Что это был за день

Честно говоря, Дэвид не помнит, что это был за день. Ни день недели, ни число. Может, только то, что это был сентябрь. Всё это не было важно. Ни то, что Дэвид поднялся на три часа раньше обычного, ни то, что он выпил целых два кофейника — всё это осталось в его воспоминании лишь вспышкой — затишьем перед бурей. Он помнит, как перелистывал двухсотстраничный сценарий и коротко отвечал Эмме: «Всё хорошо, крошка», помнит её обеспокоенные глаза и короткие горячие поцелуи. Помнит, но не считает важным. Ведь это был день, когда впервые за долгое время в его большой груди затрепетало жгучее беспокойство и чувство стыда. День, когда он потерпел поражение. Когда Дэвид Тарино был вне себя.

***

Он не считает, что у Альберта нет вкуса. Вовсе нет. Да, он любит старьё — Дэвид тоже любит старьё, но совершенно другого рода. Тарино отдаёт предпочтение раритетным плакатам, старым музыкальным пластинкам и фильмам на кассетах — то, что создаёт атмосферу и хранит внутри крошечные кусочки памяти — тёплые и осязаемые. Альберт же был другим. Он выбирал терракотовые статуи греческих богинь, барочные люстры, персидские ковры с кисточками и старомодную лепнину. Костюмы из бархата, атласные сорочки и шелковые галстуки. Запонки из драгоценных камней и мраморные пепельницы из антикварных лавок. Словом, всё то, что делало его вычурным стариком в костюме за пять тысяч долларов. Вот кем он был. И он был в ярости. Конечно, Альберт имеет на это право. Он сидит в своём массивном кресле, отделанном красной парчой, и молчаливо наблюдает за знаменитым режиссёром, гневно выхаживающим по его кабинету — цок! цок! — каблуки глухо отстукивают по дереву. Директор вздыхает и достаёт из нагрудного кармана портсигар, раскрывает его и зажимает губами сигарету. — Присядь хоть на секунду, — бормочет он, чиркая зажигалкой. Струйка пахучего дыма завилась в воздухе и поднялась к потолку. Тарино замирает на месте и закусывает щёки — жаль, что он не видит себя со стороны. Ноздри раздуваются, глаза налились, и по лицу ходят злобные желваки — устрашающее зрелище. — Я знаю, ты ненавидишь это, — говорит старик. Тарино сжимает кулаки и шумно вдыхает сигаретный дым. Внутри него со страшной скоростью разрастается беспокойство и стыд — обжигающий, неумолимый. — Я охуенно сильно ненавижу это, Альберт, — хрипит мужчина. Он смотрит на директора сверху вниз — тот подаётся вперёд и упирается локтями в стол. Его взгляд пронзительный, даже пронизывающий — с видом человека, каждой клеточкой осознающий и чувствующего собственную власть, он смотрит спокойно и холодно. От этого взгляда Дэвиду становится не по себе. — Ты уверен, что Арчи Мильтон всё ещё хорошо к тебе относится? — выдыхает Альберт, спокойно постукивая сигаретой по краю пепельницы. Его голос — властный, с хрипотцой — он давит на Тарино изнутри. Волнение, клокочущее в груди, со страшной силой бьёт по рёбрам и вынуждает режиссёра сжать кулаки — он заводит руки за спину и вновь принимается расхаживать по дубовому паркету — цок! цок! — Твою мать, Альберт... — горько усмехается он, скривив губы. — Я один приношу студии годового дохода в двести миллионов долларов. Конечно, для тебя это лишь чаевые... — Ты облажался, — перебивает его директор, тыча окурком в пепельницу, — признай это. Тарино в смятении замирает — на секунду стыд обжигает его едкой пощёчиной, но тут же просыпается обида, и вместе с ней — жгучее желание схватить директора за грудки. Он закусывает щёки и подаётся вперёд. — Ни черта подобного, — злобно шипит он. — Я трачу свои деньги, и если мне нужны будут их деньги, я, блядь, об этом попрошу... Дэвид не успевает сообразить — старик вскакивает со своего места и сжимает губы в злой ухмылке. — Прекрати! — истерично вскрикивает он, в отчаянии хлопая ладонью по столу. — Я видел твой материал, Дэвид. Ты не укладываешься в сроки, — кричит он, вновь ударяя по столу, — ты превысил бюджет, — хлоп! — и, чёрт подери, ты облажался с хронометражом! — хлоп! Рубиновые перстени старика звонко соприкасаются с мраморной поверхностью стола — звук настолько чистый, что отдаётся где-то в стенках черепа Тарино — он вздрагивает от каждого удара, и по спине неожиданно пробегается холодок. Лицо Альберта пылает — директор отворачивается и тут же берет себя в руки. Он тяжело вздыхает и поджимает губы, а затем наконец собирается с духом и возвращается в любимое кресло. — Ты думаешь, — хрипит он, — что Арчи поцелует тебя в зад и угостит молочным коктейлем? — старик усмехается. — Теперь его люди разрывают мой телефон, потому что ты, идиот чёртов, — он тычет пальцем в режиссёра, — только и умеешь, что орать. Альберт достаёт портсигар и закуривает ещё одну, внимательно глядя на режиссёра. Тот поджимает губы, чувствуя в груди давящий стыд и усталость. Все они утомлены, это правда. Многочасовыми съёмками, разборками по телефону и бумажными стаканчиками — бесконечными рабочими днями. Четырёхчасовой сон, сигареты, дрожащие руки — постоянные спутники успеха. Дэвид тяжело вздыхает и опускается на стул — мучительные чувства горести и стыда камнем наваливаются на него. Он осознаёт, что совершил ошибку. Конечно, в ту же секунду он понял, что поступил опрометчиво. Но было что-то сильнее него — пуленепробиваемая гордость и неизмеримое самолюбие, не дающие переступить через себя. Хладнокровное внешнее спокойствие и напускное равнодушие никогда не заставят никого усомниться в его уверенности — он саркастически приподнимет бровь и усмехнётся, оскалив зубы. Дэвид сожмёт кулаки и никогда не попросит о помощи. Но внутри — он будет сгорать от сомнений и липкого страха, камнем тянущего его лёгкие к полу. В своём стиле. Будто из-под воды до режиссёра доносится голос Альберта — старик тушит сигарету в мраморной пепельнице и грустно улыбается, будто обдумывая что-то. Будто бы он чувствует то же самое напряжение, что и Дэвид. — Завтра Арчи будет здесь, — наконец говорит он. — Прошу, сделай так, чтобы он был доволен. Тарино молча кивает и проводит ладонью по волосам. — Всё будет отлично, Альберт, — хрипит он, — не переживай. Он вываливается из кабинета директора — абсолютно спутанный и разломленный на куски. Тревожность, засевшая в лёгких, вибрирует с сумасшедшей частотой, заставляя режиссёра до скрипа стискивать зубы. Он сам — будто всклокоченный нерв, вырванный из-под кожи, подпитываемый одним лишь страхом. Коридоры кажутся бесконечными — кое-как он добирается до собственного кабинета, попутно отмахиваясь от знакомых и приставучих коллег — не различая лиц и имён. Когда дверь захлопывается, мужчина шумно вздыхает и запускает руки в карманы брюк — он нащупывает холодную поверхность портсигара и слабо ухмыляется. Дрожащими пальцами Тарино вытягивает сигарету и зажимает её зубами, а потом чиркает зажигалкой — серый дым взвивается к потолку и растворяется, оставляя после себя лишь запах. Дэвид достаёт из ящика припрятанную бутылку виски и наполняет стакан — солнечные лучи преломляются сквозь стекло, и на противоположной стене появляется слабый отблеск радуги. Режиссёр делает глоток — спиртное обжигает губы — и вновь затягивается. Он устраивается в кресле — откидывается на спинке, кладёт ноги на стол и глядит в потолок. Это пир во время чумы — не меньше. И Дэвид Тарино — главный скрипач на Титанике. Конечно, он понятия не имеет, как выбраться из угла, в который сам себя и загнал. Он придумывал новые сцены прямо во время съёмок, использовал сумасшедшее количество графики и, главное, — не был сдержан в эмоциях и выплёскивал ярость на всё, что видел вокруг. Он подвергал мучительным пыткам всех и каждого, кто знал его лично. В особенности тех, кто звонит ему по телефону и высказывает претензии. Всех надоедливых продюсеров, не знающих своего места. — К чёрту деньги, — шепчет Дэвид, глядя в стену. — К чёрту Арчи Мильтона. Изнемогая от неизвестности, режиссёр знает одно: он никогда не сдастся живым. И никогда не избавится от волнения.