Узел

Первой мыслью было ударить Геральта. Они часто дрались в Каэр Морхене и вне его стен — в основном забавы ради, намного реже — всерьез, и это был тот случай, когда врезать хотелось далеко не в шутку. Геральт спешно выталкивал Ламберта со двора, а тот почти не сопротивлялся — бешенство парализовало все тело, а разум затуманился из-за переполняемых эмоций. Хотелось резко развернуться и с размаху садануть своему другу кулаком в лицо; Ламберт этого не сделал — сам не знал, почему — и позволил вытолкать себя на влажную после прошедшего дождя мостовую. Руки сами собой сложились на груди в привычном жесте, а остатка здравого рассудка хватило лишь на то, чтобы глухо выдавить: — Объясни. Геральт, вышедший следом, стряхнул что-то с брони; Ламберт не видел его лица, но знал, что тот слегка нахмурился в своей обычной манере. Белоголовый ведьмак помедлил, поправляя ремень ножен на груди, и наконец повернулся: — Не собираюсь. Просто я решил, что Таулер не заслуживает, чтобы его хладнокровно убили в собственном доме. — Ты решил? — Ламберт не выдержал и молниеносным рывком подскочил к Геральту. — Позволь я напомню, что до этого ты решил помочь мне. Отомстить. Убить этого ублюдка. Быстро же ты меняешь свои решения, Геральт из Ривии. Полную луну заволокли курчавые тучи, и она повисла в ночном небе тусклым расплывчатым пятном. Улицы пустовали — жители Золотого Города старались не выходить из своих домов после наступления темноты, ведь даже в своей лучшей и богатейшей части Новиград был полон опасностей; Геральт молчал, а его лицо оставалось спокойным и не выражающим никаких эмоций — только между бровей пролегла едва заметная складка. Где-то вскрикнула птица. — Ты ждешь, что я буду перед тобой оправдываться? — холодно проговорил Геральт после недолгого молчания. — Этого не будет. — Нет, просто хочу узнать, какие причины могут заставить тебя предать друга, — эти слова прозвучали резче, чем Ламберт этого хотел, и ему показалось, что лицо Геральта на мгновение потеряло свое невозмутимое выражение. Белый Волк дернулся, будто от хлесткого удара, зрачки расширились, а его голос похолодел до температуры горных ледников: — Я тебя не предавал. Перед глазами Ламберта все плыло — качались крыши домов, грозясь вот-вот обрушиться на мостовую, а земля утратила свою твердость и выскальзывала из-под ног. Умиротворенный вечер в корчме, наполненный вином и душевными разговорами, уже казался иллюзией, очередным сном о прошлом, в который молодой ведьмак так наивно поверил и после которого так больно пробуждаться. — Я посчитал, что убивать Таулера несправедливо, — повторил ривиец, сложив руки на груди. — Он завел семью, честно зарабатывает на жизнь, покончив с прошлым, и раскаивается в том, что произошло с Айденом. Даже если нет, плевать, я не буду убивать человека на глазах его жены и детей. Это не по моим моральным принципам, Ламберт. И просьбы всех моих друзей, вместе взятых, не смогли бы убедить меня поступить иначе. Глаза Геральта сверкнули хищно-алой каймой — Ламберт готов был поклясться, что прежде не замечал этого оттенка в тепло-медовой радужке. Ведьмаков отделяла всего пара десятков сантиметров, но этот клочок мостовой между ними будто разверзся бездонной пропастью. Кровь Ламберта кипела от гнева, разочарования и немного — отчаяния; в этом безумном мареве отчетливым оставалось лишь снова невозмутимое лицо Геральта — со все той же едва заметной складкой между бровей. — Моральные принципы, — медленно проговорил Ламберт, с трудом сдерживая захлестнувшую его ярость. — Напомни мне, с каких пор ты стал таким правильным, Геральт? Когда успел выдумать собственный кодекс и прикрываться им, когда удобно? Когда ты стал таким? Мир вокруг рушился с поразительной стремительностью, раскалываясь на части и серебрясь под светом выглянувшей полной луны; созвездия в прояснившемся небе тревожно затрепетали, переливаясь каждым своим мерцающим звеном. Геральт не ответил, застыв словно каменное изваяние и не сводя холодного взгляда с Ламберта. Молодой ведьмак отступил на шаг, отходя от края бездны, и его голос, почти перешедший в крик, предательски дрогнул: — Я больше не мальчишка, который боготворит тебя и слушает с открытым ртом. Можешь сколько угодно кичиться передо мной своими принципами, моральными устоями и прочим лицемерным дерьмом, но я никогда не буду таким, как ты, и не мог стать. Мне ни к чему блюсти эти хрен знает кем выдуманные правила, ведь обо мне не будут слагать баллады, и мое имя не разнесется по всем городам от Повисса до Туссента. Меня не будут узнавать в каждой корчме, не будут нанимать монархи, в мою постель не будут наперебой лезть магички, и мне не нужно переживать за внезапно испортившуюся репутацию. Я всего лишь обычный ведьмак, — руки Ламберта угрожающе сжались в кулаки. — Так зачем мне ограничивать себя кодексом морали, если рано или поздно я сдохну в каком-нибудь смердящем болоте, выполняя очередной заказ за жалкую горстку крон, и обо мне никто не вспомнит? Даже ты, Белый Волк. — Это не так, — вскинулся Геральт, подаваясь вперед, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое и родное; что-то, что Ламберт не видел уже много лет. Но спустя мгновение вертикальные зрачки сузились, и белоголовый ведьмак вновь застыл, так и не сделав шаг — даже для него разверзшаяся пропасть оказалась непреодолима. Ламберт усмехнулся, неприятно осклабившись, и покачал головой. — Себе хотя бы не ври. Наши дороги давно разошлись, и каждый идет по своему Пути – только чей-то вымощен золотом, а чей-то дерьмом. Признай это. Так, как раньше, уже никогда не будет. «Но я бы отдал за это все». Ламберт резко развернулся и направился к коновязи неподалеку, где нетерпеливо потряхивал головой его мышастый мерин. Геральт больше ничего не говорил — не возражал, не пытался переубедить или поспорить; конь громко всхрапывал, раздувая темные ноздри, и приплясывал на месте — будто чувствовал, что происходит что-то скверное, и норовил скорее умчаться за пределы новиградских стен. Слова прощания застряли комом в горле, но они были уже не нужны; Ламберт затянул подпруги седла, оглядел дорожные сумки и отвязал поводья от железного кольца. Он слышал, как дыхание Геральта участилось и как ночной ветер перебирал пряди его молочных волос с едва уловимым шелестом. Слышал вздох — глубже, протяжнее, чем обычно — и скрип брони в медленном движении. — Удачи, Ламберт. — Мы еще встретимся. Когда-нибудь, — не оборачиваясь. Взлететь в седло, послать жаждущего скачки коня в галоп — и прочь из Новиграда, пока треснувшее небо не обрушилось на голову. Оставить в этом городе все произошедшее за последние дни и надеяться, что больше никогда не придется вернуться. Не оглядываться назад; их дороги — такие разные, но с одним началом в горах Каэдвена — совершенно случайно и глупо сплетенные в некрепкий узел, неизбежно разошлись, ведя в противоположные, окутанные полуночным туманом дали. Чтобы вскоре вновь пересечься в Каэр Морхене. В последний раз.