Что это был за день

Конечно, Арчи Мильтон не был злодеем. Он был из тех, кого в Голливуде уважали и почитали, будто святыню — из золотой верхушки. Арчи отлично вписывался в свою роль: коренастый, уверенный в себе и очень спокойный мужчина с хитрым прищуром — внушает доверие с первого взгляда. Своим покровительством и крепким рукопожатием Арчи Мильтон зажег не одну звезду — но и погасил он немало. Они знали друг друга около пятнадцати лет, и с каждым годом их дружба становилась крепче, а сотрудничество — всё более плодовитым. Арчи одобрял сценарии Дэвида, даже не внося правки, находил деньги и нужных людей — он был фундаментом, на котором всё держалось. А Тарино был уверен в нём так же, как и в самом себе, и, кажется, даже не думал о том, чтобы найти другого продюсера. Ведь это истина, проверенная годами — Арчи Мильтон надёжный человек. И, конечно же, он не злодей. Арчи всего лишь хочет, чтобы вещи работали так, как он привык: чтобы картина была снята, бюджет потрачен, а дедлайны соблюдены. Ни больше, ни меньше. Ведь Арчи не привык терять деньги и время — он не привык вообще ничего терять, если уж на то пошло. Потому что он всегда держит ситуацию под контролем, а руку на пульсе. Такие уж правила. Конечно, в этот день Арчи Мильтон не собирается ни с кем ругаться — всего лишь уладить небольшие неурядицы, так? Поэтому они перехватывают по стаканчику кофе и выкуривают по одной на улице. Дэвид глядит на продюсера сверху вниз, пытаясь хоть немного отвлечься от гудящего внутри волнения — сигарета в его пальцах немного подрагивает, и дым ни капли не спасает. — Я всего лишь хочу, чтобы мы делали свою работу, окей? — хрипло выдыхает Мильтон. — Я не злюсь на тебя, правда. Дэвид кивает и усмехается, делая ещё одну затяжку. Стаканчик в руке кажется чем-то чужеродным, пока он не отпивает ещё немного. — Я ведь знаю тебя много лет, Дэв, — продолжает он. — Ты умный, галантный, но неприятный. Это нас объединяет, верно? Арчи смеется, выпуская изо рта облачко сизого дыма. Его голос — прокуренный, сиплый — забирается Дэвиду под кожу и проникает в череп, бьёт о кости зазубринами и терзает измученный мозг. Тревожные вибрации заполняют его спутанное сознание. Ему кажется, что это никогда не закончится. Они идут по длинным, почти бесконечным коридорам — болтают о чём-то отвлечённом, даже незначительном, вроде цен на парики и поиске хороших костюмов. В павильоне продюсер выбрасывает бумажный стаканчик в ведро и упирает руки в бока — он поворачивается вокруг своей оси и цепким взглядом охватывает всё: актёров, декорации, макияж и освещение. Наконец он одобрительно кивает Дэвиду, показывая большой палец — Тарино улыбается и облегчённо вздыхает. Уже в монтажной он напрягается снова — Арчи откидывается на стуле и глядит в огромный монитор, постоянно щёлкая мышкой. Режиссёр за его спиной молчаливо наблюдает за тем, как Мильтон прокручивает ленту то вперёд, то назад — он перебирает в своей голове все известные ему молитвы, мантры и заговоры, надеясь на чудо. Сердце, будто заведённый будильник, безостановочно колотится где-то в глотке. — Так какая у тебя готовность? — наконец спрашивает Арчи, барабаня пальцем по столу. — Процентов семьдесят, — Дэвид облизывает губы. — Но, знаешь, я добавил несколько сцен... Продюсер поворачивается на стуле и закидывает ногу на ногу — он задумчиво скребёт подбородок большим пальцем и ухмыляется. — Ты хотел сказать "несколько десятков сцен"? Тарино скрещивает руки на груди и усмехается, переводя взгляд в пол — он мысленно считает до десяти, а затем глубоко вздыхает. Он ненавидит это — чертовски сильно ненавидит потребность оправдываться, отчитываться. Он ненавидит этот день. — Дело в том, Арчи, — медленно произносит он, — что мне нужно добавить еще несколько. Пять, если точнее. Продюсер вскакивает со своего места и приближается к режиссёру. Хоть Мильтон и был на голову ниже, он выглядел угрожающе — чего стоила одна только злобно вздувшаяся на его лбу вена. — Ты что, мать твою, издеваешься? — рычит он. — Наснимал три часа и хочешь еще час накинуть? Дэвид терпеливо вздыхает, потирая переносицу пальцами. Он чувствует, как заводится: стискивает зубы, старается дышать медленно и глубоко, поджимает губы — старается сдержать разгорающийся в нём инфернальный огонь. Ведь если он превратится в пожар — никто не уйдёт живым. Это все знают. — Арчи, это необходимо. Без этих сцен картина получится неполной... Но Мильтон вдруг перебивает его, резко вскидывая руки. Его золотые перстни поблескивают под лампами монтажной — да, этот человек привык получать своё. И не привык терять. Он угрожающе сверлит Тарино холодным взглядом маленьких голубых глаз. — Если я правильно тебя понимаю, — медленно произносит продюсер, — ты предлагаешь мне выпустить фильм на четыре часа, верно? При условии, что в первоначальном сценарии было всего два. Или я не прав? Голос Мильтона — низкий и сиплый — срывается на хрип. Он выглядит точно так, как бандиты из фильмов Тарино — угрожающий, уверенный и непоколебимый. Но и Дэвид не привык сдаваться. Он чувствует, как в мозгу пульсирует неукротимая злоба — ему хочется схватить продюсера за плечи и хорошенько тряхнуть, хочется закричать: "Неужели ты не понимаешь?" — но он в сотый раз за день закусывает щёки изнутри и вздыхает. — Что ты хочешь, Арчи? — всплескивает руками режиссёр. — Хочешь, чтобы я вырвал важные для сюжета куски? — Делай что хочешь, Дэв, — спокойно говорит он. — Я хочу получить свои два часа, готовые к пост-продакшену. В голове Тарино огненной вспышкой проносится мысль: "К чёрту его". Ещё секунда: он накричит на Арчи Мильтона и назовёт его неотёсанный болваном — хотя, нет, конечно, он не будет скупиться на выражения. Ведь он может сделать всё сам — может быть собственным продюсером, и плевать ему на Арчи, на Альберта — на всех плевать. Это его чёртов фильм. Плевать. Плевать. В ту секунду, когда Дэвид вбирает в лёгкие воздух, чтобы послать Мильтона к чёрту — всё рушится. Она заглядывает в распахнутую дверь и приветливо улыбается, а потом вплывает в монтажную, будто какое-то наваждение. На мгновенье мужчины теряются — Эмма заполняет комнату своим колдовским светом, накрывая их обоих вуалью своего очарования. Тарино смотрит на неё, в растерянности приоткрыв рот. — Арчи, я принесла тебе кофе, — улыбается она, протягивая продюсеру стакан. Мильтон благодарит её, принимая стакан, и тут же делает глоток. Актриса заламывает пальцы, попеременно глядя то на продюсера, то на Тарино, а затем глубоко вздыхает и набирается смелости. — Я могу сказать тебе кое-что? — тихо просит она. Брови Арчи удивлённо взметаются вверх — он облизывает верхнюю губу от кофейной пены и заинтересованно подаётся вперёд. — Да, дорогая. Что тебя беспокоит? Тарино глядит на них и чувствует, как глаза наливаются кровь. Тревога и ярость перемежаются, образуя сумасшедшую — взрывоопасную смесь. Он сжимает кулаки, готовый в любую секунду сорваться с места. Ещё секунда — у него дым повалит из ушей. И это не шутки. — Я немного подслушала ваш разговор, — тихо начинает она. — Я хочу сказать, что мы не можем обойтись без сцен которые придумал Дэвид. На мгновенье Тарино кажется, что сейчас продюсер рассмеётся ей в лицо. Будто она — девчонка с тонкими руками — пришла учить этого влиятельного мужчину в костюме, как вести дела. Но Арчи напряжённо вздыхает, закатывая глаза, и потирает переносицу пальцами. — Эмма, детка, я ценю то... — Подумай, Арчи, — перебивает она, — не лучше ли разделить фильм на две части? Две полные картины, раскрывающие задумку, разве это не прекрасно? Мильтон замирает, будто бы обмозговывая то, что она сказала — на его лице угадывается чёткое движение мысли, а затем он его озаряет — он поворачивается к Тарино, загадочно улыбаясь. — И получить два раза больше сборов, — протягивает он. Дэвид, растерянный и ошеломлённый этой новой идеей, медленно кивает, пытаясь переварить то, что произошло. Он переводит взгляд с Мильтона на Эмму, которая выглядит довольной собой — она улыбается и подмигивает ему, будто всё это — часть какого-то хитроумного плана. Но Тарино не успевает ничего осознать: Арчи приближается к нему и хлопает по плечу, привлекая внимание, и вновь буравит его холодным взглядом голубых глаз. — Я хочу, чтобы первая часть была готова как можно скорее, — серьёзно говорит он. — Мои люди позвонят тебе, и тогда ты сможешь дальше работать в своем темпе. Ты понял меня? Дэвид кивает, будто в полудрёме — будто из чугунного, запутанного сна он выпутался и попал в полосу пробуждения между сном и дневным светом, где всё мешается и сливается в волну мягкой эйфории. Он жмёт руку Арчи и слышит, как тот говорит: "Береги её. Она у тебя умница" — продюсер исчезает за дверью, и всё заканчивается. Он глядит на Эмму в изумлении, не до конца понимая, как ей удалось прийти и развести руками то, что так мучило его несколько дней. Как она своим колдовским очарованием и гибким умом склонила Арчи Мильтона на свою сторону — она пришла и победила, даже не замарав руки. Когда Дэвид обнимает её — чувствует её тепло и то, как мелко подрагивает её тело от тихого смеха, — ему кажется, что он осознаёт всё на свете. Но только это уже не важно. Ведь Дэвид Тарино даже не помнит, что это был за день. Лишь знает, что он был прекрасен.