Всё справедливо в любви и войне

      Генерал Хакс сходил с трапа, за ним, как привязанный, шагал Магистр Рен, лицо которого было скрыто шлемом. Хакс тягостно ступил на снег, моментально провалившийся под тяжестью сапога, и сделал ещё несколько шагов, Рен потянулся следом. Корабль с несколькими офицерами их оставил.       Кайло был немного похож на птицу: махал огромными чёрными крылами в гневе и смятении, пока Сноук мечтал посадить его, неугомонного, в золотую клетку и заставить петь, когда вздумается. Армитажу представили дикую небесную тварь, но он вскоре заметил трясущиеся руки, искусанные губы и широкие, но сутулые плечи; тогда он не до конца понял, что делать и решил усмирить Кайло, обрезать крылья, зашить рот и сменить неуверенность и печаль на холод и расчётливость. Хакс был неприступен, хвалил сдержанно, критиковал безжалостно, игнорировал все попытки Рена познакомиться хоть чуть-чуть поближе. И это часто работало: Рен быстрее схватывал необходимые навыки, обучался Силе, оправдал своё звание магистра, переодически маячил на мостике и стал в Первом ордене совсем не последним человеком, несмотря на то, что ему повиновались скорее из страха, чем доверия. Кайло и Армитаж теперь сталкивались чаще.       В стерильных белых коридорах двое стали близки и генерал уже не мог отрицать то, что испытывает к Кайло некое чувство, вызывающее недомогание и противоположное неприязни. Хакс паниковал, прикрываясь надменностью, когда Рен проходил мимо, умеющий читать мысли и ловко этим пользующийся. Всё закончилось тем, что генерал, произнеся одну очень успешную речь, залпом выпил почти полностью пустой стакан бренди и поманил Кайло за собой в свою комнату, где хорошенько его расцеловал. Такой поворот событий положительно повлиял на магистра, оказалось, перья лучше не выдирать, а нежно поглаживать, чтобы птица сама запела. Кайло уставал, но смог найти покой только положив голову Хаксу на колени; принадлежал стае стервятников ордена, но теперь принадлежал рыжеволосому генералу. Рен с юных лет хранил в себе ненависть и страх, которыми орудовал в бою наравне с мечом, но теперь их, клокочущих в горле, убаюкивала бледная рука, когда Армитаж снимал перчатки.       Хакс глазами проследил за тем, как Кайло на несколько шагов его обогнал и остановился. Сейчас, на фоне сугробов они контрастировали как чернильные пятна. Хакс нагнулся, зачерпнул руками снега, наспех слепил снежок и бросил. Тот рассыпался при ударе о чужое плечо и оставил на тёмной ткани белёсый след. Когда Рен развернулся, то ещё один снежок прилетел прямо в лицевую часть шлема, который тут же был снят и отброшен прочь. Снег залез Армитажу за шиворот и в сапоги, уже начал подтаивать, когда Рен был брошен в сугроб, с которым его лицо сейчас почти сливалось. Глаза, чарующе тёмные от гнева и страсти, при естественном освещении облачного неба приобрели странное золотое сияние, обжигающее, пряное. Его губы были как кровавый след, волосы чёрного янтаря втянули в себя всю боль и тьму, которой делился Армитаж во время долгих ночных бесед и поцелуев в макушку.       Птица пела прекрасные песни. Хакс мог сидеть над схемами и расчётами дни и ночи напролёт, даже без обеденных перерывов, но магистр отвлекал его, выслушивал, заботился о нём. Он на подносе приносил еду на мостик (никто больше не мог такого позволить), обнимал во время сна, чтобы генерал не убежал писать рапорты. Хакс один раз спросил, почему Рен так делал; Кайло тогда ответил, что был бесконечно предан Армитажу за то, кем он его сделал, за холод в начале и пыл сейчас, и пытался отплатить. Хакс правда нуждался в мягкости, Рен, возможно, понимал это даже лучше самого генерала.       Лёгкий ветер покачал вершины голых деревьев. Хакс упал сверху на смеющегося Кайло, убирая спутавшиеся волосы ему за ухо. Магистр, кажется, прочитал мысли и коснулся щеки Армитажа губами так благодарно, невесомо. Двое встали со снега и продолжили прогулку, держась за руки. День был многообещающим.