Сады из разбитых камней

Я наблюдаю, как сердце твое Рвется сияющей кровью Через сады из разбитых камней И города на горизонте Кружатся в огненном хороводе И не прощаясь в самый последний раз – Возвращайся ко мне Я люблю тебя – Значит с тобой ничего не случится Немного Нервно - С тобой ничего не случится

— Сяо Цзю… — Да не трогай ты меня! — Хочешь пить? Хочет. В горле пересохло, плошка с водой стоит отвратительно далеко — на низком прикроватном столике, до которого тянуться и тянуться, а рука едва отрывается от покрывала. Юэ Ци хлопочет рядом, как кудахчущая наседка. И воды принесет, и ладонью под голову подхватит, и поможет напиться, и все это с таким скорбным выражением лица… — Да не умираю я!!! Юэ Ци шарахается в сторону, роняет чашку и неловко ловит в полете, ставит на стол, нелепый в своей заботе и рвении. Шэнь Цинцю откидывается на подушки и хрипло смеется — над виноватой, сгорбленной спиной, над сложенными на коленях руками, над идиотичностью всей это ситуации. В голову лезет еще одна глупая мысль — весь этот шелк, вся эта парча и золотое шитье вокруг колен и локтей Юэ Ци стоят намного дороже, чем сам братец Ци. Шэнь Цинцю встречается глазами с Юэ Ци — главой хребта Цанцюн Юэ Цинъюанем, конечно — и ухмыляется. Мысли-то сходятся. В глазах Юэ Ци он читает все то же самое — не стою, недостоин, не ценен… Смотреть противно, как будто не найдется на пике Цинцзин пары других обсидианов, на которые любоваться приятнее. Обсидианы Юэ Ци прячутся под длинными ресницами, он неловко одергивает белый шелк и черную парчу и поднимается с кровати. — Позвать брата Му? — Чтобы и он тебе сказал, что я не умираю? — ядовито спрашивает Шэнь Цинцю. — Или чтобы на тот свет меня отправил своими отварами? — Брат Му вовсе не… — Да ты сам хоть раз эту гадость пил? — едва не воет Шэнь Цинцю. — Это же дрянь полнейшая! Вот кто на самом деле хочет меня убить! А не эта сумасшедшая женщина. И весь этот сумасшедший мир! — Молодец, сяо Цзю, нашел виноватого, сразу легче стало? — прохладная ладонь Юэ Ци ложится на раскаленный лоб. Правда становится легче. *** Сумасшедшая женщина — это Цю Хайтан. Она объявилась недавно, чтобы обвинить Шэнь Цинцю во всяких ужасных вещах, да так, что публично довела до искажения ци. Могла бы до ареста и Водной Тюрьмы, но уже слишком красноречивы были гневные речи Юэ Цинъюаня, вовремя примчавшегося на шум. Обвинения, предъявленные главе второго по старшинству пика Цинцзин, требовали подтверждений. Доказательств. А не только голословных заявлений от девчонки, которая выглядела так, словно кто-то ее научил. Юэ Цинъюань, конечно, видел, как Шэнь Цинцю, одержимый яростью при виде призраков прошлого, рвался подтвердить ее слова — только не позволил ему этого. Достаточно и того, что вокруг смерти Лю Цингэ слишком много ходило домыслов и слухов касательно участия в этом Шэнь Цинцю. Не хватало еще добавить к ним необдуманных признаний. Тем более, что Шэнь Цинцю выглядел откровенно плохо. Глядя на бледное, покрытое испариной лицо, Юэ Цинъюань снова вспоминает про Лю Цинге — и то, как он выглядел, когда его тело извлекли из пещеры Единства Душ. — Сяо Цзю, — просяще шепчет он, на мгновение прижимая ладонь к щеке Шэнь Цинцю. В ответ получает яростный, гневный взгляд. Юэ Цинъюань разыскивает глазами Му Цинфана и подзывает ближе. На шиди Му всегда можно положиться — своих пациентов он опекает тщательно, с полной отдачей, не позволяя никому проникнуть в покои больного, а самому больному — покинуть их раньше времени. Женщиной по имени Цю Хайтан занимается Ци Цинци. Юэ Цинъюань вздыхает с облегчением, заметив это — в способность шимэй Ци сглаживать даже самые острые углы и налаживать отношения он верит больше, чем во что бы то ни было. Самому Юэ Цинъюаню в это время стоит находиться в другом месте — рядом с сяо Цзю. *** Му Цинфан не задает вопросов, не выясняет подробностей, не читает нотаций — просто делает свою работу. Заваривает в пиале лекарственный настой, восстанавливает ток крови, выравнивает меридианы, утишает боль и тревогу, сопровождающую Шэнь Цинцю весь этот долгий вечер. Убедившись, что пациент все-таки засыпает, собирается уходить, но напоследок наполняет еще одну чашу мягким успокаивающим отваром и оставляет на прикроватном столике. Глава Юэ никогда не признает собственной слабости перед лицом чужой — особенно если дело так или иначе касается Шэнь Цинцю. Му Цинфан лекарь и исследователь, травник и целитель, он не может не замечать очевидного там, где другие спокойно закроют глаза — правда отпечатывается на обороте век. Он привык выискивать в траве единственный стебель редкой травы бинцзяо, привык находить на дне быстротечной реки идеально гладкие камни, подходящие для лечебного массажа, привык улавливать малейшее колебание в ровном движении крови по венам… При всем желании он не может избежать колебаний горячего воздуха, неизменно вскипающегося рядом с главой Юэ и Шэнь Цинцю, не может не видеть долгих взглядов и закушенных губ, и тоски в глазах своих частых пациентов не видеть тоже не может. Все его милосердие — продолжать делать вид, что слеп. Юэ Цинъюаню Му Цинфан помогает с искореженными его собственным мечом меридианами. Шэнь Цинцю — со слабыми, переломанными потоками. В глубине души он завидует им обоим — пройти через столько испытаний с прямой спиной, собрать всю силу, которая только есть, в кулак, стать теми, кем они оба являются теперь — это стоит и зависти, и восхищения. Но если бы только Му Цинфан мог забрать тоску из глаз главы Юэ — он бы сделал это. В этом есть то бессилие, неподвластное врачу, из-за которого он оставляет настой у кровати и уходит быстро, торопливо, чтобы не столкнуться в дверях с посетителем. Шэнь Цинцю и Юэ Цинъюаню надо остаться наедине. *** Шэнь Цинцю шумно выдыхает. Первый приступ дурноты ушел, но он знает, что за ним последует второй, а затем и третий. Его лихорадит, холодная испарина выступает на висках, и он стирает ее ладонью. Ночной халат насквозь пропитался потом, и Шэнь Цинцю опускает ноги на пол, намереваясь все-таки встать и переодеться. Или снять все, избавиться от облепившей тело одежды, а в идеале дойти до источника и рухнуть всем телом в холодную воду, да хоть бы там и потонуть, только не в липкой жаре. С трудом опирается о кровать, встает и замирает на месте, увидев спящего в кресле Юэ Цинъюаня. Досада захлестывает с головой. Решил теперь, что ему все можно? Первое желание — разбудить Юэ Ци, вытряхнуть из кресла за плечо и выгнать взашей, но почему-то сдерживается, не делает этого. Юэ Ци спит сидя, встрепанный и неприбранный, его таким никому видеть не позволено — неприлично главе Ордена в таком виде хоть где-то быть. Кому какое дело, проносится в голове, как будто в этой хижине бывают посторонние. И тут же ловит мысль за хвост, потому что Юэ Ци, конечно, самый что ни на есть посторонний, и выгонять его надо взашей. — Сяо Цзю?.. — Юэ Ци просыпается — не иначе, как от пристального взгляда и непрерывного сопения, смотрит сонно и растерянно в первый миг, но потом распахивает глаза, подскакивает из кресла, поддерживает под руку. — Сяо Цзю, ты в порядке? — Пить хочу, — ворчливо отвечает Шэнь Цинцю. — Только не дрянь от шиди Му. И не ругается больше, позволяя вывести себя на улицу. Только там вдыхает полной грудью — ночная прохлада пробирается в легкие, холодит кожу. Шэнь Цинцю замирает, наслаждаясь свежестью — в его спальне в бамбуковой хижине сейчас только ужасающая духота. Юэ Ци усаживает его на подушки, оставленные у порога, чуть сырые от утренней росы, и куда-то девается. Шэнь Цинцю смотрит сквозь ресницы на розовеющее небо и слушает, как шелестят по бамбуковому полу шелк и парча дорогих одежд Юэ Ци. — Сяо Цзю? — Юэ Ци опускается рядом с ним на колени, протягивает пиалу с чистой водой, набрасывает на плечи тонкое одеяло. Шэнь Цинцю жадно пьет и так же жадно дышит. — Шисюн, — сквозь зубы произносит он, отставляя пустую чашку. — Насчет Цю Хайтан… Это все правда. Юэ Ци смотрит ему в глаза и мягко, ласково улыбается — у Шэнь Цинцю глаза болят смотреть на эту улыбку, столько в ней одновременно вины, заботы и всепрощения, и всего этого он совершенно не хочет видеть. — Это не имеет значения, — произносит он. — Уже не имеет. Не стоит говорить о бедах сейчас, когда тебе надо проводить время в покое и медитации, восстанавливая потерянные силы. Слова Юэ Ци доносятся до него как сквозь пелену тумана. “Уже не имеет”? Как это может перестать иметь значение? Как важность чего бы то ни было, важность правды, важность лжи, как все это может перестать иметь значения, быть стертым широкой ладонью времени, погребенным под рутинной суетой заклинательского мира, похороненным в тишине бамбуковой рощи… Юэ Ци молча берет его руку в свои и принимается разминать, нажимает на центр ладони, и в сердце Шэнь Цинцю распускается первый цветок в середине высушенного долгой засухой сада. *** Юэ Цинъюань смотрит, как ворчит сяо Цзю, возвращаясь, наконец, в кровать, как щелкает веером, раздраженно гоняя встрепанных сонных учеников, как сбрасывает, точно ящерица опостылевшую шкуру, ночные одежды, чтобы переодеться в свежее — и только тогда отворачивается. Сяо Цзю не разрешал смотреть, поэтому Юэ Цинъюань изучает свиток на стене: бамбуковая роща и несколько строк стихов, только строк не разобрать и смысл ускользает. Сяо Цзю забирается наконец в кровать, натягивает одеяло до подбородка, веер привычно оставляет рядом с подушкой и закрывает глаза, всем своим видом демонстрируя, что намерен спать и набираться сил, а все остальные могут идти куда хотят. Все остальные — это Юэ Цинъюань, потому что ученики исчезли по первому взмаху веера. Юэ Цинъюань сомневается, что веер сейчас способен его прогнать, но на всякий случай ведет себя очень тихо: гасит фонарь и возвращается в кресло. Оставлять сяо Цзю до прихода Му Цинфана он не решается. Да и драгоценная возможность побыть рядом, разделить одну тишину, выпадает не часто. В прошлый раз, когда они делили одну спальню, все их общение сводилось к жасминовому чаю и совместному отпору демону из озера. Сейчас сяо Цзю слишком слаб и для ругани, и для чая, и Юэ Цинъюань пользуется моментом просто быть рядом. Его клонит в сон, и на границе между явью и сновидением сознание прорезает мысль, от которой он вздрагивает, точно его окунули в чан с холодной водой. Каким стал бы мир без сяо Цзю? В памяти вновь всплывает белое до синевы, совершенно мертвое, прекрасное лицо Лю Цингэ — которому не помогла ни красота, ни воинская сила. И такое же белое лицо сяо Цзю жалкие часы назад. Юэ Цинъюаню единственному, пожалуй, на всех Двенадцати пиках известно, насколько хрупок на самом деле гордый, несгибаемый Шэнь Цинцю. Как легко нанести ему вред или обиду, оставить несмываемое клеймо. В детстве у сяо Цзю подолгу не сходили синяки и ссадины, в то время как сам Юэ Ци уже на следующий день мог выглядеть так, словно ничего не случилось. Уже тогда Юэ Ци хотел снять с себя кожу и отдать ее сяо Цзю — если бы только это могло как-то облегчить тому существование. Сейчас Юэ Цинъюань с радостью отдал бы и всю свою жизнь, да только сяо Цзю не возьмет. Юэ Цинъюань не выдерживает, поднимается из кресла, делает ровно десять шагов до кровати и опускается на серебристое покрывало. Сяо Цзю в самом деле крепко спит, лицо белеет в предрассветном сумраке, до утра осталось всего ничего — и этот спокойный сон вселяет надежду, что в самом деле удалось избежать беды. Юэ Цинъюань смотрит на него спящего, не решаясь прикоснуться и потревожить, и думает, что сяо Цзю мог умереть накануне, поглощенный искажением ци. Или быть арестованным по страшным надуманным обвинениями и оказаться в Водной тюрьме — и кто знает, что потребовалось бы, чтобы его спасти. Тревожные мысли не отпускают. Юэ Цинъюань впервые думает, что сяо Цзю однажды в самом деле может умереть. Что сяо Цзю мог умереть задолго до их новой встречи, там, в доме Цю, или на дороге вместе со своим горе-учителем, или от несчастливой случайности… Пока Юэ Цинъюань собирал плоды своей гордыни и не мог идти с ним по этой сложной извилистой дороге плечом к плечу. Сяо Цзю может не быть в этом мире — и зачем тогда существовать Юэ Ци? Юэ Цинъюань склоняется над кроватью, слушая сердцебиение, любуясь фарфоровой красотой точеного лица. Его губы легко прижимаются к губам сяо Цзю, на миг разделяя дыхание. Сяо Цзю не просыпается — или не подает вида — и в сердце Юэ Цинъюаня теснятся облегчение и грусть. Он проводит рукой по щеке сяо Цзю и все-таки покидает спальню, суетливо, спешно, сам не находя причины своему побегу. На пороге он встречается с Му Цинфаном и кивает ему с улыбкой, получая такую же вымученную улыбку в ответ. Рассвет мягко касается бамбуковой рощи. *** Му Цинфан сосредоточенно перемешивает в чашке лекарство, так же сосредоточенно заставляешь Шэнь Цинцю выпить его — до конца, до капли, преодолевая искушение немедленно вернуть все обратно. Му Цинфану лучше других известно, каким горьким и ужасным на вкус может быть лекарство — и каким действенным. Му Цинфан собирается совершить почти что невозможное и сохранить Шэнь Цинцю рассудок, здоровье и духовную силу — только ради того, чтобы больше не видеть пустого растерянного выражения на лице главы Ордена. Раз Юэ Цинъюаню так важно благополучие Шэнь Цинцю — Шэнь Цинцю будет счастливо жить, как и прежде, неблагодарно презирая все, что делают для него. Иногда ему кажется, что он зря тратит время на Шэнь Цинцю — и что лучше бы он провел его с большей пользой, утишая беспокойство главы Юэ. За долгие годы работы бок о бок Му Цинфан узнал, что чем тяжелее на душе у главы Юэ, тем больше дел он найдет себе за короткий срок и погрузится в них с головой. Его ночные визиты на Тихий пик тоже не остались незамеченными — Юэ Цинъюань досиживал порой до рассвета, а Му Цинфан приходил проведать Шэнь Цинцю с первыми лучами солнца. Днем же Юэ Цинъюань поглощен хлопотами и заботами Двенадцати пиков, собраниями, встречами, разговорами… Но ночью неизменно вновь возвращается к бамбуковой роще. И — пока Шэнь Цинцю не вернулся к делам — взваливает на себя добровольно еще и рутину пика Цинцзин. Однажды Му Цинфан не выдерживает. — Шисюн… — они снова встречаются в дверях, и на этот раз Му Цинфан не сторонится, давая главе Юэ дорогу, а удерживает его, положив ладонь на предплечье. Неслыханная наглость. Юэ Цинъюань только опускает глаза и медленно убирает руку, но не уходит — остается стоять совсем близко, так что Му Цинфан легко может разглядеть темные тени вокруг глаз, нездоровую бледность кожи и воспаленные долгой бессонницей веки. — Шиди? — коротко отвечает Юэ Цинъюань, и в голосе его плещется едва уловимая, но глубокая тревога — точно рыба на глубине спокойных с виду вод. Юэ Цинъюань боится услышать плохие новости о Шэнь Цинцю — и не готов к разговору о себе. Но Му Цинфан, привыкший молчать столько, сколько понадобится, раз решив говорить, не намерен отступать. — Удели мне несколько минут, шисюн, — во взгляде Му Цинфана тревога, которую он не считает нужным скрывать. В рабочем кабинете Шэнь Цинцю тихо и темно. Сонный Мин Фань приносит чайный столик, быстро расставляет перед гостями глубокие чашки светло-зеленого нефрита и опускает чайник на жаровню, после чего тихо исчезает за дверью по короткому жесту главы Юэ. — Шисюн разрешит? — спрашивает Му Цинфан больше приличия ради — пальцы его уже распутывают узелки на шелковом мешочке. Крепко скрученные листья северного чая — с горьким запахом, но сладкого на вкус — он бережет для особых случаев, но всегда хранит при себе на шелковом шнуре. Этот чай приносит покой израненной душе и способствует заживлению душевных ран. Му Цинфан не строит иллюзий относительно волшебных способностей чая, он просто надеется, что Юэ Цинъюань попробует сегодня уснуть. Но Юэ Цинъюань едва пробует чай на вкус — тоже, несомненно, из вежливости — и ставит чашку перед собой на стол, позволяя себе согреть пальцы о теплые бока. — Шиди? — в его голосе тревога. Му Цинфан хочет забрать эту тревогу из голоса, из сердца, да только не знает как — такие чудеса под силу лекарям только в сказках. — Шисюн, ты не в порядке, — прямо начинает он, глядя в глаза. — Тем, что ты издеваешься над собой, ты ничем не сможешь помочь шиди Шэню. В глазах главы Юэ появляется странное выражение — словно волна скрытой боли поднимается от слов “ничем не сможешь помочь” — Му Цинфан видит это так явно, словно глава Юэ произносит это вслух. — Шисюн Шэнь идет на поправку и скоро вернется к делам, — говорит Му Цинфан. Ему хочется смочить горло, но Юэ Цинъюань не прикасается к своей чашке, и ему кажется неправильным пить одному. — Глава Юэ должен позаботиться о себе. Разве на Первом пике недостаточно молодых, талантливых учеников, которые могли бы снять с плеч главы Ордена лишние хлопоты? — Шиди Му, — голос главы Юэ, тихий и звучный, странно слышать в такой тишине — Му Цинфан привык внимать ему среди шума собраний или в разгаре битвы. — Шиди Му, благодарю за заботу — она бесценна. Но не бывает “лишних” хлопот — особенно если дело касается благополучия Двенадцати пиков. — Шисюн… — Му Цинфан говорит тихо, так, чтобы слова предназначались только ушам Юэ Цинъюаня. — Для благополучия Ордена важно, чтобы его глава был в душевном и физическом равновесии. Ты же изматываешь себя. Думаешь, что со стороны не видно — но только для того, кто не умеет смотреть. — Шиди Му не может пожаловаться на зрение, — виновато вздыхает Юэ Цинъюань. — Но поделать здесь в самом деле ничего нельзя. — Шисюн неправ. Заботиться о своем самочувствии, не пренебрегать медитациями и здоровым сном, уделять время себе и своим нуждам — все это не уменьшит значимости дел главы. Просто жестоко обходиться с собой так, как обходишься ты. Юэ Цинъюань вздыхает и растерянно улыбается — словно не находит, что можно ответить на слишком прямые слова. Му Цинфан знает, что переступает черту, всегда незримо отделяющую главу Юэ от прочих людей — кроме разве что Шэнь Цинцю, но сейчас это не имеет значения. В рассветной дымке лицо Юэ Цинъюаня кажется особенно бледным и изможденным. Повинуясь незнакомому порыву, Му Цинфан тянется вперед и обнимает Юэ Цинъюаня за плечи, чувствуя под слоями парчи и дорогого шелка силу рук и неритмичный ток крови. Ему известно, что творится внутри потоков Юэ Цинъюаня, что не восстановившаяся до конца от искажения сеть меридианов больше напоминает систему путанных горных водопадов, но раньше он никогда не ощущал этого так явно. Юэ Цинъюань не отстраняется, только глаза едва заметно расширяются, и с губ падает короткий удивленный выдох. Му Цинфан сжимает руки, скользит ладонью по вышивке на спине, прижимается грудью к груди и несколько долгих мгновений позволяет себе насладиться близостью — и тишиной. А после коротким прикосновением пальцев к точкам на шее погружает Юэ Цинъюаня в глубокий целительный сон. *** Шэнь Цинцю хочется перевернуть глубокую фарфоровую пиалу с узором из плывущих карпов кои и надеть ее вместе со всем содержимым прямо на голову Му Цинфана. Или размахнуться и разбить о стену, в мелкие осколки, в крошево — чтобы никакие умельцы не собрали обратно. Или взять осколок и пустить Му Цинфану кровь, за то, что снова и снова заставляет цедить по глотку невозможно горькую дрянь, не вызывающую ничего, кроме приступов тошноты. Му Цинфан забирает чашку и отставляет ее на стол, нажимает на плечи, заставляя лечь обратно. — Тебе надо больше отдыхать, шисюн, — твердит он своим бесцветным лекарским голосом, и Шэнь Цинцю испытывает желание укусить его за руку. Или ударить. Сбить спесь. Легко быть здоровым и издеваться над больным. — Сколько мне еще так валяться? — Шэнь Цинцю выплевывает слово за словом сквозь зубы — говорить после этих настоев больно и тяжело. — Пока не выздоровеешь достаточно, — качает головой Му Цинфан и кладет пальцы ему на запястье — слушает меридианы. — И когда будет достаточно? — ворчит Шэнь Цинцю, с трудом сдерживая нарастающее желание вырвать руку из чужих пальцев. Лекарь, не лекарь… Какая разница, если прикосновения неприятным сами по себе? Шэнь Цинцю не хочет, чтобы хоть кто-то прикасался к нему. Кроме Юэ Ци. Юэ Ци пока можно — но только пока, пока Шэнь Цинцю слишком слаб, чтобы дать ему подобающий отпор. Он водит затуманенным взглядом по комнате, надеясь найти Юэ Цинъюаня и одновременно не желая этого. Но комната пуста — не иначе как глава Ордена давно вернулся к своим заботам и делам. Солнце давно взошло и яркие лучи проникают даже через плотные занавеси, закрывающие окна. — Теперь тебе надо спать, шисюн, — говорит Му Цинфан, отходя к своим бесчисленным мешочкам, иглам, травам и прочим орудиям пыток. Шэнь Цинцю со вздохом протягивает руку, подставляя под иглы — спорить с Му Цинфаном и объяснять, что он вполне способен заснуть самостоятельно, у него нет ни желания, ни сил. Он погружается в сон, тяжелый и плотный — словно туго набитая шелковая подушка ложится ему на лицо. Сквозь прикрытые веки пытается пробиться солнце. Просыпается он только под вечер — от тишины. В бамбуковой хижине никого нет, ни учеников, ни гостей, и это чувствуется так остро, что Шэнь Цинцю только сейчас понимает, как людно было в хижине все эти дни. Он садится на кровати, чувствуя себя в самом деле здоровым — по крайней мере, больше не умирающим, не пытающимся сорваться в черную пропасть искажения, сойти с ума, что угодно сделать — так себе вышла попытка побега, если задуматься. У Лю Цингэ получилось лучше. Шэнь Цинцю усмехается: Лю Цингэ и в этом его превзошел. Он чувствует себя лучше — это упрямый факт, мешающий дальше отлеживаться в постели. Кому-то, кто лежебока из богатенькой семьи, возможно, было бы и по нраву так долго лежать в постели, будучи оторванным от всех важных дел. Но Шэнь Цинцю вырос на улице, где минута слабости могла стоить будущего, и не привык, что у его недуга может быть столько свидетелей. Наоборот — жизнь приучила его переносить стойко любую боль, стиснув зубы, не позволяя себе упасть. Этому он научился, будучи рабом, крепко выучил урок в проклятом доме Цю, и убедился в том, что это единственно правильный способ выживать, оказавшись учеником пика Цинцзин. Самым слабым и неспособным учеником. Это не помешало ему стать главой пика. Это не помешало достичь того места, которое он заслуживал — в самом деле заслуживал. Но застарелый страх быть свергнутым кем-то более успешным, талантливым, молодым снова зашевелился внутри. Сколько он пропустил? Сколько бездарно упущено в то время, что он без дела валялся в кровати? Шэнь Цинцю доходит до письменного стола и тяжело опускается в массивное деревянное кресло. Десяток шагов до соседней комнаты дается ему с трудом. И здесь уже кто-то покопался… Бумаги и свитки лежат не так, как он их оставил, и любимая кисть забыта на подставке, а не подвешена за кисточку на хвосте, и тушечница наполовину заполнена чернилами… В глубине души поднимается злость — просто за то, что кто-то заглядывал в его бумаги, копался в его столе и трогал его вещи. Но злость куда-то девается разом, стоит понять, что все это время это был Юэ Ци. Глупый Ци-гэ, ночами дежуривший возле его кровати, спящий урывками — где он еще находил время, чтобы делать за Шэнь Цинцю бумажную рутину? Шэнь Цинцю морщится, прогоняя непрошенное тепло — за такое вмешательство Юэ Ци следует отругать, а не благодарить. Но не делает ничего — просто достает первый свиток из аккуратно сложенной кучки, окунает кисть в тушь и начинает писать, пока усталость вновь не сковывает его веки тяжелым свинцом. *** Юэ Цинъюань просыпается в собственной спальне и некоторое время не может понять, где он — так отвык за это время ночевать у себя, проводя ночи в бамбуковой хижине сяо Цзю. Как он здесь оказался, он слабо помнит — кажется, они пили с чай с шиди Му и говорили о перспективах выздоровления сяо Цзю, а дальше… Видимо, усталость все-таки взяла свое — как бы он ни старался держаться, бессонные ночи и нагруженные делами двух пиков сразу и целого Ордена дни дали о себе знать. Юэ Цинъюань пытается встать с кровати, и в первое мгновение ему кажется, что он просто не может двигаться. Ощущение тает через несколько минут, но оцепенение успевает напугать — Юэ Цинъюань ловит мимолетную мысль, что с его стороны было бы невежливо вымотаться до такой степени, чтобы надолго приковать себя к кровати. Он все-таки встает, накидывает домашнее ханьфу и привычно собирается — умывается холодным рисовым отваром, который ученики каждую ночь оставляют рядом с кувшином чистой воды, заплетает волосы в полагающуюся прическу, и только начав одеваться, замечает на столе записку. Записку, конечно, оставил накануне шиди Му — вместе с мешочком восстанавливающего чая. Несколько ровных строк — о дозировке чая и пожелание скорейшего выздоровления. Юэ Цинъюань мягко улыбается, складывает записку и прячет ее среди книг. Он не знает, как принято отвечать на подобные жесты — никто и никогда не заботился о нем. Думает так — и тут же обрывает себя строго: с чего он вообще решил, что это забота, когда шиди Му — лекарь, и всегда в первую очередь остается целителем. Шиди Му не может пройти мимо того, кому нужна помощь, а за самим Юэ Цинъюанем он присматривает уже столько лет, что можно было бы перестать удивляться — просто шиди Му знает. что нужно главе Ордена порой лучше, чем он сам. Юэ Цинъюань одевается и выходит из спальни. Ученики почтительно приветствуют его — сначала как главу пика Цандюн, потом — как главу Ордена. Юэ Цинъюаню уже не надо лихорадочно вспоминать бесконечные списки правил и дел и придумывать в спешке, чем занять адептов — для каждого находится дело, каждый вовлечен в работу Первого пика. Юэ Цинъюань пришел к этому не сразу — но время показало, что решение было единственно верным. Ученики зарабатывали себе репутацию, развивали способности к управлению другими людьми, учились работе с бумагами, посвящали много времени медитации и самопознанию, а у самого Юэ Цинъюаня оставалось время, чтобы присматривать за сяо Цзю. Юэ Цинъюань усмехается и в очередной раз думает, что если бы не сяо Цзю, он бы не стал, наверное, в самом деле главой Ордена. С ним вместе училось достаточно достойных учеников — но старшим наставник почему-то выбрал именно его. Выделял всегда — с самого первого дня его появления на пике Цюндин. И даже опрометчивое желание поскорее добыть достаточно силы, чтобы вернуться за сяо Цзю, не заставило наставника разочароваться в своем выборе. Юэ Цинъюань хмурится — осколки прошлого вонзаются в его мысли, как лезвия острых мечей. Вспоминать о прошлом тягостно и муторно — или просто сказывается усталость. Юэ Цинъюань знает только один способ сражаться с этим тягостным чувством — заняться делами. День пролетает для него быстро — точно ласточка махнула крылом и исчезла в лучах солнца. Юэ Цинъюань отвлекается от бумаг, улыбаясь тому, что выдался на редкость тихий день, и удивленно отмечает появившиеся рядом с рабочим столом подносы с едой и чаем. На пике Цандюн принято соблюдать воздержание в пище, потому под крышками исходит горячим паром всего лишь порция риса и немного овощей — Юэ Цинъюань избегает мяса, как и все прочие адепты Ордена. Потребление мяса в пищу не способствует чистоте храма тела — так принято было считать, и он следовал этим принципам, как подобает сначала старшему ученику, а потом главе Ордена. Потому что проще было держать обет, чем объяснять, что голодный уличный раб радуется любой еде. Со временем привык — и снова научился радоваться любой еде, потому что на еду подчас не остается времени, вот как, например, сейчас. Юэ Цинъюань ест быстро, доедая все до крошки — еще одна привычка долго голодавшего человека. Чай пьет тоже быстро, не размениваясь на положенные церемонии — это все внешнее, наносное, для тех, кому надо оказать учтивость, перед кем проявить вежливость, расставить по местам сложные нюансы отношений. Наедине с собой Юэ Цинъюань пьет чай, не различая не то что сорта — даже вкусы. Всего лишь запивает еду. Он не решается никому признаться, что любит простую воду больше самых дорогих сортов. Под вечер он встает из-за стола, оправляет рукава и с досадой видит на одном из них едва заметное пятнышко туши. Вроде бы ерунда, но внешний облик главы Ордена даже во внеурочное время не допускает подобной неряшливости. Юэ Цинюань снимает ханьфу и вызывает адепта, чтобы разобрался со стиркой. Каждый раз он чувствует стыд и неловкость, заставляя младших учеников стирать за собой одежду и мыть посуду, но снова и снова напоминает себе, что правила устанавливали другие. И статус главы Ордена заставляет в том числе избегать работы, которая в другое время и в другом месте не тяготила бы — наоборот, оказалась бы в радость. Услышав вежливый стук в дверь, Юэ Цинюань подхватывает испачканные ханьфу и идет навстречу, на ходу разрешая ученикам войти, но вместо молодых адептов видит на пороге Му Цинфана. От удивления едва не сталкивается с ним лбами — меньше всего ожидал увидеть здесь шиди Му. Следом приходит неловкость — нехорошо представать перед гостями, пусть даже и незваными, в домашнем затрапезном виде, да еще и без верхней одежды. А следом за неловкостью захлестывает сердце тревога — если шиди Му здесь… Неужели что-то случилось с сяо Цзю? Тревога смывает и недоумение, и неловкость — остается только страх. — Что-то с шиди Шэнем? — быстро спрашивает Юэ Цинъюань, и расслабляется только после того, как Му Цинфан с улыбкой качает головой: — Шисюн в добром здравии. Я только что навещал его, и зашел проведать тебя. Прошлой ночью… — Немного устал, — смущенно торопится сказать Юэ Цинъюань. — И приношу извинения за то, что доставил шиди столько пустых хлопот. Му Цинфан едва заметно хмурится. — Здоровье главы Ордена вовсе не пустые хлопоты, — мягко замечает он. В дверях появляются ученики, двое совсем молоденьких, юноша и девушка, оба в одинаковых простых белых ханьфу, с ясными глазами и живыми лицами — даже странно, что они выбрали этот пик. Увидев главу другого пика, ученики робеют и пытаются слиться со стеной, но Юэ Цинъюань, улыбаясь, подзывает их, отдавая испачканный наряд. Ученики удаляются, поминутно сгибаясь в поклонах, и Юэ Цинъюань провожает их взглядом со странной смесью радостью и тоски: пусть ученики Первого пика приучены кланяться и не поднимать головы, но во всем их облике видится свобода, которой никогда не знал в детстве Юэ Ци. Каждый адепт понимает, что будет наказан за провинность — но это наказание никогда не закончится избиением или смертью. Они приходят сюда свободными людьми, и остаются свободными, и Юэ Цинъюаню нравится это, пожалуй, больше всего — смотреть на место, где дети могут расти свободными, неважного, какого они сословия и откуда родом. Му Цинфан терпеливо ждет, и Юэ Цинъюань наконец спохватывается. — Может… Шиди хочет чаю? — неловко спрашивает он. Юэ Цинъюань редко принимает у себя гостей. Му Цинфан, если и приходит, то чаще всего как лекарь, а не ради праздных разговоров, сяо Цзю радует пик Цандюн своим видом от силы раз в несколько месяцев, а прочие мастера редко появляются здесь. Юэ Цинъюань знает, что Первый пик не самое гостеприимное место — и это его устраивает. Но сейчас неловкость возвращается — когда он смотрит, как Му Цинфан устраивается на неудобной скамейке, и как адепты заваривают чай, возникнув словно ниоткуда, и смотрят завороженно то на Му Цинфана, то на самого главу Ордена, который едва вспомнил о том, что надо сменить наряд и слишком поздно присоединился к гостю. Юэ Цинъюань снова и снова ждет осуждения или возмущения в их взглядах — но все странности своего учителя адепты принимают как должное. В этом… есть свое преимущество. Чай пьют молча, но стоит чахаю опустеть в седьмой раз, как Юэ Цинъюань не выдерживает. — Шиди, расскажи мне о Шэнь Цинцю? Как его самочувствие? — Шисюн отказывается болеть и рвется работать, — с улыбкой отвечает Му Цинфан. — Кажется, никакая сила скоро не будет способна удержать его в кровати. Я передал ему укрепляющих отваров. Они должны придать сил, раз он настолько упрям. Юэ Цинъюань улыбается. Сяо Цзю всегда остается самим собой — упрямым и гордым, не позволяющим никому увидеть его слабость и не принимающим ее сам. — Не сердись на него, шиди, — мягко говорит он. — Но ты принес мне хорошие новости. Я надеялся навестить его сегодня, но теперь скорее помешаю ему. — Не могу судить, — качает головой Му Цинфан. — На мое присутствие он реагировал так, словно я отвлек его от важных дел ерундой, называемой лечением. Но глава Ордена есть глава Ордена, и отношение к тебе иное, шисюн. Юэ Цинъюань только улыбается в ответ — что он может ответить? Шиди Му не имеет ни малейшего понятия о настоящей связи Юэ Цинъюаня и Шэнь Цинцю, да и сяо Цзю не рад воспоминаниям из своего прошлого — особенно тем, что несколько дней назад едва не довели его до искажения ци. Он думает, что пора вежливо провожать брата Му к выходу и все-таки наведаться к сяо Цзю — хотя бы убедиться, что он в самом деле в порядке, а не пытается превозмочь боль из одной только гордости. Но Му Цинфан опережает его — вскользь касается рукой руки и говорит: — Глава Юэ, не желаете прогуляться? *** Му Цинфан не считает себя знатоком человеческих душ. Он лекарь по призванию и по выбору, но все, чему он научился за долгие годы совершенствования, было крохами по сравнению с непознанным и непонятным знанием — о том, как забирать тоску из глаз людей и шипы из их сердец. Не у каждого встречного. Нет. Люди носят шипы в сердце и тоску в глазах по разным причинам — и не дело лекаря вмешиваться в чужую боль, пока не позвали или пока не пришло время. Но иногда его тянет — из самых эгоистических побуждений — освободить от этого бремени только одного человека. Юэ Цинъюаня. Некоторых людей тоска и горе заставляют расправить крылья и взлететь, набирая высоту, сверкать до конца, творить невозможное. А некоторых пригибают к земле, как снежные шапки на хрупких ветвях сливы. Юэ Цинъюань — из второй породы. Хотя он и держит спину безукоризненно прямо, и горделивая посадка головы неизменно привлекает взгляды, заставляя окружающих каждое мгновение помнить, что перед ними — глава Ордена, который добился этого титула не благодаря красоте и кроткому нраву, но благодаря мощи и неоспоримой силе. И эту силу видно в каждом выверенном жесте, в каждом слове, произнесенном спокойным, глубоким, как океан, голосом. Но темная тень неизменно тянет его плечи к земле — в те минуты, когда он думает, что ним никто не наблюдает. Когда он уверен, что находится в одиночестве, уголки его губ едва заметно опускаются вниз, а на лицо набегает тень. Му Цинфан думает, что Юэ Цинъюаню стоило оставить тот веер себе, а не вручать Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюаню веер больше подобает по статусу — и за ним легко прятать печаль, которую он так старается скрыть. Но с каждым годом печаль одолевает его все сильнее. Как и сожаление, что сжимает сердце самого Му Цинфана. Закрывать глаза становится все труднее, милосердие вытекает как кровь из открытой раны. Почему бы не попытаться — ведь не случится большего вреда? Не случится… Он уверен, что глава Юэ откажется от предложения — тем неожиданнее выходит согласие. В рощах пика Цюндин хмуро и пасмурно, туман гуляет среди низко пригнувшихся к земле сосен. Светлые одежды Юэ Цинъюаня — темно-голубые с черным — словно сливаются с сизым туманом, и сам глава Юэ растворяется в сумраке. Му Цинфан ловит себя на мысли, что хочет взять его за руку — лишь для того, чтобы убедиться, что это тающее видение все еще человек из плоти и крови. Мысль для него нова — прикасаться к главе Ордена было бы слишком самонадеянным, слишком непочтительным жестом. И в то же время Юэ Цинъюань рядом с ним как будто немного позволяет себе расслабиться — вдали от необходимости держать на своих плечах все Двенадцать пиков сразу. Му Цинфан и Юэ Цинъюань идут молча, неспешно, горная тропа уводит их прочь от домика главы Юэ. Здесь все располагает к медитативным, созерцательным прогулкам, не тем, что приносят покой и радость, а тем, что заставляют быть внимательным к каждой ниточке паутины, к каждому вздоху ветра в густых ветвях. Дорога извилистая и опасная, с падающими под ноги камнями, утопающая в тумане — но в то же время одна из самых живописных на всем хребте. Му Цинфан молча идет рядом с Юэ Цинъюанем и впервые думает, что это хороший момент, чтобы о чем-нибудь заговорить. Но сама местность словно сковывает ему рот, заставляя тревожно молчать. Так и молчат — выбирая тишину вместо всех неловких слов, которые могли прозвучать. Му Цинфану молчать привычно — и не обращать внимание на то, что ему кажется очевидным, хоть от других и скрыто. Усталые глаза главы Юэ смотрят на него, потом поверх, на верхушки пушистых сосен, лестница огибает гору, обрывается перед небольшой площадкой с родником, где можно остановиться и присесть, освежившись глотком воды. Этот взгляд — ищущий и потерянный — что-то больно дергает в сердце Му Цинфана. Так неумелый скрипач терзает струны эрху неправильным положением смычка. Ледяная вода льется прямо в подставленные ладони — Юэ Цинъюань не обращает внимание на стоящую рядом глиняную плошку, пьет из ладоней, и этот простой жест дает больше понимания его души, чем все прочее. Му Цинфан не знает о нем ничего — что у него было за прошлое (общее с Шэнь Цинцю), сколько боли и лишений вынес этот человек на своих плечах, прежде чем заслужено подняться на золотую вершину? Му Цинфан не уверен на самом деле, что желал бы об этом узнать. Ему достаточно того, какой Юэ Цинъюань сейчас. Прошлое — он уверен — имеет мало значения. Важнее настоящее: сильнее тело, здоровая душа. Душа главы Юэ больше напоминала птицу, запутавшуюся в сетях и медленно задыхающуюся в них, но — и это тоже известно Му Цинфану — такие сети распутывает обычно тот, кто их расставил, посторонние же либо сами попадают в ловушку, либо губят хрупких птиц. Себе Му Цинфан набирает воды в плошку и делает глоток. День душный и жаркий, и холодная вода освежает не только тело, но и разум, охлаждает мысли и помогает не совершать поступки, о которых сложно впоследствии не пожалеть — например, сдержаться и не подать руку главе Юэ, решившему опуститься на ненадежную каменную лавочку. Например — остаться стоять, а не сесть рядом. Глава Юэ снова смотрит на Му Цинфана — тем же усталым взглядом, но уже только на него, и словно хочет что-то спросить, приоткрывает рот, но в этот момент ветер доносит отчетливый шум шагов. Так легко и почти неслышно ступают только девичьи сапожки. Подниматься на Первый пик в такое время может только госпожа Ци Цинци. Му Цинфан не обманывается — в самом деле это Ци Цинци. Она поднимается на площадку и останавливается, удивленно вскинув брови, словно не ожидала никого встретить здесь в этот час. Му Цинфан привычно оглядывает ее с головы до ног, убеждаясь, что она здорова и полна сил, цвет лица приятный, и розовый румянец играет на раскрасневшихся щеках, фиалковые и белые одежды облегают выразительный стан, а в черных волосах, уложенных в затейливую прическу, играют и переливаются колокольчики, подвески и длинные ленты лавандового цвета. — Сестра, — Юэ Цинъюань поднимается ей навстречу. Му Цинфан кланяется вместе с ним, и Ци Цинци отвечает вежливым поклоном. — Глава Юэ, — ее грудной голос звучит мягко и ровно, словно не поднималась она только что по горному склону. — Я шла навестить вас… По одному делу. Но вижу, что пришла не ко времени. — Сестра ни от чего не отвлекла, — вежливо отвечает Юэ Цинъюань. — Шиди Му и я совершали прогулку. Если у сестры есть дело, прогулку можно отложить — если шиди не возражает. Му Цинфан чуть заметно качает головой, но не возражает — и не соглашается. Раз Ци Цинци явилась сюда сама и без учениц, то дело важное и касается ее пика. Дело, которое, скорее всего, не предназначается для чужих ушей. — Глава Юэ, я навещу вас поутру, — говорит он, склоняясь в поклоне. — Позвольте оставить вас в обсуждении ваших дел, при которых этому недостойному нет резона присутствовать. Ци Цинци и Юэ Цинъюань неспешно удаляются вверх по лестнице. Му Цинфан провожает их взглядом — видимо, дело в самом деле срочное, раз Ци Цинци позволяет себе разговаривать на ходу. В обычное время она этого избегает — равно как и вмешательства в чужую беседу. Обычно Му Цинфан радуется встрече с Ци Цинци — она неизменно приносит в жизнь окружающих легкий аромат цветов и уверенность в завтрашнем дне. Но сейчас вместе с запахом роз приходит горький вкус разочарования. *** Шэнь Цинцю поднимается на пик Цандюн. Лестница вьется, огибая серпантином высокую гору. Первый пик на то и первый, чтобы возвышаться над прочими, главенствовать над всем Орденом. На Первый пик не попадают быстро, не поднимаются бегом, не торопятся. Двенадцать пиков — не место для спешки. Шэнь Цинцю поднимается медленно, с достоинством, всем своим видом желая показать, что ему — точно — некуда бежать. Он держит спину идеально прямо, туго замотанный пояс подчеркивает талию, длинные одежды, переливающиеся цветами неба и травы, стелятся по земле, и иногда приходится приподнимать подол над ступенькой, прежде чем сделать следующий шаг. Ступени старые, выщербленные, отполированные временем и сотнями ног послушных, покорных учеников, безмолвно скользящих по склонам гор в рьяном желании исполнить приказы наставников. В местах, где лестница совершает крутой поворот, забирая сильно вверх, можно заметить выемки и углубления в камне в тех местах, где каждый ступающий по ней проворачивал ногу в парчовом сапожке, меняя положение тела. Нога Шэнь Цинцю входит точно в эту ямку, и также проворачивается, и бледная рука, помедлив, опускается на перила. Везде, где горный склон обрывается и идет почти под откос, к старым ступеням сделаны перила, деревянные, светлые, по виду гораздо моложе самих камней — видно, что поставлены недавно. Шэнь Цинцю избегает пользоваться ими. Ему кажется, что правильно — подниматься или спускаться вот так, гордо вскинув голову, расправив плечи, глядя перед собой, а не под ноги. Но влажный воздух крепко смыкается вокруг его головы — точно шелковый платок накинули и затянули, дышать становится тяжело, и перед глазами на миг темнеет. Потому — пока никто не видит, никто не заметит слабости — позволяет перилам поддержать себя на долгом пути. Шэнь Цинцю морщится, тонкие брови сходятся на переносице, красивый рот изгибается в усмешке — то ли над собой, то ли над миром в целом. Веер пытается выскользнуть из пальцев, и Шэнь Цинцю перекидывает шелковую кисть вокруг запястья. И веер, и кисть — подарки Юэ Цинъюаня. От таких подарков не отказываются, особенно когда еще не заслужил права иметь что-то свое. Юэ Ци — он вот заслужил, быстро заслужил. Бывают те, кто быстро заслуживают. Бывают и те, кто продирается по шагу и каждый шаг выгрызает с мясом и кровью, выбрасывая ошметки кожи и костей. У Шэнь Цинцю под дорогими одеждами ноют старые шрамы — но, в отличие от Юэ Ци, он умеет носить эти одежды, он выжил ради того, чтобы однажды их надеть. Как и знаки отличия, как и колокольчик с деревянным лотосом, подвешенный к поясу, как и драгоценную заколку в волосах, поддерживающую сложную прическу. Шэнь Цинцю продолжает подниматься, шаг за шагом впечатывая ноги в древние ступени. На вид вокруг он давно не обращает внимания. Тысячелетние сосны и высокие водопады много лет уже как стали картиной обыденной и привычной. Это успокаивает и делает жизнь лучше и проще. Шэць Цинцю изо дня в день смотрит на одну и ту же бамбуковую рощу, ходит к одному и тому же глубокому горному озеру и поднимается по лестнице, затерянной среди сизых сосен. Это дает знания и убежденность, что мир не треснет по швам и не разойдется, как ткань заношенной рубахи, прямо в руках. Шэнь Цинцю ненавидит лишаться этой обыденности, стабильности, убежденности в незыблемом положении вещей. Перила едва не трещат под рукой — так сильно он сжимает их, когда ноги подкашиваются от усталости. Это первый день, когда он поднялся с кровати, и, наверное, не стоило сразу совершать такой путь — восхождение на пик Цандюн не самое легкое из возможных для пережившего недавнюю лихорадку. Но Шэнь Цинцю упрямо поднимается наверх — ему надо увидеть Юэ Цинъюаня. Ему надо показать Юэ Ци, что он здоров и готов вернуться к обязанностям. Что он не сдох, в конце концов, и отлично справляется! Лестница упирается в площадку с родником и скамейкой, и Шэнь Цинцю останавливается перевести дух. В боку яростно колет, и он принимается растирать ноющее место прямо через одежду, надеясь, что отпустит через несколько минут, а не затянется на несколько вечностей. Шэнь Цинцю ненавидит болеть, ненавидит чувствовать себя слабым, но то, что он чувствует сейчас: раздражение, злость, гнев и обида — все это направлено не на болезнь и не на слабость. Привычные, припыленные годами, в которые ничего не происходит, чувства, спокойно лежащие песком у ног, всколыхнул единственный порыв ветра. И вот теперь смятение, охватывающее все его существо, никуда не прогнать. В ушах все еще звучали слова, брошенные шимэй Ци вскользь, впробрось, как что-то, не имеющее значения, на чем и внимание заострять было бы странно — о случайной встрече с главой Юэ и Му Цинфаном на этой самой лестнице. Звучало так, словно бы она случайно отвлекла их от важных дел. Какие еще важные дела могут быть у Юэ Ци и Му Цинфана? Но накануне вечером Ци-гэ так и не явился его навестить. Не соизволил проведать — значит, и нечего ему знать. Шэнь Цинцю рывком поднимается на ноги и устремляется вверх, почти не разбирая дороги. Вокруг безлюдно, в такое время никого нет — и некому подглядеть за такой потерей лица. Шэнь Цинцю кривится от ярости, кусает губы, старается дышать ровно и спокойно, но дыхание сбивается, когда приходится перешагивать через неровные ступени, заворачивать вслед за извивающейся змеей лестничной цепью, думать о Юэ Цинъюане, который находит время на… На что? На развлечения, прогулки, неспешную медитацию и совершенствование среди девственных лесов! И кто бы мог подумать — с кем! С шиди Му! Горькая ярость оседает на языке — вкус неприятный, кислый. Шэнь Цинцю с трудом сглатывает, прижимаясь плечом к высокому камню, пытается выровнять дыхание. И слышит шаги — кто-то неспешно спускается с широкой лестнице, он почти дошел до вершины, осталось лишь выпрямить спину, спрятать за веером лицо и улыбнуться — как положено, ядовито, остро. — Сяо Цзю? — в глазах Юэ Ци удивление и тревога. Не ждал… — Глава Юэ, — Шэнь Цинцю не успевает в полной мере овладеть голосом назад, поэтому выходит скорее свистящий шепот. — Я явился сообщить вам, что полностью исцелился, и готов вернуться к своим обязанностям в полном объеме… Договаривает — и отшатывается, прижимая руку ко рту. Кровавый кашель рвется наружу, раздирая горло. Он не отталкивает Юэ Цинъюаня, подхватившего его, чтобы не упал, — не хватает сил. И только слышит, как голос Юэ Ци доносится словно через густой туман. — Сяо Цзю, зачем ты поднялся с кровати? Ты же болен, сяо Цзю, тебе стоит набраться сил… Тебя не спросил, хочет огрызнуться Шэнь Цинцю, хватит тут причитать, но темнота уже проникает в его глаза, и он ничего не слышит. *** Юэ Цинъюань пугается так, что все кости и чресла словно сковывает льдом — когда сяо Цзю зачем-то приходит на Первый пик, когда падает прямо ему в руки без чувств… Что должно было случиться? Оказалось — ничего, кроме его невыносимого упрямства, с которым мало что можно поделать. Он на руках относит сяо Цзю в собственные покои, отсылает ученика за Му Цинфаном и совершенно теряется, не зная, что делать дальше. Хотя руки монотонно выполняют известную им работу — смачивают ткань и рисовом отваре, обтирают лоб, распускают тугие пояса — в голове будто мечется умирающая от страха птица. В детстве такого не было. В детстве Юэ Ци обладал на редкость холодной головой, трезвым рассудком и большим количеством смирения. Тогда — они были юны, и что-то словно оберегало их. Это что-то сломалось, кончилось, исчезло, стоило ему снова посмотреть в глаза сяо Цзю после долгой разлуки. Не суметь защитить, не уберечь, потерять вновь — вот что терзало его, стало кошмаром, преследующим по ночам и лишь слегка теряющим очертания при свете дня. Лихорадка, непонятная, страшная, от которой сяо Цзю так исхудал и так долго лежал без чувств, лишила его последней опоры — что, если сяо Цзю не оправится? Что, если он потеряет все, чего достиг таким тяжелым трудом? Юэ Цинъюань никогда не простил бы себе такого. Му Цинфана он встречает на пороге спальни — и оказывается не в состоянии ответить на первый же вопрос. Что сяо Цзю здесь делает? Что должно было случиться, что он пошел на Первый пик, хоть и чувствовал себя все еще таким слабым. Какая беда погнала его сюда? Тревога Юэ Цинъюаня передается, кажется, и шиди Му — он торопливо проходит в спальню, где поверх аскетичного белого покрывала лежит бледный, сливающийся с ним по цвету сяо Цзю. Му Цинфан разворачивает чехол с серебряными иглами и склоняется над больным — и через несколько тяжелых, мучительно долго тянущихся минут выдыхает с облегчением. Юэ Цинъюань подается вперед, стремясь убедиться, что правильно понял — и только тогда замечает, что все это время тискает и мнет в руках несчастную тряпицу, нестерпимо пахнущую рисовым отваром. Смутившись, он откладывает ее в сторону, зацепив за бок фарфорового таза, но запах, кажется, успел проникнуть под кожу — рисовым отваром пахнут пальцы, словно запахом беды и болезни. Один рукав промок — пролитый отвар впитался в ткань, смешиваясь с другими — мокрой ткани, лекарственных трав, Юэ Цинъюань сам не может отделить один от другого — да и не думает об этом. — Как он? — спрашивает Юэ Цинъюань — и выдыхает только услышав ответ Му Цинфана: — С ним все будет в порядке. — Он так бледен… — Это потому что в нем еще слишком мало сил. Пожалуй, стоит продлить постельный режим и заставить учеников Тихого пика внимательно присматривать за своим мастером. Теперь вы, глава Юэ… Юэ Цинъюань удивленно, непонимающе смотрит на него, потом качает головой. — Я в порядке. — Вам требуется… — Я в порядке, шиди, — твердо повторяет Юэ Цинъюань. — Я присмотрю за шиди Шэнем, пока он не придет в себя. И пошлю весточку старшему ученику Мин Фаню. Юэ Цинъюань чувствует себя неловко — словно пытается выставить Му Цинфана за дверь, но сейчас ему важно только благополучие сяо Цзю. Му Цинфан, в силу своего призвания и чистого сердца, обязательно попытается что-то сделать и для него. Но Юэ Цинъюаню кажется кощунственной сама идея заботиться о себе, пока сяо Цзю страдает. Му Цинфан смотрит на него несколько мгновений — Юэ Цинъюань не умеет читать его взглядов — а потом почтительно, но настойчиво берет его руку и тянет на себя. И начинает расшнуровывать серебристые завязки на наруче. Юэ Цинъюань цепенеет — больше от удивления, чем от гнева, и тем самым позволяет Му Цинфану распустить завязки, освободить руку от тесного наруча, а тонким пальцам — нащупать токи крови. По враз посмурневшему лицу шиди Му он понимает, что с его меридианами вновь что-то не так. Му Цинфан качает головой. — Я подготовлю питье, — тщательно подбирая слова, говорит он. — Глава Юэ, вам стоит беречь себя. Прошу простить этого недостойного за то, что будет сказано, но… разрушая себя, вы не сможете помочь никому, кто нуждается в вас. Му Цинфан отпускает руку Юэ Цинъюаня и торопливо покидает спальню. Юэ Цинъюань слышит, как стучат о столик фарфоровые приборы. Он переводит взгляд со своего запястья на спокойное, бледное лицо сяо Цзю. Его рука с расставленными по точкам серебряными иглами покоится поверх покрывала, и Юэ Цинъюань, не удержавшись, касается его ладони. — Все будет хорошо, сяо Цзю, — шепчет он, словно из глубины сна сяо Цзю может его услышать. — Ты поправишься. С тобой ничего не случится. Я обещаю. Он садится на кровать, не отводя глаз от лица сяо Цзю, не отнимая руки от его ладони, и даже не чувствует, как по щекам текут крупные горячие слезы. *** Только под вечер Му Цинфану удается заставить главу Юэ немного отдохнуть. Хотя бы выпить лекарственного чая. Хоть ненадолго отойти от постели больного. Он не хотел наблюдать — возможно, он и не наблюдал бы, если бы была возможность. Если бы двери не были так широко раздвинуты, если бы свет из окна не падал так ярко, если бы глава Юэ… Если бы глава Юэ не был так безрассуден. И если бы Шэнь Цинцю не был безрассуден тоже. Му Цинфан не считает себя знатоком человеческих душ — в основном только тел. Но наблюдая за происходящим, порой жалеет, что не слеп. Порой — что недостаточно смел и слишком ничтожен. Порой — что имеет смелость о чем-то еще сожалеть. Юэ Цинъюань сидит напротив него, и его пальцы кажутся белее и тоньше фарфоровой чашки. Иногда Му Цинфан задумывается, как вышло, что глава Юэ до сих пор жив. Какой невероятной духовной силой он обладает, чтобы усмирять меч и собственную силу при настолько искореженных меридианах. Ходили слухи, что Юэ Цинъюань пережил искажение ци и целый год провел в пещере Единства душ. И победил самого себя — подвиг, который не удался, к сожалению, шиди Лю. Му Цинфан наблюдает здоровье главы Юэ долгие годы, и у него нет повода сомневаться в правдивости этих слухов. И он надеется, что рано или поздно глава Юэ прекратит вгонять себя в могилу и начнет о себе заботиться. Но со временем все сильнее убеждается, что для Юэ Цинъюаня его собственное здоровье имеет ценности столько, сколько нужно для исполнения долга — не меньше, но и не больше. Меч в ножнах — или все же человек из плоти и крови? Юэ Цинъюань закован в броню отстраненности и замкнутости, приветливости и вежливости, точно в самом деле в ножны — и клинок его души невозможно обнажить насильно, лишь ждать возможности подглядеть за сиянием под лучами яркого, сжигающего солнца. Му Цинфан привык не замечать недостойных мыслей, отмахиваться от них, как от легкокрылых назойливых бабочек, но сейчас они упорно возвращаются. Облепляют голову, шуршат крыльями, заставляют моргать и отводить глаза, избегая смотреть на главу Юэ, на то, как он выходит из покоев и закрывает с тихим стуком раздвижные перегородки, на то, как медленно, тяжело опускается на пол перед столом — словно силы оставили его и больше нет возможности держать спину ровно. Впрочем, слабость длится не дольше мгновения — и спина Юэ Цинъюаня вновь прямая, а на лице — спокойная, доброжелательная маска вежливости. Му Цинфан не расспрашивает его ни о чем — и ничего не говорит, лишь наполняет снова и снова тонкостенный фарфор лекарственным чаем. За долгие годы он успел с горечью убедиться, что исцелить пациента, не желающего быть исцеленным, невозможно — сколь бы горячим ни было желание врача. Юэ Цинъюань пьет чай и молчит, и Му Цинфан тоже молчит, и молчание становится все более долгим, тоскливым и неловким, неуютным, как будто в и без того холодную комнату прокрался ветер. Му Цинфан протягивает руку и берет Юэ Цинъюаня за запястье свободной руки — снова вторгаясь за ширму его отстраненности, чувствуя волнение, обращенное не к нему. — Шиди Му? — взгляд у Юэ Цинъюаня из рассеянного становится удивленным. — Ты недавно слушал мои меридианы. Вряд ли что-то могло столь быстро измениться. Му Цинфан качается головой. — Глава Юэ должен больше заботиться о себе. Или же ему нужен кто-то, кто сможет позаботиться вместо него. Юэ Цинъюань печально улыбается, и его рука выскальзывает из хватки — только пальцы скользят по ладони. — Я благодарен шиди Му за заботу, — тихо, но твердо произносит он. — Но шиди не стоит беспокоиться обо мне. Тот, кому сейчас нужно все внимание, вся забота и все знания брата — это шиди Шэнь. Му Цинфану вдруг хочется ответить резко, желчно — что Шэнь Цинцю не нуждается ни в чьей помощи, не умеет ее принимать и прекрасно справляется без кого-либо — и с тем, чтобы загнать себя в могилу, и с тем, чтобы выбрать из нее. Слова встают комом в горле, стоит только посмотреть, как меняется взгляд, поворот головы, поза, как меняется весь Юэ Цинъюань, стоит только зазвучать тревожными колокольчиками имени Шэнь Цинцю. — Как скажет глава Юэ, — Му Цинфан склоняет голову, чтобы ничего в выражении его собственного лица не могло ненароком смутить или расстроить Юэ Цинъюаня. — Шиди Шэнь будет в порядке. Его состояние сейчас таково, что вылечит его лишь время. А потом Му Цинфан тянется вперед — неожиданно для себя — убрать от лица главы Юэ растрепавшуюся, выбившуюся из строгой прически иссиня-черную прядь, заправить за ухо и, шалея от собственной смелости, на какой-то миг задержать пальцы на белой шее за ухом. И быстро отпустить, отстраниться — слишком быстро, слишком поспешно — достаточно, чтобы замеревший у приоткрытой двери Шэнь Цинцю успел решить для себя ошибочно и неверно. В глубине души Му Цинфан сомневается, принимал ли Шэнь Цинцю хоть одно верное решение, взвешенное и обдуманное, без торопливой спешки, особенно — если в этом был замешан Юэ Цинъюань. И склоняется к мысли, что нет. *** Шэнь Цинцю двигается плавно, медленно — как большая, опасная, разъяренная змея с зубами, полными яда. Замирает, как перед броском, готовый весь свой яд пустить под кожу врагу. Враг смотрит на него глазами побитой собаки — и от того особенно тошно и злость берет такая, что кружится голова. Хотя возможно, что кружится она не от злости, а от позорной, сковывающей чресла слабости. Он подходит ближе, веер в его руках раскладывается с шелковым шорохом, облака текут по небесной глади, прикрывая трясущиеся от ярости — гнева — обиды — непонимания — губы. Юэ Ци переводит на него взгляд — тот самый, от которого каждый раз так тошно. Сквозь толщу гнева пробивается стыдное, едва уловимое воспоминание, пойманное сквозь жар и сон, о горячих пальцах на своей ладони и о сухих губах на своей щеке. Юэ Ци никогда не может пойти до конца, потому что он трус! Зато Юэ Ци может пойти куда-то еще. И все время рядом с ним вертится Му Цинфан. Стоило задуматься об этом раньше… Юэ Ци поднимается навстречу, путаясь в бесчисленных слоях белого, черного, серебряного, или что так еще надето на нем, наступает на рукав коленом, выдергивает его неловко, и наконец подхватывает под руки — и только тогда Шэнь Цинцю понимает, что уже начал падать. Свинцовая слабость наваливается на него вновь. Гнев душит, не давая вздохнуть полной грудью, точно гадкая жаба уселась на ней и спит. Му Цинфан словно бы ничего не замечает — достает невозмутимо третью чашку, начинает заваривать какой-то очередной дурно пахнущий настой, сует его под нос Шэнь Цинцю, а следом в руки Юэ Ци, и хочется переколотить чашки в осколки, такие тонкие, фарфоровые, как бьется фарфор — в пыль, в крошево, и забить этим Му Цинфану глотку. Едва сдерживается — только с хрустом складывает веер, едва не ломая хрупкие бамбуковые планки — берет и пьет настой, потому что иначе все равно заставят, лучше уж самому. Зачем они вообще это сделали. Шэнь Цинцю сидит между Юэ Ци и Му Цинфаном, чувствуя себя разделяющим мечом, делает глоток отвратительного на вкус лекарства и смотрит в стену перед собой пустыми глазами. Зачем, зачем, зачем. Зачем Юэ Ци понесло в бамбуковую рощу в час, когда Шэнь Цинцю накрыло искажением ци? Ведь каждому ясно, что если заклинатель доходит до такого порога, спасти его может только пещера Единства душ — или вконец убить, как случилось с трижды проклятым Лю Цингэ. Зачем Ци-гэ приспичило выхаживать его, возвращать к жизни — для того, чтобы разгуливать с Му Цинфаном по горным тропам и водопадам? Не проще ли было просто отпустить его… отпустить уже. — Сяо Цзю… — ладонь Ци-гэ ложится под его руку, не касаясь, и только тогда он замечает, то руки трясутся, и настой грозит выплеснуться из чашки. — Не надо, — Шэнь Цинцю привычно огрызается и поспешно ставит чашку на стол — прежде чем Юэ Ци наберется-таки наглости к нему прикоснуться. Он и так придвинулся слишком близко, пахнет травами и мылом, раздражающей чистотой. Сам Шэнь Цинцю насквозь пропах сандалом и корицей, но даже самые дорогие благовония не могут вытравить с его кожи запаха бедности и унижения. — Не надо мне ваших одолжений, глава Юэ! — цедит он сквозь зубы. — Я пришел сообщить, что здоров и готов приступать к своим обязанностям, и только. — Но ты не готов… — растерянно отвечает Ци-гэ, и Шэнь Цинцю обжигает его взглядом. — Если я что-то говорю, глава Юэ, значит, несу ответ за свои слова! — он вскакивает на ноги, едва не поскальзываясь на подушке, и быстро направляется к выходу. При мысли о лестницах, бесконечных лестницах ведущих вниз, у него начинает кружиться голова. — Сяо Цзю! — Ци-гэ, неугомонный, снова вскакивает вслед за ним, ему бы постесняться так терять лицо перед Му Цинфаном, ему бы перестать позорить самого Шэнь Цинцю, и Шэнь Цинцю готов все это высказать ему в лицо, но, повернувшись, снова встречает все тот же жалобный взгляд. Невыносимо видеть. Отвратительно смотреть. Стыдно. Неприятно. Хочется стереть это выражение, вырезать ему глаза, если иначе он не может, если он и так слепой! Ци-гэ был сильным — совсем не похожим на Юэ Цинъюаня, главу Ордена, множество регалий и дорогой парчи. Шэнь Цинцю тяжело дышит, понимает — он стоит, упираясь вытянутой рукой в грудь Юэ Цинъюаня. Не подходи ко мне, Ци-гэ. Лучше не подходи ко мне близко. Совсем рядом он слышит торопливые шаги Му Цинфана. — Мастер Шэнь, вам не стоит так волноваться. И слишком быстро вставать с постели не стоит. Постельный режим — он многое лечит. Я бы посоветовал вам остаться здесь, если глава Юэ не возражает. — Глава Юэ не возражает, — поспешно заверяет Ци-гэ. — Шиди Шэнь может сколько угодно находиться в этих покоях. Столько, сколько потребуется для его выздоровления — или столько, сколько решит он сам. — В таком случае, я, пожалуй, заварю укрепляющие травы. Сейчас они необходимы, — чуть грустно улыбается Му Цинфан. — Надеюсь, вы не будете пренебрегать рекомендациями врача? Шэнь Цинцю кривится и качает головой. — Давайте свою отраву, — цедит он сквозь зубы. — Делайте что хотите. — Хочу, чтобы искажение ци не сожгло вас изнутри, мастер Шэнь, — говорит Му Цинфан и словно хочет сказать что-то еще, но осекается и поспешно произносит другое: — И чтобы исцеление пришло быстрее, чем новый виток болезни. Поберегите себя. И вас, глава Юэ, вас я тоже об этом прошу. Шэнь Цинцю пренебрежительно хмыкает, возвращаясь к столу. Гнев и горечь в его груди скручиваются в тугой узел — от того, как теплая забота обволакивает слова Му Цинфана, обращенные к Ци-гэ, от того, как слаженно они двигаются, разговаривают, от того, что они в самом деле… в самом деле, кажется, близки — чего еще Шэнь Цинцю не знает? Насколько близки? Му Цинфан что-то смешивает в своих фарфоровых плошках, а Шэнь Цинцю смотрит на нож для печатей, небрежно брошенный на столе поверх неотвеченных писем. Лучше смотреть на нож, чем на кого-то из них. На нож смотреть приятнее. Нож меньше всего может ранить — и эта мысль кажется ему такой забавной, что он смеется про себя, громко, громче, пока смех не вырывается наружу хриплым кашлем. *** Юэ Цинъюань думает, что сходит с ума. Острый, пряный запах лекарства бьет в нос, обжигает горло — и почти сразу разум обволакивает плотным густым туманом, противиться которому невозможно. И посреди этого тумана загорается костер. Сначала медленно, едва тлеет, но пламя быстро находит воздух и разгорается — несдержанное пламя, добравшееся до иссушенных временем веток… Краем сознания еще отмечает, что шиди Му выскальзывает за двери, плотно задвигая их за собой. Дальше — ему нет дела до шиди Му. Рядом с ним выпрямляется сяо Цзю, едва справившись с новым приступом кашля, вытирает губы тыльной стороной руки, слегка растрепанный — ведь только недавно поднялся с кровати. Волосы свободно лежат на спине, без тяжелых заколок, без острых шпилек, просто гладкая масса волос, в которую хочется запустить руку, узнать их прохладу и мягкость. Черные пряди скользят сквозь пальцы, сяо Цзю выгибается назад, пытаясь сбросить его ладонь, и на Юэ Цинъюаня смотрят бешеные — горящие — разъяренные — прекраснейшие глаза. Черный зрачок топит ореховую радужку, и Юэ Цинъюань видит свое отражение, и ловит себя на мысли, что это самое прекрасное зрелище в мире — он сам, отраженный в глазах сяо Цзю. Губы сяо Цзю приоткрываются, язык скользит по ним, облизывая, смягчая, словно подготавливая этот рот к очередной ядовитой реплике, к оскорблению или приказу. Юэ Цинъаюаню в этот момент кажется, что его язык справиться с этой задачей лучше, и он, придвинувшись ближе, лижет рот сяо Цзю, проникая языком глубже, навязывая поцелуй. И, к его удивлению, сяо Цзю начинает отвечать — вместо того, чтобы откусить ему язык или сделать что похуже. Начинает отвечать, жестко, грубо, почти кусая, и это самый восхитительный, желанный поцелуй в жизни главы Юэ — потому что он целует сяо Цзю. Он отстраняется, когда воздуха совсем перестает хватать, в горле пересыхает, и он снова пьет пряное зелье из чашки, оставленной шиди Му, и в комнате становится жарко, душно, пахнет мускусом и сандалом, а сяо Цзю смотрит на него, как голодный хищник, ожидая — проверяя — провоцируя. И Юэ Цинъюань ведется на провокацию, подается вперед, обхватывая руками его голову, прижимаясь ртом ко рту, забирая весь воздух и без остатка отдавая свой — себя — целиком. Проходит время, прежде чем они отрываются друг от друга — палочка благовоний успевает сгореть на треть. Сяо Цзю тяжело дышит, опираясь рукой на стол, и тоже тянется смочить горло, и допивает остаток настоя из чашки Юэ Цинъюаня. Юэ Цинъюаня не выдерживает этого зрелища и забирает у него чашку, делает последний глоток в том месте, где прикасался он, не желая оставлять неразделенным ни один возможный поцелуй. Сяо Цзю тянется к нему, шипит от досады, выдирая — ощутимо, болезненно, больно! — серебряную шпильку из замысловато забранных волос. Копошится над ним, снимая заколку, раскладывая пучок на пряди и принимаясь за косы — Юэ Цинъюань не жалеет, что сегодня выбрал сделать прическу с косами, потому что пальцы сяо Цзю из-за этого путаются теперь в его волосах, дергают, расплетают тугие узлы, и от всего этого внизу живота становится тяжело и горячо. Юэ Цинъюань еле слышно стонет и опускает затылок в подставленную ладонь. — Могу свернуть тебе шею, Ци-гэ… — шипит сяо Цзю и тут же приникает к подставленной шее губами — такой противоречивый… Такой жадный, с острыми зубами, прокусывающими кожу до крови, с острым языком, слизывающим выступившие капельки. Руки сяо Цзю блуждают по спине, по груди, по животу, спускаются к поясу — и вдруг сяо Цзю подбирается, отстраняется, бросая Юэ Цинъюань полусидеть там, где он был, растрепанным и взлохмаченным, с наливающимся синяком над ключицей. — Я не собираюсь со всем этим возиться, — шипит сяо Цзю, и Юэ Цинъюань невольно смеется, вспоминая, сколько на нем застежек, шнуровок и потайных повязок. Сяо Цзю попытался расправиться с ними разом, не смог и немедленно разозлился — так похоже на него… Сяо Цзю хватает со стола нож для печатей и толкает Юэ Цинъюаня в плечо. — Лучше не дергайся, Ци-гэ. С ножом он всегда управлялся лучше кого бы то ни было… В голове Юэ Цинъюаня шумит, он завороженно смотрит, как блестит лезвие в пальцах сяо Цзю — даже если оно пойдет ему в горло — все это стоило смерти — ради этого не страшно умереть — вот только как оставить сяо Цзю? — Сяо Цзю! — Юэ Цинъюань тянет к нему руки, и сяо Цзю раздраженно отбрасывает их. — Мешаешь, — почти рычит он, упирается ладонью в плечо Юэ Цинъюаня и начинает срезать шнуровку с широких поясов из черного шелка и драгоценной парчи. Юэ Цинъюаню все равно, что будет с его одеждой. Возможно, она просто сгорит от жара его тела, осыпется пеплом, если сяо Цзю будет еще сколько-то медлить. Но сяо Цзю продолжает срезать шнурок за шнурком, вызволяя Юэ Цинъюаня из парчовых оков, оставляя на полу обнаженным, сначала только в нижней одежде — потом ни в чем, кроме шелка собственных волос. А потом — какие боги услышали! — скидывает с себя бледно-зеленые одежды и садится напротив, такой же обнаженный — совершенный — идеальный. С бархатной кожей, хранящей следы несправедливости, боли, обид и унижений — у самого Юэ Цинъюаня такие рубцы. С темными, крепкими сосками, напряженными от холода. С восхитительными стройными ногами… У Юэ Цинъюаня кружится голова, он стремится ощупать — обцеловать — изучить каждый цюнь обнаженной кожи, сжать — смять — удержать сяо Цзю в руках, прижаться телом к телу, вдохнуть всей грудью запах, увлечь прямо на раскиданные по полу подушки и ханьфу… — Ну уж нет… — глаза сяо Цзю нехорошо сужаются, стоит ему оказаться поверженным на лопатки. Он напрягается, сжимается весь, хотя Юэ Цинъюань чувствует и жар его кожи, и твердость члена, прижимающегося к его бедру. Он смотрит с недоумением, и сяо Цзю мотает головой, закусив губу. — Нет. — Не… хочешь? — ошарашенно спрашивает Юэ Цинъюань, и новая волна неудержимого желания накрывает его с головой, он еле сдерживается, чтобы не взять сяо Цзю прямо так, нависает на вытянутых руках, старается услышать. — Хочу… — стонет сяо Цзю, прикрывая глаза. — Не так. И, подаваясь всем телом вверх, толкает Юэ Цинъюаня, заставляя перевернуться. Юэ Цинъюань улыбается и послушно опускается на спину, разводит ноги — ему все равно, как соединиться с сяо Цзю, лишь бы это произошло быстрее, лишь бы желание не выжгло жидким золотом его больные меридианы, лишь бы воздух остался на позвать… — Сяо Цзю… Сяо Цзю нависает над ним с каким-то неясным, нехорошим любопытством, тянет руку вперед, прижимает пальцы к его рту, проталкивает внутрь, заставляя облизать. Юэ Цинъюань скользит языком по пальцам, послушно вылизывает, тлея внутри от мысли, что касается сяо Цзю, и сяо Цзю не гонит его. Тишина — благостная, спокойная — обступает, в тишине они не ссорятся, в тишине сяо Цзю вставляет палец между его разведенных ног, добавляет второй, растягивает, медленно мучает, заставляя выгибаться и тихо, жалобно стонать — а после входит весь, целиком, горячий, твердый, заполняет собой, своим запахом, ощущениями, жадной страстью… Юэ Цинъюань громко стонет и тут же прикусывает запястье, и сяо Цзю отводит его руку от лица и прижимает к полу. — Хочу видеть лицо, — хрипло приказывает он. — Хочу слышать… тебя… Ци-гэ… Все существо Юэ Цинъюаня словно наполняется золотом, исцеляющим и мягким, как благословение Гуанъинь, когда сяо Цзю начинает двигаться в нем, такой настоящий и горячий, родной… Совершенствование — одно на двоих, сердце к сердцу, и золотое ядро — к золотому ядру, чтобы энергия передавалась мягким потоком, чтобы всполохи ци плясали перед глазами, как солнечные зайчики, как искры от костра… Сяо Цзю берет его долго, подхватывая за бедра, почти натягивая на себя, вцепляясь в кожу до синяков, оставляя следы укусов, и Юэ Цинъюаню может лишь стонать под ним, и шире разводить ноги — лишь бы сяо Цзю было хорошо. Потому что ему — уже — слишком… До рассвета так много времени… можно будет увести сяо Цзю в спальню… Позволить ему еще раз — все, что захочет — все, навсегда — словно что-то исправляется внутри, встает на место, сломанное, растоптанное, раскрошенное в пыль, снова становится целым… Сяо Цзю с низким рыком изливается в его, вжимая в пол собственным весом, и Юэ Цинъюаня выгибает дугой от волны накатившей разрядки. Золотые точки перед глазами смывает чернота — тяжело дыша, пытается прийти в себя — смотрит в глаза перед своими… — Еще… — жарко выдыхает сяо Цзю, и взгляд его безумный — голодный — жадный. У Юэ Цинъюаня, наверное, точно такой же взгляд. Он берет сяо Цзю за руки и ведет за собой — в спальню, за резную ширму с журавлями, туда, где никто не вмешается о то, что происходит только между двумя людьми. И будет происходить долго… долго… Пока не высушит досуха, не наполнит заново, не вымотает так, что останется лишь провалиться в глубокий, размеренный сон. *** Му Цинфан наблюдает, как журавлиный клин тянется к северу. Минуло уже несколько дней, как он удалился в уединение на Восьмой пик и проводил часы и дни, перебирая лекарственные травы, пополняя запасы и изучая перемены, происходящие в природе. Как лето незаметно идет на убыль, как подкрадывается осень, и все вокруг начинает незаметно, едва ощутимо грустить, увядать, тосковать. Му Цинфан не грустит, не увядает, и не тоскует — он делает свое дело, лекарское дело, и не отвлекается ни на что вокруг, разве что кому-то срочно потребуется лекарь. Потому и не позволил себе удалиться — даже ненадолго — в затвор. Лекарь в любой момент может быть призван на помощь. Лекарь не может ставить свои чаяния и заботы выше ближних своих. Кто угодно может прийти к нему и попросить о помощи, совете, разговоре. Кто угодно… Но приходит именно Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю появляется на пороге во всем своем блеске и сиянии — черные волосы уложены в сложную прическу, длинные пряди обрамляют лицо, фарфоровая кожа словно светится изнутри. Черные глаза узко щурятся, губы скрыты за шелковым веером, нежную ткань светло-зеленых рукавов слегка окропили следы зарядившей с утра мороси — впрочем, величественный вид Учителя не пострадал от дождя, позади него стоит старший ученик Мин Фань и держит в руках бамбуковый зонтик. Старший ученик, покоряясь воле Учителя, остается снаружи — ему достаточно короткого жеста, чтобы понять, что делать — и Шэнь Цинцю проходит в кабинет Му Цинфана, даже не потрудившись закрыть за собой двери. — Мастер Шэнь, — ровным голосом приветствует его Му Цинфан. — Шиди Му, — отвечает Шэнь Цинцю, и голосе его столько яда, что хватило бы, чтобы перетравить все Двенадцать пиков — от глав до последних учеников. Му Цинфан поднимается ему навстречу, предусмотрительно отставляя в сторону хрупкую фарфоровую пиалу. Несколько мгновений они молча смотрят друг другу в глаза — яростный взгляд Шэнь Цинцю против спокойного, понимающего взгляда Му Цинфана. Шэнь Цинцю медленно складывает веер, планки одна за другой ложатся на раскрытую ладонь. Потом — ладонь сжимается в кулак. Потом — Шэнь Цинцю бьет. Му Цинфан не умеет, не любит и не собирается драться. Но знает также что для некоторых людей, таких, как Шэнь Цинцю, подобный выплеск внутренней ярости— лекарство не менее действенное, чем порошки и настои. Потому он позволяет ему выразить — вытравить — высказать все, что только копится на душе, потому подставляет лицо под удар, открывается ему — и Шэнь Цинцю вынужденно отступает, чтобы драка не превратилось в избиение. Хоть по его лицу и видно, что он бы с удовольствием, он бы, но… — Вижу, что силы вернулись к тебе, шисюн, — ровным голосом говорит Му Цинфан с мягкой улыбкой. — Какого хрена? — шипит Шэнь Цинцю, и сейчас его лицо настоящее — без улыбки, искаженное гримасой ярости, вот такая у него и душа. Вот такая несправедливость — думает Му Цинфан, и ему больше не хочется об этом думать. Что-то дергается в душе злое, ревнивое — что придется теперь изгонять часами медитации и затвора, но сначала — слова. — Шисюн… Для лекаря некоторые решения бывают непростыми. Весьма. Для человека — тем более, думает Му Цинфан, и проглатывает лишние слова. — Неужели? — шипит Шэнь Цинцю. — Порой счет идет на минуты — а пациенту не стоит говорить о том, как близок он к краю. Искажение ци ни для кого не проходит даром, особенно, когда это не… первый случай. В такие моменты стоит действовать… быстро. — Зачем… — голос Шэнь Цинцю садится, становится совсем сиплым. — Зачем… так? — Потому что это лучший способ поддержать распадающееся золотое ядро, — спокойной отвечает Му Цинфан, не обращая внимание на то, что перед глазами прыгают черные мушки и дрожат, разливаясь, цветные блики радуги. — Самый надежный и простой. Мне пришлось обратиться за помощью к главе Юэ… И я вижу по вам сейчас, что не ошибся ни в диагнозе, ни в лекарстве. Шэнь Цинцю еще что-то говорит, говорит горячо, яростно, но Му Цинфан вдруг понимает, что ничем больше не может ему помочь. Этот пациент здоров и невредим, его потоки текут как надо, он силен и здоров. Ему нечего делать сейчас на пике Цаньцао. В комнате становится очень душно. Му Цинфан не помнит, как и какими словами — неизменно вежливыми и ровными — выпроваживал Шэнь Цинцю на улицу, под дождь, к ожидающему ученику. Не помнит ничего, что Шэнь Цинцю говорил ему. Ему достаточно было видеть подвешенный к его поясу колокольчик — белый нефрит, нежный светлый шелк кисти и сложный узел из черного, белого и красного, колокольчик, который Му Цинфан слишком хорошо знает, слишком часто видел его привязанным к черно-серебряному парчовому поясу главы Ордена… Му Цинфан с силой сдвигает створки двери и возвращается к столу. Дождь усиливается — спасет ли учителя Шэня бумажный зонт? Фарфоровая склянка дрожит в напряженных руках. Му Цинфан опускает голову, и узор на фарфоре предательски расплывается перед глазами. Работы еще много. Времени хватит. *** Карпы нарезают круги по пруду, в прозрачной воде легко различить их порывы — вот встрепенулись плавники у большого белого с алым пятном на спине, а вот красный ныряет поглубже, словно увидел что-то любопытное. Какая у них интересная жизнь.. Без потерь, без тревог, без суеты, что неизменно составляют жизнь человеческую… Шэнь Цинцю терпеть не может карпов. Они его раздражают. Он поднимается по лестнице и ступает на деревянные доски моста. Резные перила потемнели от непроходящих дождей, и под рукой ощущаются теперь влажно — волгло — неприятно. Шэнь Цинцю проходит до середины моста, не обращая внимания на начинающийся дождь. Останавливается, упирает зонтик острием в доски, складывая одним движением. — Ты продрогнешь, сяо Цзю, — мягко говорит Юэ Ци. При Юэ Ци, само собой, нет ни зонта, ни даже теплой накидки — лишь черно-красное парадное одеяние, не иначе поспешил сюда сразу после какого-то важного собрания, неотменяемой встречи… Нехорошо отрывать главу Ордена от важных дел, думает про себя Шэнь Цинцю, усмехаясь. Так тебе и надо, Ци-гэ. — Я должен кое-что тебе вернуть, — вслух заявляет он и кладет руку на колокольчик. — Можешь не возвращать, — поспешно отвечает Юэ Ци. Ну и чего другого от него можно было ждать? На поясе Юэ Ци болтается колокольчик светло-зеленого цвета с деревянным лотосом. Это вот он так ходил по своим важным делам? Зла на него не хватает. Как-то совершенно не хватает зла. — Сяо Цзю… Юэ Ци делает шаг ближе, в глазах его неуверенность — словно не знает, прогонят его снова или нет. Надо бы прогнать, думает Шэнь Цинцю, только ведь сам же позвал, сам же вызвал поговорить, сам же не смог эти несколько дней теряться в догадках — было то правдой или мороком, зельем, наваждением? Особенно когда добился от Му Цинфана подтверждения — зелье в самом деле было, и морок был, и наваждение, им не показалось. И их парное совершенствование исцелило его ядро. Не только его — Юэ Ци тоже полегчало. Они поделились этим друг с другом — пока торопливо одевались, пока помогали друг другу с застежками, пока пытались как-то скрепить разрезанные шнурки на одежде Юэ Ци, пока торопливо обменивались — непонятно зачем, непонятно на что надеясь — колокольчиками, пока морок не растаял, не исчез окончательно, и все не стало как прежде… Что стоило Му Цинфану солгать? ...Что стоит не гнать Юэ Ци хотя бы сейчас… Сейчас он хотя бы пришел. — Сяо Цзю… — Юэ Ци подходит ближе и забирает зонтик из его рук, отставляя к перилам моста. Какая наглость. Безрассудство. Шэнь Цинцю усмехается и позволяет ему и это. — И что скажешь теперь, Ци-гэ? — с вызовом спрашивает он. — Не ты ли подговорил шиди Му… Взгляд Юэ Ци обжигает его в ответ, и Шэнь Цинцю нравится это возмущение, этот огонь — вот сейчас он видит прежнего Ци-гэ. Хоть на миг, но видит, что тот все еще существует. Не удержавшись, укалывает вновь: — Значит, мне надо оказаться при смерти, чтобы ты был рядом со мной? И этот удар тоже проходит в цель. Глаза Юэ Ци темнеют, он берет Шэнь Цинцю за руки, привлекает к себе, греет в ладонях его ладони — руки у Ци-гэ большие, сильные, надежные, Шэнь Цинцю так хотел бы снова назвать их надежными, но не может, только смотрит в глаза и безнадежно чего-то ждет. — Я люблю тебя, — глухо говорит Юэ Ци. И это последнее, что Шэнь Цинцю готов был сейчас услышать. Оправдания, жалкие извинения, попытка замять и забыть, или даже осуждения за его поведение на пике Цаньцао… Что угодно! Что угодно, но не.. Не это. — Ци-гэ! — голос звучит так жалобно, что проще заткнуться и замолчать, чтобы не утопить все оставшееся еще достоинство в пруду, карпам на поживу. И затыкается, и молчит, позволяя Юэ Ци привлечь себя ближе, положить ладонь на локоть, заглянуть в лицо, на котором, кажется, весь страх мира сейчас — веер на поясе, далеко — все к карпам, и лицо, и достоинство, и проклятого Юэ Ци. — Я люблю тебя, — повторяет он низким шепотом, как заклинание. — А значит, с тобой ничего не случится. Больше не случится, сяо Цзю. Я больше не позволю тебе страдать. Шэнь Цинцю сейчас сам чувствует себя точно карп — ловит ртом воздух, голодный и жадный до слов, которые услышал, до воздуха, который хочется разделить. До глаз, смотрящих прямо в душу, в которых наконец может разглядеть своего — прежнего — Ци-гэ, что вернулся к нему. Долго же ты шел… Никогда не прощу… Даже не строй иллюзий… Шэнь Цинцю давиться злостью, горькой и соленой, текущей по щекам — и ее стирают тонкие пальцы Юэ Ци, который удерживает его лицо в ладонях, не дает выскользнуть, вывернуться, сбежать, и целует в губы. Вот так просто — целует в губы под холодным осенним дождем, и никуда от него не деться. И золотая сила течет в груди спокойно и ровно, как никогда раньше. Как никогда раньше. Как никогда раньше не было и больше уже не будет, разве что еще один миг, другой, третий, пока никого нет, пока не явились посторонние, пока не кончился дождь, пока сады из разбитых камней не зазеленеют вновь, и пустыня на сердце — трещины — иссохшая твердь — не напьется вдоволь.