Что это был за день

Дэвид Тарино в смятении. На его лице не дёргается ни единый мускул, когда распахивается дверь — он точно знает, кто это может быть. Единственный человек, позволяющий себе врываться в его кабинет без стука — никто другой бы не ушел живым. Блондинка переступает порог, поворачивает щеколду и тут же морщится — сигаретный дым проникает в её лёгкие, заставляя закашляться. Она размахивает руками перед собственным лицом, пытаясь хоть немного развеять смог, а затем решительно бросается к окну. — Какого чёрта? — шипит она. Эмма огибает режиссёра распахивает окно за его спиной — свежий воздух вперемешку со звуками улицу врывается в кабинет, мгновенно разбавляя дым, застоявшийся под потолком. Тарино поворачивается на стуле и оглядывает её с ног до головы: немного растрёпанные волосы, раскрасневшееся от бега лицо и сбитое дыхание. Чёрное платье, подчёркивающее фигуру, голые щиколотки и остроносые туфли — она была создана для того, чтобы склонить этого мужчину к своим ногам. Или убить на месте. — Дэвид, что происходит? — недоуменно спрашивает она, закусывая щёки изнутри. Актриса глядит на него сверху вниз, и мужчина чувствует себя еще более уязвимым. Она выхватывает сигарету из его рук и лёгким движением выбрасывает в окно, словно там ей самое место — режиссёр усмехается и зажмуривается, потирая переносицу пальцами — словно он откроет глаза и окажется где-то в совершенно другом месте, свободном от забот и горящих сроков. Но жизнь возвращает его на место — в прокуренный кабинет, где разъярённая женщина в облегающем чёрном платье не собирается сдаваться. — Всё хорошо, крошка, — выдавливает он, криво улыбаясь. Глупо было бы думать, что Эмма поверит — ещё секунду она с удивлением вздыхает, а потом возмущённо вскидывает руки и разводит их в стороны. — Нет, нет, нет, — громко говорит она, качая головой. — Ты можешь врать кому угодно, Тарино, но не мне. Альберт злой, как собака, и ты сам не свой... Дэвид держит стакан на весу, глупо пялясь в поверхность стола, словно пытаясь отыскать на ней ответ. Наконец он делает ещё один глоток и усмехается, будто пьяный. Тревожность с силой вибрирует в его лёгких — волнение гудит, как камертон. Он понимает, что должен. Конечно, он просто обязан ей это сказать — впервые в жизни потерять лицо и ослабить хватку, разжать стиснутые зубы. Признаться в собственной слабости. Тарино страшно и горестно — его лёгкие прорастают острыми скальпелями, разрезающими плоть, оставляющими каждодневно гниющие раны — заставляют его кровоточить. Кажется, что стоит сказать единственное слово, протянуть руку и попросить помощи. Но для самого себя осознание ошибки кажется невыносимо стыдным и больным — он больше не исключительный, и уязвлённое самолюбие гневно гудит в его голове, вытесняя всё остальное. — Понимаешь, — тихо говорит он, — мы сняли очень много материала. Больше, чем планировалось, и работа с графикой оказалась тяжелее, — режиссёр медлит, облизывая губы. — И я потратил немного больше денег, чем было выделено. — Насколько больше? — отзывается актриса. — Ну, — Тарино поджимает губы, склоняя голову немного набок, — может, несколько миллионов. Эмма вздыхает и хватается за голову — она нервно стучит ногой по паркету и закусывает губу, неотрывно глядя на своего мужчину, а затем принимается расхаживать перед его столом. Словно в движении становится легче. — Но дело даже не в деньгах, это мелочи, — продолжает он. — Люди Арчи звонили на прошлой неделе, и я должен был рассказать им о проделанной работе... Эмма резко останавливается на месте, еще секунду соображая, а затем прикрывает рот рукой, испуганно округляя глаза. Она глядит на режиссёра, боясь подтвердить свои опасения, и он вновь горько усмехается, упираясь взглядом в поверхность стола и делая глоток. — Тогда, в твоём трейлере... — с ужасом шепчет актриса. — Не смей говорить, что ты накричал на людей Арчи Мильтона. Он кивает, закусывая щёки изнутри — словно физическая боль могла бы заглушить воспоминания о том ужасном дне, когда он так сильно злился на самого себя и разнервничался до головной боли. И эти глупые продюсеры начали разрывать его телефон, донимать расспросами — глаза Тарино были застланы пеленой ярости, и тысячи слов, о которых он пожалел в ту же секунду, слетели с его губ. Конечно, он не помнит, что это был за день. Но знает одно: в этот день всё пошло наперекосяк. — Господи, Дэвид... — шепчет Эмма, запуская руки в волосы. — К слову, — отзывается мужчина, — Арчи приедет завтра. — Зачем он приедет? — истерично вскрикивает актриса, вновь принимаясь расхаживать по кабинету — цок! цок! Дэвид пожимает плечами и делает последний глоток, запрокидывая голову. С виду он спокоен, как удав, но внутри — ему гораздо хуже и тяжелее, чем Эмма могла бы себе представить. Он сжирает самого себя сомнениями и страхами — он душит себя своими собственными руками. И его не остановить. Актриса резко останавливается, глубоко вдыхает и зажмуривается — берёт себя в руки. Она приближается к Тарино и забирается на стол, возвышаясь над мужчиной — он поворачивается на стуле и обхватывает пальцами её щиколотки. Эмма вымученно вздыхает, перебарывает напряжение в лёгких и закусывает губу. — Боже, — шепчет она, — что нам делать? Тарино резко дёргает плечом и глядит на неё снизу вверх. Он облизывает губы и осторожно расстёгивает ремешки на её туфлях, поочерёдно освобождая ноги Эммы — сперва правую, затем левую. С глухим стуком обувь падает на пол. — Прости, Эм-с, — хрипит он, — но это моя проблема. Актриса качает головой и улыбается, проводя ладонью по его волосам. Она разглядывает его красивое измученное лицо, касается его щеки и подаётся вперёд. Затем хмурится, когда тёплые пальцы обхватываю её ступню — мягкая боль смешивается с приятными импульсами, проходящими по телу, и вся усталость, накопившаяся за день, кажется, улетучивается. — Нет, Тарино, — шепчет она, — мы вместе. Дэвиду вдруг кажется, что комнату озаряет яркий свет — будто бы эта женщина, как линза, укрупняет солнце и излучает тепло. Невольно он улыбается — камни, тянущие его вниз, вдруг становятся значительно легче, позволяя ему вынырнуть на поверхность и хоть на секундочку избавиться от давящего чувства, распирающего лёгкие. Он не находит слов, чтобы выразить то, что чувствует — какое-то умопомрачительное спокойствие и уверенность. Вязкая эйфория, вызванная её присутствием. Пожар её прикосновений. Режиссёр мягко целует её колено, пальцами спускается на щиколотку и проводит по круглой выпуклой косточке. Эмма улыбается, словно от щекотки, а потом подаётся вперёд и мягко целует — Дэвид улыбается в губы, а затем призывно хлопает себя ладонью по коленям. Без слов — через секунду она оказывается на нём. Он крепко прижимает к себе Эмму, утыкаясь носом в выпирающую ключицу — большие ладони скользят по девичей спине, будто бы требуя ещё большей близости. Её запах, приятный вес её тела и тёплая кожа — эта женщина была рождена для него. Словно она окрыляет его, заставляя быть уверенным и сильным. Сильнее, чем он когда-либо был. Эмма обхватывает лицо мужчины своими маленькими ладонями и заглядывает в его глаза, мягко улыбаясь. — Давай-ка выпьем кофе и вернёмся в строй, — шепчет она. — Идёт? Тарино кивает и снова целует её, оставляя все страхи позади. Ни на секунду он не отпускает её руки — они идут в кофейню, берут два сладких рафа и много улыбаются, словно ничего страшного больше не произойдет. Словно всё закончилось. Потом всё идёт своим чередом: Дэвид врывается в съёмочный павильон, будто ураган, и звонко хлопает в ладоши, возвращая всех к работе. Будто главный дирижер, он размахивает руками — кричит, направляя процесс в нужное русло. Он становится собой — непоколебимым гарантом качества и надёжности, который не умеет сдаваться — гением лирических отступлений и садистских пыток. Становится Дэвидом Тарино. Иногда он выхватывает из толпы лицо Эммы и подмигивает ей, заговорщически улыбаясь. Она посылает ему воздушные поцелуи и, найдя свободное мгновенье, подбегает к нему, чтобы быстро мазнуть губами по его щеке. И на секунду он забывает о волнении.