаешь меня? — девушка с надеждой взгдянула на него, словно маленький ребенок, выпрашивающий у своих родителей сладость. — Я… могу рассчитывать на твою помощь? — Конечно же, Лер. Конечно.

***

Я открыл окно и закурил. Вообще я купил не так уж и часто, но сейчас мне жутко хотелось расслабиться и просто ни о чем не думать. Вдох. Я навремя задержал еле теплый дым у себя во рту — ровно настолько, чтобы в горле запершило, а на языке остался горьковатый привкус дешёвого табака. Выдох. Тонкой струёй выпустил серый пар через губы. Вдох. Что же мне всё-таки делать с тобой, Валерия? Выдох. А с тобой, скотина-Фабьен? Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И ещё несколько раз. Вдох. Выдох. Докуренный косяк больно обжёг мои пальцы, и я выбросил его в мусор. Потом снова вернулся за монитор. Стало немного легче. Дело уже близилось к полуночи, так что о своей подопечной я мог не беспокоиться — она мирно спала, укутавшись в свое одеяло, и видела сны, даже не догадываясь, что происходит за её спиной. Нет, ну не мог я вот так просто взять и отдать её под суд, на растерзание Жаклин. Тем более, в некотором роде я был даже согласен с Валерией. Возможно, даже готов помочь ей — только не так, как Фабьен. «Не так, как Фабьен». — Черт, да я ведь могу спокойно выставить тебя, как соучастника, дружище, — я нервно хохотнул, вспоминая его брошенное на ветер обещание. А ведь и правда: слова агента — не простой гражданский донос, им поверят и проверять не станут — вынесут приговор без всякого там судебного разбирательства. А на тот случай, если кто-то вдруг пожелает доказательств — всего-то: изъять из видео звукозапись и малось подправить голос Валерии, чтобы ничто не указывало на нее. — Наслаждайся последней ночью дома, Фабьен, — усмехнулся я, уже набирая докладную на имя Фабьена Ла’Моля, чтобы завтра отправить её в Лигу правосудия. Я знал, что поступаю правильно. Я верил в это. Я должен был помочь Валерии.