Все реально

Реверс Шан Цинхуа любил смотреть кино. Ставил фоном — американское, британское, испанское, японское, какое угодно, главное, чтобы странное, медленное, затягивающее в тенета неясных образов и смутных смыслов. Отличное было сопровождение для работы над «Путем гордого бессмертного демона». И домашние не отвлекали: в его доме почему-то считалось, что фильм — это уважительная причина, чтобы не беспокоить человека. А то, что он своим трудом зарабатывает на колледж — так, ерунда, и «что, не можешь просто послушать о новом мальчике сестры?» Или еще хуже: «Что о своих мальчиках не расскажешь?» О своем «мальчике» Шан Цинхуа не рассказал бы под страхом смерти. Он придумал его намного раньше, чем написал первую главу «Пути гордого бессмертного демона», раньше, чем вообще узнал о существовании сайтов с веб-новеллами и о простом и приятном способе заработка. Он придумал его в раннем возрасте, в том, когда первые желания приходят смутными, неосознанными образами, и неясно еще — что это? Как это называется? Есть ли вообще слова, которыми можно это описать? С тех пор Шан Цинхуа научился виртуозно обращаться со словами и образами, но этому — тайному, личному — долго не мог дать имени. А потом оно пришло само. Имя, холодное, как ночь в пустыне, звонкое, как ледяные кристаллы, яркое, как сияние синих глаз. Мобэй-цзюнь. Аверс Это нездорово. Но идеально. Но не здорово. Но если оно идеально для конкретного Шан Цинхуа — оно же не может быть нездоровым? Может, ответил сам себе Шан Цинхуа, глядя на оплетающий запястье браслет темных синяков. Но «нездоровое” — не значит “неправильное». Какое счастье, что в мире «Пути гордого бессмертного демона» жили нормальные люди! Ну, как нормальные — просветленные заклинатели, беспомощные в быту и в отношениях, но зато их головы не были забиты вредоносной хренью из Интернета. Хотя Шан Цинхуа порой скучал по роботу-пылесосу, которого приходилось заменять метлой, или по увлажнителю воздуха и кондиционеру в яростную жару, все это были мелочи на фоне того, что люди здесь жили нормальные. Во-первых, они не знали о токсичности, феминизме, абьюзе, неврозе и прочей шелухе. «Топ-100» самых популярных запросов про отношения! Да что они понимают! Сколько раз самого Самолета осуждали за неправильную репрезентацию отношений в его тексте — а ведь жанр «гаремника» сам по себе не подразумевает всеми любимых здоровых взаимодействий! Это история про могущественного самца, к ногам которого падают барышни одна за другой. Шан Цинхуа вздохнул. Такие диванные критики, как Непревзойденный Огурец, чтоб ему печенькой подавиться, были не самой большой проблемой Самолета — наоборот, его разгромные статьи работали на пиар. А вот сжв, норовящие защитить всех ото всех (особенно там, где это совершенно не требовалось), порой досаждали как полчища назойливых мух. В общем, это было в самом деле счастьем — находиться в обществе заклинателей, где никому не было дела до того, что происходит в чужой постели, пока оно каким-то образом не бросало тень на престиж и репутацию ордена. Шан Цинхуа ничего никуда не бросал — их с Мобэем отношения были слишком личными, чтобы он хотел выставлять их напоказ. Ему нравилось, когда Мобэй навещал его за закрытыми дверями. Ему нравилось все, что между ними происходило — хотя иногда это было и больно, и унизительно, и порой хотелось выть под дверью от тоски, когда он долго не приходил, или вцепиться руками и ногами и не отпускать… Зато Мобэй был. И принадлежал только ему, насколько может принадлежать ветер в пустыне или сияющие ледяные звезды. Реверс Больше всего Шан Цинхуа любил фильм «Начало». Из всех странных и запутанных фильмов этот казался ему самым запутанным и странным. Мир снов, в который герои проваливаются все глубже, завораживал его, как и преломление пространства, опрокидывающиеся города и переворачивающиеся коридоры. Но самой яркой вспышкой для него был финал — вращающийся волчок, и дети, не поворачивающие лиц к герою, и черный экран, не дающий узнать, реальность это или сон. Шан Цинхуа читал много статей, переводил с английского через переводчик, пытаясь понять — неужели в самом деле Кобб вернулся в реальный мир и это его настоящие дети, или же это еще одна часть сна, пространство, придуманное им самим, где он постепенно сойдет с ума? Шан Цинхуа под впечатление от фильма едва не завел себе собственный волчок — да просто не попалось под руку такого предмета, который бы связывал его с реальностью. Не будешь же заставлять вращаться монитор компьютера? Почти вся его жизнь протекала в Интернете, и очень скоро тревога о том, что реально, а что нет, перестала иметь значение. Пока он не открыл глаза в теле главы пика Аньдин в своем собственном придуманном мире. Аверс Приступы паники, холодной, как первый снег, накатывали без предупреждения. Все вокруг начинало казаться зыбким и нереальным. Как, в самом деле, это все могло случиться с ним? Разве могут быть реальными развевающиеся без всякого ветра шелестящие шелка одежд, длинные волосы, сверкающие драгоценные камни в старинных заколках? Разве могут быть реальны демоны, чьей силы хватит, чтобы уничтожить людское поселение, или заклинатели, летающие на мечах на многие километры? Разве существуют в реальном мире Пещеры Единства Душ, Бездонная Бездна или Цветочный дворец? Там, в родном мире, родители всегда твердили Самолету, чтобы он прекратил витать в облаках, чтобы поменьше фантазировал и учился крепче стоять на земле. Они говорили ему, что надо получить образование и найти работу, что стоит поехать за границу и выучиться на переводчика, например, в России, и начать уже зарабатывать реальные деньги. Реальные, реальные, реальные… Как вообще понять, что реально? Шан Цинхуа проснулся головой на плече Мобэя, которого сам придумал, вымечтал под себя: именно такие плечи, и именно такая шея, и именно такого обхвата талия, и такой нрав, такое неистовство и такой напор. Вопреки многим своим сетевым знакомым, Шан Цинхуа не сомневался, что этот человек, который нравится ему в книге, понравился бы ему и в жизни. Нравился. Еще как. Но он же реален? И сам Шан Цинхуа — у него же все в порядке с головой, если он придумал себе парня, а потом начал с ним встречаться? Да еще и научился говорить с этим парнем словами через рот о проблемах, которые неизбежно возникают в каждой паре, вместо того, чтобы скандалить и все портить? (Чертов Интернет! Здоровые отношения и к нему в голову залезли!) Как бы то ни было, здоровое или нездоровое, а оно работало, и Мобэй спал рядом, закинув руку за голову, такой красивый и настоящий, что Шан Цинхуа почувствовал, как горло сдавливают рыдания — а если это в самом деле просто сон? Реверс Иногда Шан Цинхуа возвращался к мыслям о волчке — каждый раз, когда утро выплевывало его в оскаленную пасть реального мира в двадцать первом веке из очередного акварельного сна о высоких горах и кристально чистых озерах. В этих снах неизбежно был покой, яркие цветы, роса на траве и мужчина его мечты. И пусть читателям нужен был секс, и еще драки, и Ло Бинхэ, одолевающий врагов и укладывающий девиц в постель, Шан Цинхуа все равно находил возможность строчкой-другой подчеркнуть красоту придуманного им мира, его первозданность, нежность и чистоту. И про Мобэя тоже находил время написать, про одинокого, прекрасного, гордого Мобэй-цзюня, которому Самолет так и не смог заставить себя подобрать пару. Только твердил про себя — «ты мой или ничей». А потом снова начиналась реальность, в которой нечем было дышать из-за испорченного воздуха, в котором голозадые младенцы гадили прямо на проезжей части, а престарелые горожане выбирались вечером на странные танцы, и все это злило и отвращало с каждым днем, и Шан Цинхуа все больше времени уделял роману и все сильнее мечтал о волчке. Вдруг удалось бы раскрутить его здесь, в этом мире, и убедиться, что именно он не настоящий? Аверс Шан Цинхуа чувствовал, что сходит с ума. Его волновали две вещи — реален ли этот мир? И нормально ли встречаться с парнем, которого придумал? Второе проистекало из первого. Если мир реален, можно выдохнуть и отдаться удовольствию (и Мобэю. Раза три подряд). Если нет, если это только сон… Тогда все однажды закончится. Шан Цинхуа едва не разревелся в голос от жалости к себе, представив, что может в какой-то момент просто проснуться в своей неудобной кровати в тесной клетушке многоэтажного дома. И что Система, и весь этот мир, и Мобэй окажутся просто сном, слишком реалистичным, слишком хорошим, а он все это время пролежал в коме или вообще — просто уснул… Ему нужен волчок! Как у Кобба. Чтобы точно знать, что все это — настоящее. На голову ему легла широкая ладонь. — Что с тобой? — прозвучал низкий, хриплый ото сна голос Мобэя. Шан Цинхуа все-таки разревелся. Ткнулся лицом в плечо (как под себя вылепленное, да что значит «как») и все-все рассказал — и про фильмы, и про «Начало», и про волчок, и про реальность, и про жесткую неудобную кровать, только про Систему не сболтнул — и то только потому, что перед глазами яркой вспышкой высветилось предупреждение, сопровождаемое воем сирены. — Сдается мне, тебе приснилась какая-то чушь, — внимательно выслушав его, сказал Мобэй. — Однако то, что это бессвязная чушь, не делает ее меньшим кошмаром, если она так тебя расстроила. Иди-ка сюда. Шан Цинхуа послушно упал в поставленные руки. Мобэй-цзюнь ненавидел, когда кто-то обижал то, что принадлежало ему. Особенно когда он был бессилен одержать верх. Это Шан Цинхуа было известно. Одного он предвидеть не мог — что на следующий день Мобэй-цзюнь принесет ему старый, выточенный из дерева гасинг с веревочной плеткой и, улыбаясь, вложит в подставленную ладонь. Реверс Пока Мобэй рядом, все реально.