Insanity

Fool me once, fool me twice Are you death or paradise?

Когда Келебримбор впервые его видит, солнечные лучи радостно набрасываются на золотые волосы майа, обводят пряди своим сиянием и прячутся в кудрях. Когда Келебримбор впервые его видит, незнакомец расцветает чудеснейшей из улыбок, кляняется королю Эрегиона и говорит: — Моё имя Аннатар. В его голосе переливаются горные ручьи, и король медленно кивает, позволяя гостю встать. Затем Тьелперинквар и сам покидает трон, решив, что посланник валар заслуживает более дружественного приёма. Вид Келебримбора строг и безучастен — король даже немного хмурится, когда Аннатар, не переставая улыбаться, делает шаг вперёд и целует руку владыки. Этот глупый церемониальный жест выглядит неуместно, учитывая, что пальцы внука Феанора вовсе не белы и невесомы, они вовсе не девичьи. Нет, кожа ладоней Келебримбора огрубела и покрылась мозолями от беспрерывной работы в кузне. Его широкое запястье тонкие пальцы гостя едва могут обхватить. В ту секунду, когда тёплые губы касаются костяшек, король немеет и будто чувствует... Неловкость? Едва заметный укол стыда за то, что его руки не предназначены для того, чтобы их так целовали. Он быстро отнимает ладонь, отходит на приличное для таких случаев расстояние и начинает принятый в таких случаях разговор, потому что: «кто ты? Что ты такое? Зачем ты нам?» Аннатар отвечает на все эти вопросы, но в самый первый раз Келебримбор его не слушает, потому что у него есть на то советник. Король сегодня устал и ему не интересно, что говорит майа, будь он посланником хоть самого Моргота. Лицо владыки сосредоточенно, и никто из присутствующих не смог бы сказать, что он совершенно не слушает все эти слова. Келебримбор только замечает, что голос гостя льётся песней, чудесной музыкой, которой хочется наслаждаться. Голос отражается от стен, потолка, колонн, летит по ступеням к трону короля, целясь не в уши, но словно куда-то под рёбра. Тьелперинквар, зачарованный переливами чужой речи, не замечает, как эта музыка впивается в плоть осколком. Острым и ядовитым. Келебримбор сохраняет безучастный и величественный вид, но бесхитростно кивает каждый раз, как песнь прерывается, желая, чтобы гость продолжил. Когда Аннатар заканчивает свой рассказ, Тьелперинквар чувствует разочарование. Он бросает по привычке: — Я рад приветствовать тебя в своих владениях, дорогой друг, — король чуть не добавляет дежурное «ты, должно быть, устал с дороги», потому что Аннатар майа и вряд ли он может устать. Но гость, видимо, ожидал более развёрнутой реакции на свою, безусловно, чудесную речь. Вряд ли в его золотую голову закрадывалась мысль, что владыка Эрегиона просто не посчитал нужным акцентировать внимание на очередном после. «В конце концов, чем этот гость отличается от всех остальных?» — спрашивает себя король. Когда Аннатар едва заметно хмурится, выражая этим не негодование, но удивление таким холодным приёмом, Тьелперинквар позволяет себе подумать: «отличается — всем». Майа сопровождают приближённые короля. Посланник валар кланяется владыке ещё раз, прежде, чем следует за ними в покои, которые король отводит для своего гостя. Естественно, думает Келебримбор, это должны быть лучшие покои. Самые лучшие с самым красивым видом из окон, хоть Тьелперинквар пропустил мимо ушей цель визита Аннатара. Келебримбор делает мысленную пометку поговорить с гостем наедине и как-нибудь потом. В конце концов, он даже может узнать обо всём от Исилендила — главного советника, ведь у короля много работы, а посланник валар может и подождать. Не завоёвывать же Эрегион он пришёл, в самом-то деле. Аннатара ведут по широким коридорам дворца, давая время оценить причудливые мозаики на стенах. Он задирает голову, оглаживая взглядом блестящие стекляшки, из которых собраны цветы, валинорские звери, дороги, ручьи и горные вершины, очертания которых едва заметны за всем ослепительным великолепием. Майрон бы скривился от этой приторной сказки, сказал бы, что всё очень филигранно и вычурно, но пёстро, цветочно и неуместно. Но Аннатар только шире улыбается, когда королевский советник с пониманием щурится, мол «нравится, да? Не видал такого раньше?» «Да, нравится, — соглашается Аннатар, — нет, не видел». Майрон же фыркает и закатывает глаза, но его никто не видит и не слышит. Он злится и толкается изнутри — в грудную клетку, как нерождённое дитя смертной женщины, желая увидеть поскорее свет. Аннатар обещает отступить и выпустить Майрона наружу, как только вынужденная экскурсия окончится и посланника валар оставят одного. — Здесь везде так или только вокруг тронного зала? — вежливо и чуточку поражённо интересуется Аннатар. Его спутники гордо улыбаются с видом мастеров, которые очень гордятся своей работой, а советник пожимает плечами и говорит: — Везде, — и возобновляет шаг, решая, что у гостя ещё будет время поразиться и восхититься. Майрон улыбается ему в спину и думает, что, учитывая тягу этих эльфов к благословенному Аману, его тактика должна сработать. Непременно должна. Они отходят всё дальше от тронного зала, а мозаики и правда продолжают тянуться вдоль стен. Они изображают хорошо знакомые сюжеты и ненавистные Майрону, полные благоговейного света, лица. Вот серебрянный блеск слёз Ниенны, вот зелень садов, что струится вверх, пока не становится подолом платья Йаванны, вот золотые искры из кузниц Ауле, вот белоснежные перья на плечах Манвэ, вот локоны ночного неба, что тянутся к голове Варды и ещё, и ещё... Как там много всего! Майрону становится дурно. Он упирается взглядом в пол, который, к счастью, выложен самой обычной плиткой. Не смотреть. Дождаться. Дотерпеть. Они же не могут идти вечно. — Мы пришли, — вежливо сообщает советник, а двое эльфов гостеприимно открывают перед ним резные двери. Внутри ослепительно-светло. Майрону не нравится, но Аннатар с благодарностью отмечает, что ему пытаются угодить. Внутри покоев, к счастью, нет мозаик, но стены всё равно изрисованы проклятыми вездесущими цветами. Он вновь скалит зубы в доброжелательной улыбке (привыкай, теперь ты будешь делать это постоянно) и говорит: — Воистину, король Келебримбор сделал эти земли прекрасными. Советник благодарно и на прощание кивает: — Уверен, с вашей помощью они станут ещё лучше, — у эльфа на губах усмешка, которая чудится лицемерной и неискренней. Аннатар сильнее скалит зубы и тянется к двери с одним единственным желанием — закрыть её наглухо. Эльфы возятся, покидая комнату. Майрон ждёт, пока они уйдут, а потом ломает гордую осанку, приземляясь на кровать. Его пустой взгляд упирается в узоры на дверях, которые по стилю отличаются от всего, что уже пришлось увидеть здесь. Очевидно, их ковали гномы, ведь металлические переплетения немного напоминают гравировку в тронном зале Ангбада. Майрону даже чудится, что из-под особенно большого рубина выползает золотая змея, высовывает раздвоенный язык, как будто хочет сказать ему что-то важное. Она так похожа на ту, что ковал сам Майрон, украшая доспехи Тёмного валы... Так похожа, что кажется, будто из неоднородной поверхности двери может выплыть чужая, закованная в устрашающие латы фигура. Нет. Показалось. Эта воображаемая змея хотела вытащить наружу по ниточке все его воспоминания, но Майрон обрывает самую первую и самую тонкую нить резким порывом разума, потому что может и умеет. Потому что теперь он Аннатар, а у Аннатара нет проблем в прошлом, есть только одна — в настоящем. И эту проблему зовут Келебримбор Тьелперинквар. Майрона сейчас никто не видит, и поэтому он запускает пальцы правой руки в светлые и гладкие пряди. Он ещё долго не привыкнет к этому новому воплощению и особенно — к отсутствию рыжих непослушных кудрей. Раньше он накручивал их на пальцы, когда думал над чем-то важным, будто это помогало мыслить. Теперь он с раздражением отбрасывает слишком длинные патлы назад и начинает мерить шагами комнату. Проклятье! Кем этот мелкий эльфийский царёк себя возомнил? Он же даже не слушал его! Ради кого Майрон нёс всю эту чушь про валинорскую благодать, которую он принёс эльфам из Амана и блаженство, которое их всех теперь ждёт? Впрочем, мастерство жителей Эрегиона и вправду поражало. Майрон не ждал такого, он не был готов, что стеклянные лица валар будут смотреть на него со отовсюду, словно живые. Что светлые стены, мягкий ворс ковра, дубовая мебель, цветы в вазах — всё это окажется таким отвратительно прекрасным и... Чужим? Думал, доберётся до дворца и дело будет наполовину сделано. Вовсе не думал, что всё вокруг станет душить. Даже лицо, которое ловит широкое зеркало справа от Майрона, оказывается совсем незнакомым. Это глупо, ведь он создал Аннатара, вложив в него всю тонкость, изысканность, вычурность, красоту, в конце концов. Словом, всё то, что должно было стать оружием против эльфов, что должно было ранить их фэар без ножа. Он мог бы гордиться своим новым телом, но Майрон хочет набросить на зеркало ткань, как делают смертные, когда в доме находится покойник. Или разбить — так было бы ещё лучше. Так было бы идеально. — Покойник, — шепчет Майрон, врезаясь кулаком в стену рядом с прозрачной гладью зеркала, — нет, я не покойник. Я живой, я здесь и я заставлю себя слушать. Заставлю, Келебримбор.

***

Отчёт Исилендила короток и сух. В нём всё исключительно по делу, и Келебримбор благодарен, что это так. Он откидывается на спинку не трона — кресла в гостиной его личных покоев, куда допускаются столь немногие. — Вот, значит, как. Пришёл помочь нам достичь мастерства наших предков. Моих. Феанора, — шепчет король себе под нос. Тревожный взгляд советника путает мысли — Тьелперинквар знает, что Исилендил хочет сказать. Что владыка слишком много времени тратит на работу в кузнях, что нужно больше и чаще отдыхать, что как можно было довести себя до такого состояния, что нельзя просто взять и пропустить всю речь посланника валар. От первого и до последнего слова. Но эльф молчит — знает: не стоит лезть с советами, покуда их не спрашивают. «Я не слушал, потому что не считал, что это важно, — думает Келебримбор, — ведь я не знал, что этот Аннатар может помочь. Может направить в нужную сторону, когда уже много веков мы блуждаем во тьме, будто слепые котята, на ощупь познавая все грани мастерства». — Спасибо, Исилендил, — король выдыхает устало, — ты можешь быть свободен. Советник кивает. У Келебримбора под королевским венцом морщина опустилась на переносицу. Она не нужна, её не должно здесь быть, но король не может снять все свои парадные одеяния и лечь, наконец, отдохнуть, пока он здесь не закончил. А он не закончил, потому что Исилендил всё ещё тратит его время. — Спокойной ночи, владыка. Прошу, отдохните как следует, — спешно бросает советник. Около двери его удерживает движение руки короля. — Пусть утром наш гость спустится на завтрак в малый зал. И пусть нам не мешают, — Исилендил кивает — он понимает и не спорит. «Дороже золота такие слуги», — думает Тьелперинквар. И стаскивает с головы венец. Когда за советником закрывается дверь, Келебримбор вдруг думает, что всё это глупости. Вряд ли этот майа с тонкими руками, которые явно никогда не держали кузнечного молота может научить Тьелперинквара, который провёл в кузне большую часть своей жизни хоть чему-то. «Но выслушать, — говорит себе король, с облегчением стаскивая с плеч парадную мантию, — выслушать его всё же стоит. Всё же это не просто бродяга. Всё же посланник валар». Тьелперинквар медленно разоблачается, а в голове его вдруг возникает стёртый временем образ деда. Феанор из далёкого валинорского прошлого стоит в кузнечном фартуке возле наковальни. Его волосы собраны в небрежный пучок, он разгорячён и активно жестикулирует, рассказывая что-то отцу Келебримбора. Маленький Тьелпэ крутился у них под ногами, пытаясь заглянуть то одному нолдо, то другому в лицо, пока Куруфин не прикрикивает на него, отталкивая. Келебримбору теперь кажется, что от него сокрыли суть создания чего-то великолепного. Ему кажется, что он сам научился всему, что умеет, хоть потом, когда Тьелпэ подрос, отец безусловно уделял внимание обучению сына. Ему кажется, что родственникам, всей его огромной семье всё время было не до него. Сначала Келебримбор был слишком маленьким, чтобы общаться на равных с дедом, отцом и дядями. Потом было соперничество с домом Финголфина. Потом была Клятва. Потом не стало ничего и никого. Потерял ли король Эрегиона надежду превзойти своего деда? Почти. Ему кажется, что теперь она едва теплится в груди, погребённая под тяжестью многовековой усталости. Значит ли это, что таинственный Аннатар появился в нужный момент? Возможно. Возможно, теперь всё будет иначе. Когда Келебримбор опускается головой на подушку, он улыбается.

***

Белокурый майа отодвигает стул и садится рядом с королём. На расстоянии вытянутой руки от короля, смотрит прямо ему в глаза. И улыбается. Келебримбор откладывает приборы, вытирает уголок губ белоснежной салфеткой и говорит: — Доброе утро, дорогой друг. Я знаю, что ты не нуждаешься в пище, но я, тем не менее, был бы благодарен, если бы ты разделил эту трапезу со мной. — С удовольствием, мой король, — Аннатару кажется, что в его голосе даже слишком много лживого мёда. Так много, что эльф может заподозрить неладное, однако король довольно дёргает уголком губ — очевидно, он ничего не замечает. Тогда майа решает, что формальности соблюдены и теперь необходимо преступить к еде. Он накалывает на вилку кусочек салата и снова поднимает взгляд на Келебримбора. Аннатар знает: такие пристальное взгляды согласно дворцовому этикету считаются неприличными, но продолжает смотреть. Потому что он продумал свою тактику даже слишком тщательно. Потому что зрительный контакт — важен. — Я хотел бы поговорить с тобой о цели твоего визита, — говорит король. Его голос звучит ровно, но Майрон замечает в нём неловкость. Чувствует, что король хочет постыдно отвести глаза. Майа кивает. — Я с удовольствием расскажу вам о ней ещё раз, — он пожимает плечами — его удивляет, что Тьелперинквар спрашивает об этом повторно. Но прежде, чем Аннатар начинает говорить, он подносит вилку ко рту и аккуратно откусывает кусочек мяса. Жуёт. Облизывает губы. Майрон отмечает, что король следит за тем, как язык медленно обводит пухлую нижнюю губу, а затем поспешно касается верхней. — Я наслышан о вашем мастерстве. Вашем и ваших подданных, но, признаться, то, что я увидел вчера по дороге до отведённых мне покоев, превзошло все мои ожидания, — в конце фразы Аннатар понижает голос. Он делает паузы между последними словами, стремясь усилить их эффект. Получается. Келебримбор спешно кивает. В этот раз он внимательно слушает речи гостя, но мелодичный голос майа всё равно будоражит и сбивает с толку. Тьелперинквару хочется опустить глаза в пол, будто нашкодившему ребёнку, спрятаться от чужого пронизывающего взгляда. Но ещё ему хочется бесстыдно рассматривать лицо Аннатара. Его светлые аккуратные брови. Его лучистые голубые глаза, тонкий нос, пухлые губы, мраморную шею, будто высеченную великим мастером. И Келебримбор исподлобья рассматривает. — Я знаю, многие говорят вам, что воссоздать в Средиземье величие Амана невозможно, но, поверьте мне, то, что я увидел в этих землях более всего похоже на великолепный Валимар, — теперь Аннатар говорит с придыханием. Он чуть подаётся вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние, оказываясь неприлично близко к королю и взмахивает белой рукой. Келебримбор следит за чужими движениями и с недоумением замечает, что у него сбивается дыхание как раз в тот момент, когда нос улавливает тонкий лавандовый аромат, что, очевидно, исходит от волос майа. Эти волосы блестят в утреннем свете, что обнимает Аннатара со спины. «Солнце любит своего майа», — думает Келебримбор. Королю приходится приложить усилие, чтобы оторвать взгляд от лица гостя и посмотреть ему за спину. Туда, где белый город просыпается от сна. Они в малом зале совсем одни, и Келебримбор думает, что Исилендил понял его слишком буквально. Владыка не имел ввиду, что вокруг не должно быть совсем никого, просто хотел, чтобы знатные нолдор и нолдиэр не мешали им своими праздными разговорами. Но в итоге Тьелперинквар и Аннатар оказались только вдвоём за длинным столом, из-за чего кажется, что они сидят ещё ближе друг к другу, чем на самом деле. — Я же здесь, — выдержав необходимую паузу, продолжает Аннатар, — чтобы помочь вам исполнить вашу мечту, — Келебримбор не может знать, специально ли гость срывается на шёпот, но от этого по телу проходит волна дрожи, — я знаю, — ветер залетает к ним из открытого окна и тревожит золотые волосы майа. Тьелперинквар не дышит уже восемь секунд, — как сделать ваше королевство столь же великим и прекрасным, как Валинор. Келебримбор не хочет и не может ничего ответить, но он должен. Должен откинуться на спинку кресла и не тянуться навстречу Аннатару. Должен выровнять дыхание и перестать чувствовать себя едва вошедшим в возраст юношей, который увидел, как ветер поднял подол девичьего платья. Должен прекратить весь это балаган и вести себя, как король. Говорить отстранённо и безразлично. Холодно. — Как? — выходит хрипло и так тихо, что если бы Аннатар сидел чуть дальше, он бы этого не услышал, — как же ты хочешь нам помочь? — Я хороший кузнец, мой король. Я могу открыть вам тайны, что возвысят вас и ваш народ. Келебримбор цепляется взглядом и — совершенно случайно! — пальцами за чужую белоснежную руку. Она тонкая, с аккуратными ногтями, нежной кожей, хрупкими костяшками и голубыми венами. Она лежит в широкой ладони короля как будто так и надо. — Твои руки не хранят следы тяжёлой работы, — Келебримбор, непонятно, зачем, подносит эту ладонь ближе к лицу. Он рассматривает серебряное кольцо, что мерцает изумрудом. — Руки этого моего тела, — со смешком говорит Аннатар. Тьелперинквар чувствует себя идиотом. Он, наверное, слишком поспешно выпускает чужую ладонь, отбрасывает её в сторону, как ядовитую змею. На языке крутится: «на что тебе такое непрактичное тело? На что оно такое обворожительно красивое?» Он не спрашивает. Эру, конечно, он не спрашивает. Только выплёвывает: — Я бы хотел посмотреть, как ты будешь работать в кузне. Аннатар смеётся, чуть откидывая голову. Кожу натягивает кадык. Вся его шея вытягивается и кажется такой бесконечно длинной. Потом гость смотрит на Келебримбора своими чудесными глазами и говорит: — И вы посмотрите, мой король, — и Тьелперинквар не знает, что в этой фразе пленит сильнее: обещание блаженства в Средиземье или мелодичное и честное «мой король».

***

Солнце поднимается высоко над Ост-ин-Эдиль, когда Аннатар ступает на порог кузней, в которых трудится король. Майа сюда не звали, но советник Исилендил услужливо подсказал дорогу высокопоставленному гостю и даже сам провёл его коротким путём через благоухающий сад. Майрон опирается спиной о дверной косяк, оставаясь незамеченным для хозяина кузниц. Его же самого Аннатар видит даже слишком хорошо: спина Тьелперинквара объята пламенем, мерно двигаются его литые мышцы, растрёпаны его волосы и сосредоточено лицо. Все движения короля идеально выверены, и Майрон даже невольно проникается уважением к мастеру из эльдар. Тьелперинквар куёт меч — зачем-то. В представлении Аннатара, король не должен тратить силы и время на столь незначительное дело, которым может заниматься даже самый паршивый кузнец. Но не похоже, что Келебримбор трудится в кузне из необходимости. Его движения умелы, но они абсолютно механические. Такие, что кажется, будто владыке просто необходимо занять чем-то руки. Кажется, будто Тьелперинквар изо всех сил старается не думать... «Обо мне?» — Аннатар коротко усмехается. Хотелось бы, чтобы это было так, ведь во время той личной встречи майа явно впечатлил короля. Своими словами или своими действиями. Келебримбор не хочет думать, но он думает, поскольку воздух вокруг его головы, плеч, рук — вокруг всего него, буквально звенит. Потому что он не замечает ничего и даже на пристальный прямой взгляд Аннатара владыка никак не реагирует. Майрон забавляется. Ему знакома эта обстановка, ему нравится звон металла и его горячий тёрпкий запах. Он чувствует это место своим, потому что оно вовсе не случайно похоже на кузни Валинора, на кузни Ауле, в которых майа приходилось работать многие тысячи лет назад. Кажется, именно здесь юный огненный дух постигал азы мастерства под чутким руководством Ауле. Здесь он часами ковал и переплавлял недостаточно хорошие заготовки, чтобы достичь похвалы учителя. Здесь он впервые встретил... Майрон закусывает губу, как будто это может сдержать поток воспоминаний, что готовится вырваться наружу и заполнить сознание. Майа знает, что нельзя этого допустить. Он ещё внимательнее вглядывается в строгие черты Келебримбора, заострённые светом огненных всполохов. Тёмные глаза короля смотрят на алое остриё меча, но не видят его. Аннатар знает, что если владыка не возьмётся за молот в течении нескольких минут, то заготовку придётся вернуть в печь. Тьелперинквар, безусловно, тоже это знает, потому что он хороший мастер. Майрону хватило бы и одного взгляда, чтобы сказать, что хороший. Келебримбор принимается за кусок металла со всем этим внимательным усердием, которое так ценит Майрон. Для каждого кузнеца момент, когда материал превращается в произведение искусства священен. И Аннатар улыбается (впервые за всё время пребывания здесь — искренне), потому Тьелперинквар напоминает майа самого себя. Юного, амбициозного, одухотворённого, пламенного. И Майрон не успевает оборвать мысленную нить, не успевает задушить навязчивый образ забытой древности. Он видит себя: рыжего, с короткими непослушными кудрями, склонившегося над наковальней и тяжело дышащего от усердия. Он не помнит, что делал тогда, потому не обращает внимание на собственные руки. Обращает внимание на блеск камней на чужой мантии, что притягивает взгляд того юного Майрона из воспоминаний. Замечает чёрные водопады волос, что спадают на чужие плечи и грудную клетку. Замечает ладонь, которая тянется к рабочему столу ученика Ауле и берёт оттуда какую-то безделицу. Майрон и Аннатар застывают в восторженном удивлении, когда губы незваного гостя тянуться в обворожительной улыбке. Картинка в голове майа накладывается на то, что происходит в реальности, потому что к Келебримбору действительно вдруг подходит кто-то черноволосый, аккуратно касается его плеча, и король вздрагивает. И Майрону чудится, что у того, кто стоит рядом с владыкой в глазах застыла вековечная тьма. Устрашающая, могучая, притягательная. Аннатар качает головой, заставляя видение исчезнуть. Он знает, что поддался слабости, вспоминая то, что пообещал себе больше никогда не выпускать из глубин сознания. Знает, что рядом с Келебримбором стоит всего лишь нолдо, всего лишь советник Исилендил, а вовсе не... Вовсе не. Аннатар вдруг отлипает от дверного косяка, как будто то, что он займёт голову каким-то действием поможем вытравить из неё навязчивые образы. Майа делает шаг, в затем ещё один — быстрее, потому что ему кажется, что среди звона металла он различает чужой глубокий и раскатистый смех, который он не перепутал бы ни за что и ни с чем. Майрон дышит глубоко и надсадно. Показалось. Проклятье, ему просто показалось. — Аннатар? — растерянно спрашивает Келебримбор и хмурится, потому что «что ты делаешь в моих кузнях?» Так он ещё больше напоминает Майрону самого себя, потому что тогда майа тоже не обрадовался тому, что кто-то посмел вторгнуться в его личное пространство и трогать что-то на его рабочем столе, пусть даже этот кто-то был самим... — Я наблюдал за вашей работой, король, — тянет Аннатар. Он улыбается и улыбка получается обольстительной, хоть самому Майрону кажется, что на лице застыл оскал, — получил лишнее доказательство того, что ваши таланты не преувеличивают, — и он проводит белой рукой по чужому столу, неосознанно копируя картинку, выгравированную на подкорке. Майрон из воспоминаний тогда упрямо поджимал губы. Келебримбор тоже так поступает. — Спасибо, но не стоило этого делать. Ты хотел о чём-то со мной поговорить? — сухо спрашивает Тьелперинквар. Исилендил, который всё ещё маячит за королевской спиной, хмурится, словно недовольство владыки передаётся и его советнику. Майрон делает вид, будто не замечает, что ему тут не рады. Его владыка ночи — тогда — тоже не замечал. — Верно, мне бы хотелось продолжить наш утренний разговор, — и король мог бы (и должен был) отказать, ответить, что он занят и напомнить про личные границы, поставить Аннатара на место, но майа точно знает, что он этого не сделает. Король откладывает свою незаконченную работу, сваливает её на кого-то из подмастерья. Кивает, будто это он здесь исполняет приказы. И ровно говорит: — Пойдём в сад, — наверное, владыку коробит от собственной покорности — его движения порывистые и резкие. Он стремительно движется к выходу из кузней, будто не хочет, чтобы кто-то замечал его внутреннее неравновесное. Наверное, никто кроме майа и не замечает. Тьелперинквар ныряет — в листву. В тихий ветер и нежные цветы. Тьелперинквар дышит. Хочется упасть лицом в траву, как он иногда делает, когда оказывается в этом саду один, но сейчас за спиной шелестят невесомое шаги Аннатара. Король держит осанку, потому что не может иначе. Но майа сам опускается на зелёный живой ковёр, глядя на Келебримбора снизу вверх. Неотрывно глядя. Королю кажется, что что-то в этом есть такое... Упоительное. В том, что это сияющее создание так на него смотрит. Аннатар оторвал его от работы, чтобы о чём-то поговорить, но теперь он молчит. Они молчат, и Келебримбор сдаётся: садится совсем рядом с едва знакомым майа, упирается локтями в колени и изгибает идеально ровную спину, так что наружу выныривает линия позвоночника. Гость смотрит Келебримбору куда-то в ямку под горлом, потому что это горло не скрыто воротом королевской мантии. На короле только рабочая рубаха да рабочие же штаны. Ветер треплет эту одежду и ласкает кожу владыки, так что тот в блаженстве закрывает глаза. — Вы устало выглядите, мой король, — Аннатар говорит так тихо, что целую секунду Тьелперинквару кажется, будто это шепчет ветер, пока к его виску не прикасается прохладная и нежная рука. Келебримбор не двигается и никак не реагирует, и только сам Эру знает, чего ему стоит не повернуть шею так, чтобы рука соскользнула на щёку и на губы. Чего стоит не потянуться навстречу. Проклятье! Он же хотел от этого уйти. Он же почти убедил себя, что ничего не было, что он ничего не чувствовал, прикасаясь к майа, но Аннатар настиг его как злой рок. Вот он теперь. Напротив. Снова — на расстоянии вытянутой руки. Келебримбор думает: «что это? Почему преследует меня? Почему оно меня поглощает?» Нет ответа. — У вас болит голова? — сочувственно спрашивает майа. Владыка снова никак не реагирует, хоть, когда рука Аннатара путается в его волосах, начиная аккуратно массировать затылок, хочется взвыть. Майрон смотрит на это безмятежное лицо и медленно закипает от невозможности узнать, правильно ли он действует. Приносят ли его прикосновения тот самый, нужный эффект или же просто злят Келебримбора? У Аннатара нет опыта в таких вопросах. Он едва ли умеет двигаться и говорить так, чтобы у собеседника захватывало дух. Он едва ли умеет так, как умел... Ох. Значит, научится, ведь не даром память его всё время предаёт, позволяя нежелательным воспоминаниям всплывать наружу. «Таким ли уж нежелательным?» — вдруг из ниоткуда доносится хриплый и глубокий голос. Знакомый до дрожи. У Аннатара рука вздрагивает, и Келебримбор резко открывает глаза, будто выпадая из транса. Он замечает, что майа боязливо оглядывается по сторонам, словно в чудесном саду Эрегиона внезапно ожил его ночной кошмар. — Что-то не так? — король хмурится и опять (зачем он это делает?) перехватывает чужую ладонь, которая дёрнулась было обратно. — Нет, — Аннатар качает головой, будто отгоняя видение. И криво, неестественно улыбается, — всё хорошо. Видит Эру, Келебримбор не знает, что привиделось этому солнечному майа в тени деревьев, но он чувствует непреодолимое желание отвлечь его. Потушить эту промелькнувшую в голубых глазах тревогу. — Ты хотел поговорить? — и, будь оно всё проклято, Тьелперинквар продолжает держать Аннатара за руку, пытаясь обратить на себя его внимание, но майа ещё несколько мгновений смотрит королю через плечо потому что видит, как мелькает вдалеке понимающая полуулыбка того, кого Майрон поклялся забыть. Тёмный вала взмахивает полами изумрудного, как листва, плаща и скрывается, словно сон. Майрон горько думает, что он и есть — сон. А затем смотрит в глаза нолдо, который сидит напротив, напоминая себе, что у Аннатара нет проблем в прошлом и нет прошлого. Есть одна проблема — в настоящем. Проблема хмурится, потому что не понимает, что происходит, но ничего не спрашивает из-за своего превосходного воспитания. Майрон переплетает свои пальцы с пальцами Келебримбора, нарушая все возможные и невозможные правила приличия. Затем улыбается легко и привычно. Рассказывает королю про Кольца.

***

Исилендил приходит к владыке через четверть часа после ужина, как и каждый день, но именно сегодня его появление оказывается полной неожиданностью. Тьелперинквар поднимает глаза на советника и, к неудовольствию Исилендила, эти глаза выглядят ещё более усталыми, чем вчера. — Здравствуй, — ровно говорит король. Он всегда говорит ровно. — Вы в порядке, владыка? — тревожится советник. Он подмечает сразу всё: и тени под глазами, и складку на переносице, и руку, которая подпирает голову с короной, будто та враз стала слишком тяжёлой. — Странно, ты не первый, кто спрашивает о моём самочувствии. Так плохо выгляжу? — смешок. Исилендил почему-то от этой фразы смущается. У него кожа берётся красными пятнами, но он всё же выдавливает: — Нет. Вы выглядите прекрасно, но устало. Я бы посоветовал вам меньше трудиться в кузнях и больше отдыхать, — нолдо говорит то, что должен был сказать ещё вчера. Король мог бы разозлится, он злился и на более мелкие замечания, но сейчас Тьелперинквар только смеётся и отвечает: — Я не могу не работать в кузне, ты же знаешь. Более того, теперь я буду пропадать там ещё чаще, и это значит, что на тебя ляжет большая ответственность. Ещё большая. Исилендил открывает рот и ничего не решается сказать. Он не понимает, почему его король, который всё и всегда жаждет контролировать сам фактически... Перекладывает на него часть своих дел? Эру, о таких вещах не говорят между делом, но Келебримбор бьёт этими словами поддых, а затем поворачивается к эльфу спиной, кажется, разливая вино по кубкам. — Составь мне компанию, Исилендил. — Но отчёт... — эльф мнётся. Поведение владыки настолько непривычно, что бедный Исилендил совершенно не знает, как на это реагировать. Обычно всё происходит так: советник заглядывает в покои короля, выкладывает всю важную информацию, что накопилась за день и которой владыке следует располагать, получает соответствующие распоряжения, а затем желает спокойной ночи и тихо уходит. Это всё. — Подождёт твой отчёт, — отмахивается его дотошный и обожающий придираться к деталям король, — лучше присядем. Сегодня буду говорить я. «Владыка ничего не делает просто так», — говорит сам себе Исилендил и покорно опускается на кресло возле камина. В камине едва горит крохотный огонёк — стоило бы приказать слугам разжечь его как следует, но едва ли то, о чём хочет поведать Келебримбор стоит слушать посторонним ушам. — Недавно я говорил с Аннатаром, — начинает Келебримбор, как будто и так не понятно, о чём (о ком) пойдёт речь. Исилендил едва заметно хмурится — в сущности, ему не очень нравится этот майа. Не нравится, каким становится его гордый и равнодушный владыка рядом с Аннатаром. То, что советник видел в кузнях его неприятно удивило, потому что каким-то необъяснимым образом белокурый гость смог в короткий срок добиться такого расположения владыки, которого сам Исилендил не смог достичь за много веков верной службы. Поэтому, да: ему не нравится этот майа. Не нравится в те моменты, когда Аннатар не обращает на советника внимание, а значит, не пускает в ход всё своё обаяние, перед которым сложно устоять. — Что он сказал? — наконец, сухо спрашивает Исилендил. От раздражения он даже не добавляет почтительное «мой король», которым за столько лет привык завершать каждое предложение. Раньше бы Келебримбор за такое мог бы и отчитать. Сейчас он словно ничего не замечает. — Аннатар предложил... — Тьелперинквар вдруг замолкает, словно не знает, как сказать, как это вообще можно сформулировать словами. Он пытается вспомнить то, что говорил ему сам майа и затем продолжает. Сначала неуверенно, но громче — с каждым словом, — предложил создать Кольца Власти. Они сделают своих обладателей мудрее, сильнее и много, много могущественней. А главное... Они помогут остановить это увядание, упадок, который медленно, но верно настигает нас даже здесь, в Эрегионе. Наши земли будут вечно благодатны и прекрасны, как Валинор. Наше величие будет воспето в легендах. Мы получим возможность исцелять души и тела искалеченных тьмой детей Эру. И всё это — благодаря Кольцам. И благодаря Аннатару. Повисает молчание. Исилендил ждал... Не этого. Эру, он своим незамысловатым разумом не знает, возможно ли создать такое чудо и спасёт ли это Средиземье от увядания, которое так часто упоминает его король. Он знает только одно: по какой-то причине Аннатар говорит Келебримбору именно то, что тот хочет услышать. Обещает — именно то, что нужно владыке. Есть и в этом великое провидение? Или великая подлость? Советник хмурится ещё сильнее. В слабом свете огня он выглядит даже грозным. — Я смотрю, тебе не впечатляет эта идея. Скажи мне, что тебя тревожит, Исилендил. Нолдо смотрит в камин, где едва тлеет один-единственный уголёк, и подносит к губам кубок. Вино не чувствуется. Исилендил решает сказать то, что думает, пусть он полностью уверен, что король окажется недоволен его словами. Он знает своего владыку множество лет. Знает, как и на что тот реагирует. А ещё знает, что иногда — часто— советники вынуждены озвучивать не самые приятные мысли. — Вы слышали, что говорили про Аннатара леди Галадриэль и король Гиль-Галад? — губы Тьелперинквара мгновенно вытягиваются в ниточку. Он слышал, но Исилендил считает важным повторить: — они решили, что опасно доверять ему. А мы впустили в своё королевство гостя, о котором не знаем ничего и теперь планируем вверить ему наши судьбы. Тьелперинквар отворачивается, позволяя советнику обвести взглядом свой острый профиль. Исилендил думает, что в этот момент владыка очень похож на своего отца и даже своего деда. Но более всего он похож на них своим желанием постичь невиданные ранее вершины кузнечного мастерства, и советник знает, что этими словами он не добился ничего, потому что король не упустит шанс создать что-то столь же великолепное, как проклятые Сильмариллы. — Ты преувеличиваешь, — безусловно, ровно говорит король, — наши судьбы только в руках Эру. И ещё: я буду рядом с Аннатаром всё это время. Я сам буду ковать эти Кольца. Неужели ты думаешь, что я не замечу, если что-то пойдёт не так? Неужели, думаешь, что я позволю себя обмануть? Последние слова владыка произносит с нажимом, вновь глядя на нолдо. В глазах короля зажигается легендарный огонь нескольких поколений. Но тут же гаснет — Исилендил не заслуживает королевской ярости. Он всего лишь советник. — Конечно, нет, мой король, — обречённо кивает эльф. На языке крутится: «простите, мой король», но как-то раз Келебримбор сказал ему, что глупо извиняться за то, что говоришь, как думаешь. И поэтому Исилендил лишь закусывает на миг губу. Сказать ему больше нечего, поэтому он встаёт со своего места, аккуратно ставит на стол едва тронутый кубок. Спешно бросает привычное: — Спокойной ночи, владыка, — и кивает на прощание, но Тьелперинквар остаётся неподвижен, словно слова советника действительно заставили его задуматься. Исилендил надеется, что заставили. Эльф выходит быстро и бесшумно. И только прислоняясь спиной к двери, он вдруг понимает, что впервые за несколько веков совершенно забыл про отчёт. Келебримбор же опорожняет свой кубок. И ещё один. И ещё. Вероятно, советник ушёл несколько часов назад, потому что огонь в камине давно погас, и за окном непроглядная тьма. Тьелперинквар гнёт спину и опускает лицо на ладони. Он думает: Галадриэль. Его чудесная леди Галадриэль сказала, что Аннатар ненадёжен, что ему не следует доверять. Но она сейчас так несказанно далеко. И всегда. Великолепная Артанис всё это время словно брезговала им и обращала на Келебримбора внимание только тогда, когда это было необходимо. Как будто он был её недостоин. А ведь раньше Тьелперинквар любил её. Раньше... Ему казалось, что любовь — это вот так. Он принимал уважение с ноткой тёплой нежности, которые чувствовал к владычице Лотлориэна за любовь. Она говорила ему: это не то чувство. Она была права. В темноте Келебримбор глухо и пьяно смеётся. Ему вспоминаются голубые венки на запястьях Аннатара. Его губы в чудесной полуулыбке. Его шея, кадык, ключицы, волосы, глаза. Всё это манящее великолепие, которое — в шаге. Которое «ближе, ближе, ближе». Которое — нельзя. Король закрывает глаза, но под веками всё равно — он. Его золотой майа, обещающий блаженство на этой облитой кровью земле. Шепчущий на ухо мелодичные и правильные слова, когда в руке его рука. И под пальцами пульс. А потом в сознание вдруг врывается сказанное Исилендилом. «Мы ничего не знаем о том, кому вверили судьбы». Ничего не знаем. Ничего, кроме того, что он умеет улыбаться так, что самая глубокая рана перестаёт гнить. Келебримбор вновь шепчет то, что ответил советнику несколько часов назад. Тихое, но уверенное: — Я не позволю себя обмануть. Но он позволяет.

***

— Мы можем попробовать? Можем начать уже прямо сейчас? — спрашивает Тьелперинквар, пытливо вглядываясь в лицо майа. Это лицо оглаживает тёплый ветерок, потому что они сидят на небольшом балконе совсем близко к краю. Келебримбор вжимается поясницей в перила, выгибает спину — ему нравится это чувство близкого падения. Он балансирует на краю. Выгнется чуть сильнее — полетит вниз. Только ведь Аннатар не даст своему королю упасть. Не даст, верно? — Мы можем начать уже сегодня. Но вы же понимаете, что то, что мы задумали не выполнить быстро. На это потребуется много времени и сил, — Аннатар показательно косится на короля и на землю, которая в нескольких этажах от них. Келебримбор думает, что, будь рядом Исилендил, он бы непременно разошёлся скучной тирадой о том, что владыка, при всём уважении, поступает совершенно безрассудно. Что он не должен рисковать своей жизнью понапрасну, перегибаясь через перила. Аннатар ничего такого не говорит. Майа встаёт со своего стула, оказываясь на одном уровне с королём. — Я понимаю. И я хочу начать сегодня, потому что, чем убивать время разговорами, лучше заняться делом, — Келебримбор смотрит гостю в глаза. Они почти сталкиваются носами, и Аннатар улыбается. — Мне нравится ваш настрой, — шепчет. Наверное, сейчас они должны пойти в кузни, но Тьелперинквар всё не решается прервать зрительный контакт. Он взмахивает руками, повинуясь давно забытому чувству лёгкости во всём теле. Его одеяния разлетаются на ветру, как крылья. Келебримбор, сам не зная, зачем, отклоняется ещё немного назад, почти теряя равновесие. В его бёдра впечатываются чужие изящные, но удивительно сильные пальцы, удерживая. Тьелперинквар шумно сглатывает — они оба знают, что Келебримбор бы успел и сам схватиться за перила. Знают, что Аннатар мог бы ухватить его за плечи или хотя бы за талию. А мог и отпустить вовсе — уже. Король не собирается никуда падать уже несколько секунд. Захват майа действительно ослабевает, но ладони продолжают жечь кожу сквозь ткань. Келебримбор тянется к чужой рубахе, не до конца сформулировав ещё в голове это желание — почувствовать биение чужого сердца в ладони. Просто... Неужели он — тоже? Тоже чувствует это. Тоже хочет. Следующий выдох Тьелперинквара тревожит чужие губы. Он смотрит в глаза майа ещё миг, будто сомневаясь, будто не решаясь осквернить это великолепное существо своими прикосновениями. Но Аннатар кладёт свою потрясающе холодную ладонь королю на щёку и целует — сам. Эру, у него это получается так просто и так невесомо. Поцелуй ощущается так, словно Келебримбор несчастный путник, что приник к источнику живительной воды впервые за много дней. Королю кажется, что он не чувствовал ничего столь же восхитительного ни разу за всю колоссально огромную жизнь. — Ты... «Ничего не говори», — просит взгляд Аннатара. Тьелперинквар замолкает. Он замечает, что его руки потрясающе себя чувствуют на плечах майа, а губы — на чужой шее. Хочется оставить на этой белоснежной тонкой коже алую отметину, но Келебримбор сдерживается, будто боится спугнуть это видение. Это прекрасное существо. Они сталкиваются лбами. Поцелуй прекращается. Время останавливается тогда, когда король понимает, что его рука всё ещё ловит удары сердца майа. И эти удары медленные. Тьелперинквар хмурится, как будто какая-то пелена спадает с глаз. «Проклятье, — говорит себе владыка, — у него не учащён пульс, не сбито дыхание. Ему настолько плевать?» Глаза и улыбка белокурого гостя говорят: «нет». Но сердце, сердце... Майа целует Келебримбора в лоб доверчиво и нежно, заставляя забыть эту тревогу, как страшный сон. — Пожалуй, мы всё же должны спуститься в кузни, — выдыхает Аннатар королю в губы. И отстраняется. Когда зрительный контакт рушится, Келебримбору кажется, что он всё же упал с балкона на стылую землю, хоть тело его остаётся вжиматься руками и ногами в перила. Аннатар бросает на Тьелперинквара ещё один взгляд. И улыбается, будто всё хорошо. Будто «дыши». А затем майа скрывается за прозрачными шторами, только сверкнув золотом волос, и оставляет Келебримбора... Ни с чем? Эру, королю теперь не так хочется ковать волшебные Кольца, как в начале разговора. Теперь ему хочется совсем другого. Келебримбор с короной на голове чувствует себя самым паршивым слугой, когда, пересиливая себя, приходит в движение и идёт следом. Следом за своим божеством. А Майрон чувствует пустоту. Он шагает, наверное, слишком быстро и уверенно для того, кто предположительно сходит с ума от чувств, но конкретно сейчас на это плевать. Он не находит в себе радости или удовлетворения, хоть теперь-то уж точно понятно, что король нолдор у него на крючке. Внутри — ни мысли. Ни эмоции. Ему только претит идея играть эту свою омерзительную роль дальше и хочется закрыться в отведённых ему покоях, чтобы выдохнуть. Стащить с себя личину Аннатара, как тесную перчатку. Только от покоя его отделяет несколько часов вынужденного кривляния. И хорошо, что в кузне они будут заняты делом, и не нужно будет разговаривать с Келебримбором постоянно. Майрону от себя тошно. То есть не от себя, а от Аннатара. От необходимости корчить радостные гримасы ежеминутно. «Привыкай. Думаешь мне — тогда — было легко?» «Это он про валинорское заключение говорит», — понимает майа. Его теперь даже не удивляет, что он слышит до боли знакомый голос снова, как будто на этот раз он даже ждал. Ждал, что сознание, играя с ним, нарисует такого важного, такого дорогого, такого ненастоящего. Майрон знает, что он не должен цепляться на этот крючок. Он же не Келебримбор. Он же знает, что это — обман. Что его хозяина здесь нет и быть не может. Поэтому Аннатар ускоряет шаг, подавляя желание найти глазами его, выглядывающего из-за колонны или листвы деревьев. Майрон терпит, хоть кожей чувствует это фантомное прикосновение. Щемящее, знакомое, зовущее. — Аннатар, — пропало. Теперь это всего лишь Тьелперинквар. Всего лишь король эльфов, про которого майа совсем забыл, — куда ты так несёшься? Неужто убегаешь от меня? Его рука у Майрона на плече. В его глазах горечь и затаённый страх. Аннатар качает головой: «я не от тебя убегаю. Если бы — от тебя». — Извини, задумался, — улыбка, от которой сводит челюсти. — О чём же? — хмурится Келебримбор. — О Кольцах, — король кивает. Вряд ли он верит, но плечо отпускает и первый шагает в кузни. Заходя внутрь, Тьелперинквар молчит, будто воды в рот набрал. Майрон припоминает, что этого он и хотел всего несколько минут назад, однако нынешнее молчание неловкое. Келебримбор прячется в своей скорлупе, перевоплощаясь из короля в кузнеца (на самом деле, просто переодеваясь). Движения владыки выверены, когда он снимает камзол и рубашку, оголяя литые бронзовые мышцы. Когда Тьелперинквар накидывает кузнечный фартук и собирает волосы в пучок на затылке, Аннатар думает, что всё это в целом... Довольно привлекательно. Он знает: Келебримбора нужно успокоить. Это важнее, чем Кольца, которые могут, в целом, и подождать. Спина короля напряжена, она прямая, будто у владыки вместо позвоночника кусок металла, что не даёт согнуться. Аннатар бесшумно подкрадывается сзади и кладёт ладонь Тьелперинквару на лопатку — сильное тело под пальцами вздрагивает. — Вы напряжены, — тихо шепчет майа. Он знает, как важно хищнику лишить жертву бдительности. Он знает, что необходимо произносить эти слова прямо в острое ухо владыки, чуть отведя в сторону угольно-чёрные пряди. — Вовсе нет, — едва слышно возражает Келебримбор. Он предпринимает нелепую попытку отстраниться, но ему некуда деться, потому что впереди — стол, позади — Аннатар. — Да, — Майрон касается губами хрящика уха. Тьелперинквар чаще дышит, и потому майа позволяет себе упасть пальцами в ямку позвоночника и провести вниз, почти до поясницы. — Аннатар! — его жертва хмурится и отталкивает нежные руки, что загоняют в ловушку. Келебримбор, видимо, вспоминает, что на лавке неподалёку лежит королевский венец. Его венец. — Что случилось? — спрашивает майа. Интуитивно он чувствует, что ставший привычным в общении с королём мёд в голосе сейчас будет лишним. — Это с тобой что случилось? — Келебримбор на него не смотрит, — ты... Эру, ты скрылся, будто за тобой бежала стая варгов. Будто я тебя принуждал к тому, что произошло. Так вот, в чём дело. Это была его, Аннатара, ошибка — то, что Тьелперинквар так подумал. И эту ошибку нужно исправить. — Я хотел этого не меньше, чем вы, — Майрон предпринимает новую попытку приблизиться. На этот раз Келебримбор, замерший заинтересованно, не сопротивляется. Аннатар возвращает руку королю на поясницу, отмечая этот соблазнительный контраст между собственной белоснежной рукой и бронзовой спиной Тьелперинквара. Но эта спина всё так же напряжена, и Аннатар понимает, что сказанного недостаточно. Он льнёт к своей жертве, нежит её в объятьях, собираясь позже задушить, будто удав. Позже. Сейчас — он трепетно ведёт кончиком носа от плеча эльфа до изгиба его шеи, заставляя того поперхнуться воздухом. Майрон говорит: — Я хотел этого. И ещё хочу, — на шее Келебримбора расцветает поцелуй. Король сдаётся, откидывая голову майа на плечо, и сдавленно стонет. Аннатар прячет довольную улыбку у него в волосах. Он знает, что проблема устранена. Ему совершенно не нужно этому подтверждение, но: «Браво, — растягивая гласные, говорит родной голос, — я тебя этому не учил, но, кажется, ты превзошёл меня в искусстве обольщения. Мой дорогой ученик». «Мой, мой, мой», — разносится эхом по кузням. Майрон только сейчас замечает, что они тут совершенно одни. Они — Келебримбор, Майрон и его помешательство. Аннатар требует: «не смей смотреть на него, слышишь? Не смей. Это обман. Его нет». Майрон с треском, но подчиняется. Пока — подчиняется, пряча глаза у Тьелперинквара в волосах. Бедный король совершенно ничего не замечает. Он позволяет себе на краткий миг потерять контроль, раствориться в объятьях майа, не зная, что этот майа изнутри горит. Что у него под веками, как не сопротивляйся, всё равно проступает образ того самого — погибшего и (не)забытого. — Так что там, — ломано, будто заново учась говорить, изрекает Келебримбор, — что там с Кольцами? Ты хотел посвятить меня в свою тайну, — напоминает. Аннатар отмирает. Целый миг он даже благодарен королю за то, что тот, сам того не зная, вытягивает майа из этого болота, будто непутёвого щенка — за шкирки. — Конечно, — губы не хотят тянуться в улыбке, но это совершенно необходимо. Улыбаться. Улыбаться, пока не схватят рвотные позывы, — одолжите мне фартук, мой король? Король и не думает отворачиваться, когда Аннатар переодевается, хоть правила приличия явно наперебой орут о такой необходимости у Тьелперинквара в голове. Майрон думает, что можно было бы создать из этого переоблачения целое представление, но тогда они не займутся делом никогда. Поэтому он быстро и ловко стаскивает рубаху через голову, стараясь не думать о том, что видение не пропало, что чужой тёмный взгляд облизывает белый оголённый бок. Об этом становится невозможно не думать, когда в голове звучит одобрительное: «Мне нравится твоё новое тело», — Майрон вздрагивает всем своим огненным существом. Проклятье, он прекрасно знал, что это его воплощение прекрасно, знал, что оно сводит с ума, знал, какую власть позволяет иметь над королём нолдор, что сейчас опирается руками на стол, ожидая майа, чтобы приступить к работе. Знал, но... Как же восхитительно услышать это от него. «Это не он! — в голове истошно кричит Аннатар, — он бы так не сказал. Он бы даже не заметил!» Майрон шагает к кузнечному горну, отмахиваясь от этого голоса, как от назойливой мухи. Майрон, даже заключённый в облике прелестного Аннатара, остаётся паршивой псиной, что жалко скулит, оставшись без хозяина. Майрон оборачивается. Родное лицо, такое, как он помнит, смотрит улыбчиво и слегка печально. — Аннатар? Сплав нагрет до нужной температуры. Командуй, что делать дальше. Мелькор складывает руки на груди, выглядя при этом совершенно реально и не собираясь никуда уходить. На его губах играет лукавая ухмылка, и он говорит: — Да, Аннатар. Командуй, что делать дальше.

***

— Тебе нравится? — Аннатар откидывается на спинку кресла и глотает вино из своего кубка. Он сидит там, где ещё недавно сидел Исилендил, предупреждая владыку Эрегиона. Сегодня майа чувствует себя в королевских покоях как у себя дома и смотрит на Келебримбора, что никак не может налюбоваться на два прекрасных кольца перед собой, со снисходительной усмешкой. — Да, нравится, — одно из них Тьелперинквар надевает на палец, и оно сияет на королевской руке величественно и благородно. Король выглядит усталым, растрёпаным, но вполне довольным. Он вытягивает руку, глядя на кольцо, мерцающее в тёплом вечернем свете, чуть издалека. — Это только начало, — обещает Аннатар, — малые Кольца. Репетиция, за которой последует нечто действительно великое. Тьелперинквар снова смотрит на майа, и в глазах его ничем не замутнённый восторг. Он хочет что-то сказать, но слова не желают срываться с губ — король нолдор не привык быть восхищённым или влюблённым. Он знает, что достойному владыке нужен холод в голосе и трезвый ум, но сейчас у Келебримбора есть только лихорадочное сердцебиение, шум в ушах, дрожь в руках и навязчивое желание преодолеть расстояние, что разделяет его и Аннатара. Но Майрон и сам встаёт со своего места. Он думает, что необходимо закрепить утренний успех. Думает, что сейчас Тьелперинквар позволит ему всё, что угодно, потому что он совершенно счастлив и совершенно не в себе. Потом, когда эльф снова обретёт способность думать, снова превратится из нелепого мальчишки в короля Эрегиона, будет уже поздно. Будет не вырваться из этого кокона. Тишина висит просто оглушительная. Кажется, что в те секунды, пока Аннатар подходит к креслу короля и опускается перед ним на колени, Тьелперинквар не дышит. А майа наклоняет голову, усмехается и кладёт руку Келебримбору на колено. И, благодаря этой оглушительной тишине, владыка различает шёпот: — Мне нравится видеть тебя счастливым, — куда-то подевались уважительные «вы» и «мой король». Вся эта почтительность растаяла, как тонкий слой льда по весне, оставляя что-то слишком беззащитное, слишком открытое и искреннее. Келебримбор, опираясь локтями о подлокотники, выгибается Аннатару навстречу, так что между их губами почти не остаётся пространства. «Ты делаешь меня счастливым», — к сожалению (к счастью!), у короля не получается это сказать. Это было бы слишком откровенное признание. Это было бы просто — слишком. Аннатар довольно жмурится, потому что чувствует эти мысли кожей. Он думает: «пусть сам меня поцелует. Пусть подпишет себе смертный приговор». Но когда губы короля тянутся к лицу майа, тот слышит звук, с которым кто-то спрыгивает с подоконника. Кто-то. В голове Майрон изрыгает проклятья. В душе он разом замирает, со страхом и благоговением ожидая того, что будет дальше. Там, в кузнях, видение не стало отвлекать Аннатара от работы слишком долго. Оно исчезло, как только Майрон смирился с тем, что он теперь в своей голове не один и даже стал то и дело подглядывать вправо, где расположилось его личное чудовище. Но в одно мгновение Тёмный вала исчез, будто его и не было. Будто Майрон всё ещё в своём уме. Майа почувствовал... Разочарование? Будь оно всё проклято, да! С Мелькором хотелось поговорить. Хотелось поддаться этому искушению, что тянуло его ко дну. Ещё сильнее хотелось избавится от чуждой личины Аннатара и быть собой. Быть настоящим. Майрон улыбается в чужие губы. Он думает: «смотри, раз так хочешь. Между прочим, я знал, что ты вернёшься». За спиной фыркают, и майа абсолютно уверен, что Мелькор складывается руки на груди и закатывает глаза. — Этот твой эльфёнок недолго держался, — говорит Мелькор. Именно говорит, потому что это не отголосок, не эхо, не иллюзия. Это так, будто его владыка действительно здесь и действительно планирует... Наблюдать. Аннатар чувствует раздражение. Чувствует желание оттолкнуть руку, что зарывается в его волосы, когда почти незаметное касание становится ощутимым поцелуем. Майрон — под тёмным и тяжёлым взглядом — совершенно не хочет этот поцелуй ощущать. Король совсем не по-королевски вздрагивает, когда Аннатар, пытаясь что-то доказать самому себе, проводит рукой от колена Келебримбора выше. Владыка удерживает всхлип, отворачиваясь и кусая губы. Майрон позволяет уложить голову себе на плечо и схватиться за свои плечи, потому что это какая-никакая передышка. Потому что это позволяет глянуть королю за спину, где... — Аннатар, — восторженно шепчет Келебримбор майа в ухо. В этом вымученом полустоне всё, что король не в силах произнести. Майрон это понимает. Майрону на это восхитительно наплевать. — Интересно, если бы ты выглядел как прежде, как бы много времени у тебя ушло на то, чтобы его уложить? — Мелькор говорит это таким тоном, как будто рассуждает об укреплении гарнизонов или тренировках варгов. Он в задумчивости подпирает одной рукой подбородок и начинает ходить по комнате, обходя Майрона и короля. Аннатар гладит Келебримбора по спине и волосам, будто пытаясь отвлечь себя от валы, который взмахивает полами алой мантии, краешком, кажется, даже задевая щиколотку Майрона. Вообще-то у майа уже затекли ноги сидеть на корточках. Ему хочется встать и уйти, но Келебримбор (как не вовремя!) снова решает поцеловать его губы. Прикосновения короля нежны и трепетны и от неопытности слегка неловки. Аннатар с сожалением думает, что при других обстоятельствах это могло бы быть приятно. — Думаю, прежний ты не смог бы затащить его в постель, — Майрон не вздрагивает. Не вздрагивает и даже чуть смещает руку, накрывая выпуклость у Тьелперинквара в штанах. Тот дёргается, сильнее сжимая плечи майа и, конечно же, подаваясь вперёд. Желая ощутить это прикосновение сильнее, ближе и не через ткань. Майрон кусает королю губу, но тому нравится и это. — Знаешь, ты был угрюмый и совсем не улыбчивый, — Мелькор останавливается у Келебримбора за спиной и кладёт руки на спинку кресла. Он так близко, что Майрону нужно всего лишь поднять глаза, чтобы встретиться с валой взглядом, но он этого, конечно, не делает. Заставляет себя не делать, будто всё его внимание сосредоточенно исключительно на эльфе, что дрожит под его руками. Это не так. — Тебе, должно быть, тяжело быть обаятельным, да, Майрон? Впрочем, не думай, ты мне нравился и таким. Таким, каким ты был. Нравился этот упрямый взгляд и губы, вечно сжатые в тонкую линию. Нравилось, что этот сучий облик рушился, когда ты становился моим. «Я и так всегда был твоим». — Ты знаешь, о чём я говорю. Майрон рычит Келебримбору в шею. Хочется выхаркать этот яд, выплеснуть эту боль на кого-то другого, впиться в кожу укусом, и только каким-то невероятным усилием удаётся сдерживать себя, потому что король не поймёт. С ним так нельзя, ведь у него всё это впервые. Ясно, что впервые. Майрон сжимает чужое возбуждение сильнее, но не может заставить себя освободить Келебримбора из плена ткани, а король вдруг оказывается слишком нерешителен, чтобы сделать это самостоятельно. Кожу жжёт прямой взгляд Мелькора. Майрон горько думает: «Я и сейчас твой». — Я знаю, — он дышит почти Аннатару в белокурую макушку. Он так близко. «Но тогда зачем ты мне мешаешь?!» — внутри Майрон кричит. Беззаботная усмешка тает у Мелькора на губах, будто её и не было. Вала вдруг становится необычайно серьёзным. Он качает головой, затем говорит тихо и убийственно спокойно: — Ты сам себе мешаешь, — и его невесомая (нематериальная) рука касается волос Майрона. Аннатар разрывает этот бесконечный поцелуй и смотрит Келебримбору в глаза, не видя его. Король тяжело дышит и всё ещё касается лица Майрона. — Всё в порядке? — рука с кольцом проводит по губам, которые майа почти не чувствует. Аннатар ими, наверное, улыбается (он не уверен, что получается улыбка, а не звериный оскал) и думает, что эльфы — такие эльфы. У Келебримбора болезненно стоит, но он терпит, он выглядит так, что Майрон ни за что не сказал бы, в каком тот состоянии, если бы не чувствовал это. И вот этот настолько возбуждённый нолдо спрашивает, в порядке ли Аннатар? Ему что, действительно есть до этого дело? — В порядке, — он целомудренно целует Келебримбора в лоб, как сделал тогда, на балконе, прежде, чем ушёл. Эльф не понимает. Совершенно не понимает, почему его сказка закончилась. На целую секунду Майрону даже становится его жаль. Майа, поглаживая короля по волосам, будто успокаивая ребёнка, говорит: — Мы продолжим работу завтра, — Аннатар надевает на палец второе кольцо, которое владыка оставил на столе в начале разговора, — и это — тоже продолжим. Спокойной ночи, Тьелпэ. «И уходи, уходи! Не смотри в растерянные глаза Келебримбора и на Мелькора, что застыл над ним, как стервятник над трупом, тоже не смотри». Майрон не смотрит. Майрон сбегает. Он останавливается в коридоре с мозаиками, и стеклянные лица валар взирают на него со стен с осуждением. Аннатару больше от этого не дурно, потому что они (все они) совершенно искусственные. Потому что у Майрона за спиной — абсолютно живой Мелькор, которого не удержишь за дверью. Который ещё вернётся.

***

Меч со свистом разрезает воздух. Если бы по траектории его полёта находился соперник, он был бы уже мёртв, но на тренировочной площадке Келебримбор один — никто не смеет тревожить короля. Никто и не желает, потому что одного взгляда на владыку хватило бы, чтобы понять, что он в крайне дурном расположении духа. Он сегодня довёл до слёз деву, что подавала ему завтрак просто потому что та слишком долго возилась, накрывая на стол и отчитал воинов у тронного зала за то, что их осанка недостаточно пряма. А теперь он кромсает воздух, хотя никогда не был поклонником подобных упражнений. Эру, Тьелперинквару просто нужно куда-то деть этот яд, что его переполняет. Перестать чувствовать себя так, будто его внутренности рвут дикие звери. Келебримбор закрывает глаза. Он считает вдохи и выдохи. Он очень хочет сосредоточиться только на взмахах меча и движениях тела, хочет убедить себя, что нет ничего важнее этого, но что делать, если его тело помнит прикосновения Аннатара так, будто тот целовал его всего секунду назад? Что, если он не может вытравить из памяти всё, что между ними произошло? Тьелперинквар не спал той ночью. Он всё перебирал воспоминания, как драгоценности в сокровищнице. Заново переживал всё, что сказал ему Аннатар, переосмыслял, потому что, когда майа был рядом, думать не получалось. Получалось только плавиться от восторга в его руках и издавать какие-то бессвязные звуки. Эру! Когда всё закончилось (когда всё прервалось), Келебримбору стало так... Стыдно? Стыдно за то, что спугнул его — своё счастье. Напугал, наверное, своими действиями. Своей реакцией на... Король зло отбрасывает меч в сторону. Не помогает. Это — не помогает. Ему кажется, что нежные и мелодичные слова майа впились под кожу осколками. Кажется, что каждое из них не прошло навылет, а застряло внутри. Всё это потому что Келебримбор не может осмыслить эту разницу между: «я хотел этого. И сейчас хочу» и тем, что получилось на деле. Тогда показалось, что золотой майа выпорхнул из ладони, словно бабочка. Что следовало бы крепче его держать. Сейчас кажется, что он, Келебримбор, должен был держать не Аннатара, а свою лавину чувств — при себе, как и привык за эту нескончаемую жизнь. Как его учили. Но случилось то, что случилось — он не сдержался. Слишком прекрасен был посланник валар, слишком нереальным казалось то, что происходило, слишком близко оказался этот золотой майа, это счастье. Сейчас оно было сокрыто от Тьелперинквара. Упрятано в его собственном дворце, ведь король не мог просто прийти и взять то, что хотелось. Не мог, если чужое сердце, когда они были рядом, билось медленно. Не мог, если Аннатар всего этого — с ним — не хотел. Но зачем, если он не хотел, нужно было так смотреть, так прикасаться, так говорить. Ведь не мог же Келебримбор настолько неправильно всё истолковать. Не могло быть, чтобы он принудил Аннатара ко всему, что (почти) случилось. Тьелперинквар так и не смог прикоснуться к себе, когда остался один. Ему было больно от того, как сильно он был возбуждён и от того, как крепко он сжимал кулаки, запрещая себе получить это грязное удовольствие. Запрещая, потому что он бы просто не смог смотреть Аннатару в глаза, если бы закончил себе в руку, представляя его. Его пальцы, его губы, его — целиком и полностью. Келебримбору всё ещё хочется кричать, когда вспоминаются слова, которые сказал Аннатар, прежде чем ушёл. Вспоминается это «мы завтра продолжим». Вспоминается это «Тьелпэ». Сколько веков короля Эрегиона никто так не называл? Сколько веков он не позволял никому себя так называть? Аннатару — позволил. Келебримбор бы больше всего на свете хотел вернуться в тот миг, когда это короткое имя сорвалось с чужих губ. Хотел бы впервые в жизни попросить прощение за свою несдержанность. Хотел бы целовать чужие руки, как сам майа целовал грубую ладонь короля в их первую встречу. Тьелперинквар тогда подумал, что пальцы у Аннатара тонкие и красивые. Подумал, что невозможно с такими руками работать в кузне. Но майа работал и делал это прекрасно, как, наверное, и всё, за что только брался. Первое кольцо, что они выковали, всё ещё у Тьелперинквара. Одно из них — всё ещё прожигает кожу. Келебримбор кусает губу до крови и стягивает его с пальца, бросает туда же, куда и меч, но это тоже не помогает. Хочется распахнуть грудную клетку, вытащить оттуда больное сердце и успокоить его. Хочется, чтобы Аннатар коснулся этого тревожного комка мышц своими нежными руками и не отпускал больше никогда. Келебримбор вдруг делает глубокий вдох, словно просыпаясь после тяжёлого ночного кошмара. Он чувствует, как волна смятения проходит, оставляя тихую печаль и опустошающую усталость. Король поднимает своё оружие и кольцо, что ковал вчера под присмотром валинорского гостя. Он уже планирует уходить, как вдруг по каменной дорожке ступают чьи-то тихие шаги. Келебримбор замирает, не смея обернуться. «Это... Он?» «Нет», — отвечает он сам себе в этот же миг. Смешно, но он уже научился чувствовать Аннатара так, будто они были знакомы всю жизнь. Будто сражались плечом к плечу в тысяче битв, будто засыпали и просыпались у костра во время тяжёлых походов, будто хоронили вместе близких и глушили вином какую-то общую неискоренимую боль. Нет, это не Аннатар. Келебримбор разгибается, пряча беззащитного Тьелпэ и выпячивая своенравного короля. С Исилендилом сейчас говорить не хочется совершенно, но когда владыка Эрегиона делал то, что хотелось? За его спиной меч достают из ножен. — Решил напасть на меня со спины? Это покушение, Исилендил? — смешок. Владыка удобнее перехватывает оружие, готовясь отразить возможную атаку. — Ни в коем случае, мой король. Я подумал, что вам бы не помешал напарник для вашей тренировки, — нолдо подходит ближе, и Келебримбор, не дожидаясь его удара, сам поворачивается лицом к советнику, скрещивая их мечи. — Как это любезно с твоей стороны, — качает головой владыка, а затем делает три коротких выпада, будто разогреваясь, — а мне кажется, что ты нарушил моё уединение, чтобы докучать разговорами. Исилендил отражает удары, не решаясь, видимо, атаковать самому. Он не спорит: — Вы угадали, мой король. Поскольку некоторое время назад вы не приняли мой отчёт, мне есть, что вам сказать. — О, да что ты? — Келебримбор исполняет манёвр, которому его когда-то очень давно научил отец, стремясь выбить меч из рук соперника. Исилендил пошатывается и удивлённо приоткрывает рот, однако успешно отражает удар. Тогда король, отходя на пол шага, спрашивает: — и что же такого важного произошло за это время в моём королевстве? — Мне бы хотелось поговорить о том, что произошло за это время с вами, владыка, — Исилендил не поддерживает шутливый тон своего короля — голос советника серьёзен и даже немного строг. Между его бровей залегла морщинка. Келебримбор и сам хмурится, снова начиная движение. Он надеется, что щёки его не покраснели от вопроса и на лице никак не отразилось душевное смятение. — Каков наглец! — шипит король. Он ускоряется, — что же, спрашивай. — Как продвигается работа над Кольцами? — невозмутимо говорит советник, останавливая меч короля своим мечём. — Отлично. Одно из первых, что мы выковали ты можешь увидеть на моей руке, — Келебримбор вдруг понимает, что за работой они с Аннатаром всё равно увидятся. И им придётся говорить о том, что было. И о том, чего не было. — Да, владыка. Почему я видел нашего гостя, выходящего из ваших покоев после ужина и почему вы не позволили мне войти? — и вот теперь Исилендил делает два выпада. И словами и ногами. Тьелперинквар кусает губу, двигаясь ещё резче, чем до этого. Он отражает последний удар, задевая остриём меча плечо советника. На ткани проступает красная полоса. Исилендил едва заметно морщится, а Келебримбору — всё равно. Он надсадно дышит, спрашивая: — Это допрос? — внутри его зрачков кипит раскалённая злость. Он взмахивает мечём ещё несколько раз и, нависая над советником, добавляет: — может, тебя совершенно не касается, о чём мы говорили и что мы делали. Может, это моё личное дело. Исилендил вдруг неуверенно пошатывается, как будто неожиданная догадка озаряет его. На его скулах проступают красные пятна. — Я... — он сглатывает, не решаясь произнести то, что пришло ему в голову, потому что это ведь абсолютно невозможно, что посланник валар и его король... Проклятье. — Что — ты? — вкрадчиво интересуется Келебримбор. Их разделяют считанные сантиметры и мечи, образовавшие крест. Советник вглядывается в тёмные глаза владыки, ища там насмешку. Ожидая, что сейчас Келебримбор издевательски рассмеётся, поглумится над наивностью советника и они забудут этот разговор. Но у Тьелперинквара в глазах только кипящая злость, пугающая решимость и хрустальная боль. Исилендил опускает оружие. — Я прошу прощение, мой король, — и вместо того, чтобы отчитать его за непочтительность и отослать прочь, Келебримбор поджимает губы и сдержанно кивает, отворачиваясь, словно вся ярость схлынула с него в один короткий миг. Исилендил непонимающе заглядывает Тьелперинквару в глаза, пытаясь понять, что же, во имя Эру, происходит. Куда делся его чёрствый своенравный король, что много требовал и мало прощал? Куда делся спокойный и уверенный в себе владыка Эрегиона, что всегда знал, как поступить? Куда делся трудолюбивый кузнец, что был так строг в себе и к остальным? И кто стоит — перед ним — теперь? — Что ещё тебе нужно, Исилендил? — тихо спрашивает этот незнакомый нолдо. Советник сдерживает в себе порыв прикоснуться к чужому плечу, потому что если осталось в эльфе перед ним хоть что-то от прежнего короля, он не потерпит сочувствия и разозлится на попытку нарушить его личное пространство. — Я могу вам чем-то помочь, владыка? — робко спрашивает Исилендил. Король запрокидывает голову и горько смеётся.

***

Аннатар тоже той ночью не спал. Всё ждал, что, откуда не возьмись, может появится видение. Может вылезти из под кровати, выйти из шкафа, упасть на него с потолка. Майрон не спал и думал. Злился на себя за то, что оттолкнул Келебримбора так сильно, что часть пути теперь придётся преодолеть заново. Злился на Мелькора за то, что тот мешал осуществить задуманное и снова — на себя, потому что понимал, что Тёмный вала у него в голове. Что он появляется, когда Аннатар рядом с Тьелперинкваром, потому что Майрон чувствует за это вину. За то, что делает. Майа убедил себя, что он ещё может всё наверстать. Что проклятый нолдо от него никуда не денется, потому что они уже не на той стадии, когда интерес жертвы нужно завоевать, а на той, где жертва уже признала хищника своим хозяином и не помнит, чем была без него и что вообще было до. Аннатар знал, как Келебримбор к нему относится. Видел в наивно распахнутых глазах. Он вообще весь оказался очень наивный — этот король. Под холодной и стойкой оболочкой у эльфа скрывалась всё такая же ранимая и беззащитная душа. Сколько таких как он Майрон уничтожил на своём пути? Так много, что становилось скучно. Скучно оттого, что Тьелперинквар ничем не отличался от остальных. Майрон убедил себя и в том, что Мелькор этой ночью не прийдёт, потому что Келебримбора больше рядом нет. Его вала появлялся, когда Аннатар позволял себе с Келебримбором больше, чем сам хотел. Но этой ночью майа был один в этой комнате и в своей голове, следовательно, тоже — один. И, сделав эти два заключения, он смог уснуть. Только когда сознание находилось на грани между сном и явью, в него проскользнула мысль, которой в рациональной голове Майрона быть не должно было. Он вдруг подумал, что жаль, что Мелькор не приходит, когда с ним можно спокойно поговорить. Когда можно спокойно вспомнить. Теперь Майрона будят навязчивые солнечные лучи. Они жгут щёку, которая выглядывает из кокона одеял и подушек. Это заставляет майа, который не нуждается в длительном отдыхе, распахнуть глаза и вставится в цветочный потолок своего временного пристанища. Надо сказать, за время проведённое здесь, он уже почти привык просыпаться и видеть эту мерзость. Он садится на кровати, отбрасывая назад волосы, что закрывают лицо. Майрон оглядывает неизменно прекрасный пейзаж за окном, несколько секунд наблюдает за течением едва заметной ниточки ручья, оглаживает взглядом округлые холмы и вырисовывает очертания эльфийских домов, что кое где выныривают из зелени. Он лениво потягивается, не понятно, зачем, делая вид, что вся эта идиллия радует его глаз. Делая вид, что ему вовсе не хочется измазать белые стены и ровные дорожки грязью, вовсе не хочется, чтобы всё здесь обратилось в кровь и копоть. Но за спиной Майрона, совсем рядом, слышится шуршание и тихая возня. Майа замирает на месте, не решаясь обернуться, но уже зная, что что-то не так. И, чего уж там, зная, что именно не так. Аннатар сжимает руки в кулаки, запрещая себе оборачивается, но понимая, что он всё равно сделает это. Позволит тому, что происходит — произойти, хотя он так боялся этого. Потому что, он так этого хотел. Но Мелькор позади него спит. Майрон замирает в изумлении и трепетном восторге, не решаясь коснуться чужого плеча или разбудить валу голосом. Он просто нависает над своим невероятным видением, как идиот, опасаясь даже дышать. Только глядя, глядя, глядя. На чёрные кудри, разбросанные по подушке, на голое острое плечо, что выглядывает из-под одеяла, на нетронутые презрительной усмешкой губы, на едва заметную во сне складку меж бровей, на дрожащие, будто у живого существа, ресницы. На Мелькора, который такой невероятно настоящий и такой очевидно придуманный. Им, Майроном, придуманный. — Я схожу с ума, — шепчет майа. Он тянет руку, чувствуя непреодолимое желание коснуться чужой кожи, почувствовать её теплоту и гладкость. Но одёргивает свою ладонь тут же, потому что знает, что его иллюзия абсолютно нематериальна. Потому что, если там, где должно быть тело, окажется воздух, всё это разрушится. Он так и остаётся балансировать на руках над спящим и, похоже, абсолютно голым Мелькором, что едва заметно хмурится во сне, как будто ему снится какая-то невероятная гадость вроде танцев квенди под светом валинорских древ. Он хмурится потому что в тот единственный момент, когда Майрон видел валу таким, настоящий Мелькор спал неспокойно. Майа тогда позволил себе поцеловать Мятежного в эту межбровную складку, разглаживая её губами. Позволил себе погладить Мелькора по голове, словно тот был дитём, которому приснился кошмар, а не сильнейшим из валар. Майрон, безусловно, за эту вольность был наказан, потому что между ними было принято: такие прикосновения возможны только во время близости. Не после неё и не когда она не планируется. И, уж тем более, не когда Мелькор спит. — Ты воспоминание, — горько говорит Майрон. Он не замечает, что пространство между ними сократилось до минимума. Если он опустится ещё ниже, столкнётся с Мелькором носом. То есть столкнётся с пустотой, — интересно, если бы я тебя поцеловал, ты бы меня оттолкнул? У Майрона затекли руки, он должен встать с кровати, привести себя в порядок и пойти решать проблемы с Келебримбором, а не сидеть в спальне и копаться в своём прошлом. Он, в конце концов, напоминает себе, что здесь и сейчас есть только Аннатар, у которого вообще нет никакого прошлого. Есть только небесные глаза, мелодичный голос и планы по завоеванию Арды. И этот Аннатар уже порывается, чтобы уйти, не оборачиваясь на Мелькора, что вольготно развалился на его кровати, но ресницы валы вдруг вздрагивают, а затем поднимаются, являя бесконечную черноту глаз. Мятежный смотрит на своего майа спокойно и вовсе не сонно, а затем говорит: — Если бы ты меня поцеловал, — звучит так невозмутимо, как будто Мелькор не спал всё это время и просто выжидал, когда майа на него наглядится, — ты бы не смог быть обаятельным Аннатаром и дальше. Потому что я бы стащил с тебя всю эту шелуху. — Не сомневаюсь, — кисло тянет Майрон, — иногда мне кажется, что в этом есть какой-то неведомый мне смысл. В том, что ты всегда всё портишь. Мелькор приподнимается на локтях, так что одеяло спадает ниже, оголяя валу до пояса. Он опирается на обитую бархатом спинку кровати, а на губах его в миг появляется знакомая улыбка. — Если бы я был настоящим, ты бы ни за что не посмел этого сказать, — это «если бы» бьёт наотмашь, но Майрон умеет держать лицо — он не хмурится, пусть даже понимает, что для этого Мелькора всего его чувства предельно ясны, ведь этот Мелькор живёт в нём. — Но ты не настоящий — с тобой вообще нет смысла разговаривать, — ворчит Майрон, отворачиваясь. Смотреть на полуголого Мелькора нет сил. — Справедливо. Но тебе от меня что-то нужно, иначе зачем ты меня позвал? — Я не звал тебя, — Майрон не замечает, что движется, но вот он уже сидит на противоположном от Мелькора углу кровати, на самом её краешке. Мятежный делает вид, что не замечает недовольства своего собеседника, не замечает, что ему здесь не рады. Он встаёт, опираясь на руки и подаётся вперёд корпусом, так что одеяло полностью спадает, являя... Как Майрон и предполагал, на Мелькоре нет одежды. — Звал, — довольно тянет вала, и это звучит слишком привычно, слишком так, как мог бы сказать настоящий Мелькор, — ты хотел поговорить со мной. Хотел вспомнить. Их лица совсем близко, и Майрону даже кажется, что он может почувствовать травяной запах от волос своего валы. Тёмный улыбается: — Тебе так важно называть меня своим, — он устраивается поудобнее, так что его бедро почти касается колена майа. Почти. — Ты всегда так усердно убеждал меня, что это не так, — Майрон сдаётся — он скользит взглядом по телу Мелькора, по его красивым изгибам, по плечам, груди, животу, бёдрам, что издевательски чуть разведены. — Но это было так, — честно говорит вала. Его лицо вдруг вновь становится абсолютно серьёзным, — ты знаешь, что я ценил тебя как верного последователя, достойного ученика, хорошего военачальника — я говорил тебе об этом. Но я не мог признать, что наши отношения изменились, не мог признать, что ты стал значить больше. Лицо Майрона бесстрастно — он не дрожит, заглядывая в чужие глаза, как Келебримбор. Он не позволяет себе унизительно лепетать в ответ бессвязную чушь. Он тихо и уверенно говорит: — Ты говоришь то, что я хочу услышать, — и отворачивается. Мелькор гортанно смеётся, задевая этим смехом что-то больное внутри. — У тебя лицо Аннатара, но на нём выражение моего угрюмого майа. У нас ничего не выйдет, если ты так и будешь отмалчиваться, скрывая то, что чувствуешь. Майрон думает, что вся эта ситуация абсолютно нереальная по трём причинам: потому что Мелькор позволяет видеть себя обнажённым не во время близости, потому что у валы на руках нет ожогов от проклятых Сильмариллов и потому что они разговаривают о чувствах. Как минимум, признают вслух наличие таковых. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Майрон смотрит на валу снова, но теперь только в его глаза. В глаза и не ниже. — Важно, что ты хочешь сказать. То, что хотел я мы и так делали на протяжении многих веков. Теперь очередь майа смеяться. Он хочет только встать и, наконец, уйти, но что-то держит его. Наверное, осознание того, что Мелькор прав: они бы действительно здесь не сидели, если бы Майрону не был необходим этот разговор. — Ты интересуешься чем-то кроме своих собственных желаний и стремлений. И именно поэтому ты иллюзия. Но Мелькор привычно закатывает глаза, и Майрон почти готов отказаться от всех своих слов. — Так мы далеко не уйдём. — Конечно, ведь нам некуда больше идти, — и это правда, это проклятая правда, которую воображаемый Мелькор не может оспорить как раз потому что он воображаемый. — Хочешь знать, почему я здесь, Майрон? — спрашивает вала, игнорируя предыдущую фразу. Майрон не хочет. Он хочет уткнуться Мелькору в изгиб шеи или ощутить, вспомнить, какие на ощупь его волосы. Хочет забросить руки ему на плечи или устроить ладонь у него на бедре. Хочет поцеловать чужие губы так сильно, что внутри фантомно колет. Майрон думает: «говори. Скажи уже это». — Потому что ты не хочешь идти дальше сам. Можешь, но не хочешь. Они молчат, и это неловкое молчание. Майрон думает, что только произошёл самый откровенный их разговор и иронично, что фактически он разговаривал сам с собой. Майа качает головой и, наконец, встаёт с кровати. Прежде, чем это происходит, рука Мелькора невесомо касается его лица. Там, где должно быть тепло кожи, только безразличный холод. Майрон стоит лицом к окну и спиной к Мелькору. Внутри покалывает странным чувством незавершённости, как будто последние слова Мелькора требуют хоть какого-то ответа. Аннатар не знает, что ему нужно сейчас говорить, поэтому произносит честное и очевидное: — Ты хотел, чтобы я сказал тебе правду. Она... Знаешь, я всё ещё думаю, что это не имеет значения, но мне никогда не были нужны твои признания. Мне было нужно, чтобы ты стал, если не счастливым, то хотя бы не таким несчастным. Когда Мелькор не начинает с рвением убеждать Майрона в глупости его суждений, майа оборачивается. Кровать позади пуста.

***

Келебримбора в малом зале не оказывается, потому что на завтрак Майрон опаздывает и опаздывает сильно. Аннатар только оглядывает пустой бесконечный стол, отпускает слуг, которые тут же покрываются накрывать этот стол для «дорогого гостя» и недовольно думает, что теперь придётся ловить короля по всему замку — после произошедшего Тьелперинквар вряд ли сам будет искать с ним встречи самостоятельно. Кажется, весь день пошёл наперекосяк из-за Мелькора с его разговорами. Удивительное дело: даже в форме воспоминания вала умудриться доставлять множество неудобств. Благодаря ему заниматься необходимыми вещами теперь нет совершенно никакого желания. Есть желание обратиться в волка и бежать, пока хватит сил, но. Майрон садится на подоконник у окна, позволяя полуденному жестокому солнцу жечь кожу. Он продумывает план действий на сегодня. Получается, что первостепенная задача на данный момент не просто найти Келебримбора и оторвать его от каких-то непременно важных дел. Необходимо расположить нолдо к себе (снова), а потом — утащить в кузни, потому что работа над Кольцами, как ни крути, важнее всех этих игр в чувства. Эта короткая нить рассуждений внезапно прерывается, и Аннатар понимает, что необходимо идти, но он продолжает сидеть на месте. Его немигающий взгляд устремлён в окно, хоть оно показывает ровно ту же картину, что и окно его собственных покоев — разве что чуть ближе. Майрон думает, что в этом замке отвратительно много окон. Майрон думает, что жить здесь постоянно было бы невероятно скучно, потому что в Эрегионе время будто застыло — здесь ничего не происходит. Не происходило до появления майа. В это время суток по выложенным белым камнем дорожкам разбросаны спешащие куда-то эльфы. Они о чём-то разговаривают друг с другом и даже смеются, но все звуки глушит стекло. Майрон какое-то время наблюдает, как вдалеке одна эллет выходит из дома, неся корзину с бельём на плече. За ней бежит мальчик с какой-то пёстрой игрушкой, цепляется за мамину юбку и что-то с упоением рассказывает. Женщина улыбается с умилением и треплет малыша по голове. Затем вниманием Майрона на секунду завладевают двое нолдор, которых он видел в кузнях, но Аннатар быстро теряет их из виду. Майа заглядывает в лица эльфов, стремясь найти кого-то, кто мог бы помочь найти короля или же просто тратит время на ерунду. Но спустя несколько мгновений взгляд цепляется за профиль советника Исилендила, который идёт, что-то кому-то втолковывая. Майрон не может разглядеть его собеседника из-за толпы, но вот эльфы расступаются, склоняя головы в почтительных поклонах и... Аннатару везёт. Аннатару не везёт, потому что Келебримбор как будто чувствует его взгляд (хотя это невозможно) и оглядывается по сторонам, очевидно, пытаясь найти майа среди нолдор. Майрон со своего места не смог бы подать королю сигнал, даже если бы захотел и потому он сидит, надеясь, что Тьелперинквар заметит его. Или — что не заметит. Тьелперинквар замечает. Он застывает, в миг переставая слушать Исилендила и неотрывно глядя сквозь головы эльфов туда, где мелькают золотые волосы Аннатара. Келебримбор хочет подойти ближе, чтобы увидеть его лицо, но не может пошевелиться, будто он врос в землю. Советник продолжает свой этот бесконечный отчёт, пока ничего не замечая, а Тьелперинквар снова его совершенно не слушает, потому что в одно мгновение один майа оказывается важнее государственных дел. Когда вокруг становится меньше народу, Келебримбор отмирает, меняя направление ходьбы. Он пытается уловить в квадрате окна овал лица и — улавливает. У Аннатара не цветёт более улыбка на губах — вот, что замечает король в первую очередь. Это осознание колет куда-то под рёбра, и владыка Эрегиона впервые идентифицирует то чувство, что жжётся внутри с того самого вечера. Это чувство вины, потому что Келебримбор теперь совершенно не сомневается, что это из-за него прекрасный Аннатар так печален. Из-за его оплошности, из-за его глупой несдержанности. «Проклятье. Каким же эгоистом нужно было быть, чтобы настаивать на ещё более откровенных ласках, если ты выдел, как смутил его даже тот невинный поцелуй на балконе?» — сам себя спрашивает Тьелперинквар и досадливо хмурится. «Хмурится, — думает Аннатар, который прекрасно различает выражение лица нолдо даже на таком расстоянии, — и он меня точно заметил. Значит, хмурится из-за меня. Значит, то, что я им пренебрёг его сильно задело». Майа ругает себя за такую вопиющую ошибку. За такую нерасторопность. Работа с эмоциями короля требует такой же филигранности и внимательности, как и работа в кузнице, а Майрон нарушил технологию выплавки этого чувства и теперь многое, возможно, пошло не так. Вероятно, теперь, заготовку придётся переплавлять заново. Это плохо, что нельзя вспороть Келебримбору грудину и механически исправить ошибку. Работа с такими тонкими материями как чувства Аннатару в новинку и, к сожалению, у него нет на руках точной инструкции, что объяснила бы, как достичь полного слепого доверия, учитывая, что речь идёт о владыке Эрегиона. Не самом, должно быть, наивном из эльфов. Келебримбор тем временем оказывается заметно ближе. Теперь Майрону даже кажется, что на лбу нолдо залегла складка — след тяжёлых размышлений. На короле, попутно замечает майа, надета довольно простая и свободная одежда, подходящая для тренировок. На поясе у него меч. «Насколько же всё плохо?» — думает Аннатар. «Насколько же всё плохо?» — думает Келебримбор. Они теперь точно друг на друга смотрят и точно не знают, как именно объяснится, если даже слова им сейчас недоступны. Тьелперинквар решает, что это даже хорошо, что недоступны, ведь совершенно очевидно, что король должен принести свои извинения, но этого нолдо делать не умеет. Его зовёт Исилендил, что остался позади, но Келебримбор не обращает на него внимание, не желая прерывать зрительный контакт. Страшась того, что Аннатар может исчезнуть, если выпустить его из поля зрения. Окно малого зала в какой-то миг оказывается совсем близко. Эльфа и майа разделяют несколько шагов, тонкий слой стекла и зыбкая недосказанность. Ещё через мгновение Тьелперинквар касается прозрачной и гладкой поверхности, чувствуя какую-то правильность в том, чтобы взаимодействовать с Аннатаром — сейчас — через слой стекла. Король хочет этим сказать: «Смотри, я к тебе не прикасаюсь. Между нами есть последнея преграда, которая не падёт, пока ты того не захочешь». Майрон удивляется этому жесту, он не понимает, почему Келебримбор расстроен, встревожен, но не зол. На всякий случай, майа касается стекла со своей стороны, как будто даже чувствуя тепло чужой кожи. Через это прикосновение Аннатар хочет сказать: «Я не хотел тебя обидеть своим поведением. Ты, безусловно, заслуживаешь большего уважения, король». Келебримбор шепчет одними губами: «прости», а Аннатар зеркально повторяет это движение. Они друг друга понимают. Они друг друга не понимают. Но в следующий миг Майрон решает улыбнуться, как будто улыбка — это универсальная мазь, что заживляет любые раны. Кажется, что плечи Келебримбора как-то разом опускаются — он облегчённо выдыхает и несмело улыбается в ответ. Хорошо, что король стоит к своему народу спиной и никто не видит растерянное выражение на его лице. Никто кроме Аннатара. Желая закрепить успех, Майрон чуть наклоняет голову, глядя исподлобья лукаво и совсем несерьёзно. Затем он ведёт взглядом вправо, туда, в ту сторону, где расположены кузни. Келебримбор понятливо кивает. — Я планирую сейчас продолжить работу над Кольцами, — сообщает король Исилендилу, когда майа встаёт с подоконника и исчезает из поля зрения. Советник кивает, потому что это всё, что он может сделать после того, что увидел. — Для меня ещё есть какие-то поручения, владыка? Келебримбор снимает с пояса меч и отдаёт его советнику. Секунду он думает, затем говорит хорошо знакомым Исилендилу приказным тоном: — Мне нужны в кузнях все мои лучшие мастера. Это важно сейчас. — Хорошо, мой король, — советник кивает, но стоит на месте, будто ожидая, что Келебримбор скажет что-нибудь ещё. Тьелперинквар раздражённо взмахивает рукой, мол «можешь быть свободен». Видимо, то, что не касается Аннатара и их общей грандиозной идеи, владыку Эрегиона сейчас совершенно не волнует. Исилендил разворачивается на пятках и шагает в противоположную сторону. У него есть повышенные полномочия, много работы и полная уверенность в том, что всё это до добра не доведёт.

***

Кипящее золото в горне притягивает взгляд, и Келебримбор позволяет себе смотреть на него около минуты. Такое занятие ему привычно с детства, ведь маленький Тьелпэ постоянно вертелся вокруг кузней, наблюдая за работой деда, отца и дядь. Он прятался по углам, отлично зная, что если его заметят, то почти наверняка прогонят, но пытался найти укрытие как можно ближе к опасному манящему металлу. Даже на расстоянии в нескольких шагов маленький нолдо ощущал его жар и желал обращаться с ним так же легко, как Куруфин и Феанор. Иногда, когда удавалось пробраться к горну вплотную, оставшись незамеченным для родственников, Тьелпэ даже порывался коснуться расплавленной густой массы, уже тянулся к ней крохотными ручками, но отшатывался в сторону, когда приятное тепло металла становилось режущим жаром. Ближе, чем на шаг эльф никогда не решался подойти, но этого расстояния было достаточно, чтобы наблюдать за игрой света, за тем, как насыщенный красный становится рыжим, а затем жёлтым, как листья Лаурелина. Сейчас Келебримбора называют искуснейшим из мастеров Арды. Его работу хвалят так часто, что эта похвала перестала быть хоть сколько-нибудь важной. Единственные слова, которые могли бы значить что-то для владыки Эрегиона ещё не были произнесены, ведь Тьелперинквар по-прежнему отчаянно жаждет превзойти отца и деда, создать что-то столь же великое, как утерянные навсегда Сильмариллы. Кажется, теперь у него действительно есть шанс. Кажется, он творит нечто великое прямо сейчас. Они творят. Аннатар стоит к королю спиной, но его невозможно перепутать ни с кем из дюжины кузнецов, что одновременно работают над Кольцами. Интересно, знает ли майа, что его волосы переливаются золотым, когда он орудует молотом? Знает ли, что они сейчас как прекрасный расплавленный металл? Как свет уничтоженного Лаурелина. Тьелперинквар мажет взглядом по блестящим от пота плечам майа, жалея, что не может провести по ним руками, не может размять мышцы, не может вдохнуть запах сияющих волос. Нельзя — он сам для себя решил. Нельзя, пока Аннатар сам не захочет телесной близости. Умом Келебримбор понимает, что майа сам проявлял инициативу к сближению, но сердцем он уверен, что его, Тьелперинквара, чувства были слишком очевидны, что, возможно вынуждало Аннатара поступать так, как он поступал. Королю по какой-то причине всё время кажется, что его майа хрупкий и хрустальный, хоть сейчас под его кожей движутся литые сильные мышцы, а отточенные движения рук рождают Кольцо более прекрасное, чем все те, что Аннатар ковал раньше на глазах у короля. Все кузнецы — Келебримбор оглядывает свои кузни и своих мастеров — вкладывают в изделия достаточно мощи, но валинорский гость очевидно сильнее их всех, сильнее короля — насколько? Эта мысль звенит тревожным отголоском в голове владыки, которого отец учил не доверять никому, но Келебримбор заглушает её — нечего бояться, покуда эта сила на их стороне. Покуда Аннатар с ним. А майа чувствует взгляд на своей спине. Он оборачивается всего на секунду — кропотливая работа не позволяет отвлекаться на разговоры или такие вот переглядывания, но Келебримбор успевает заметить, что Аннатар подмигивает ему. Сердце на миг замирает, и Тьелперинквар думает, уместно ли будет навязать майа свою компанию этим вечером. На мгновение он удивляется собственным мыслям, потому что: «Ты, король, боишься быть навязчивым?» — но Келебримбор отбрасывает этот вопрос, потому что совершенно ясно: Аннатар требует особого отношения. Бережного. Тьелперинквар почему-то проводит черту между тем майа, что умеет вдыхать жизнь в металл и тем майа, которого он любит. Второго из них хочется беречь, будто он и впрямь хрустальный. Келебримбор достаёт из печи раскалённую заготовку и принимается обрабатывать её молотом, глядя, как брусок истончается и темнеет, остывая. Уже оттачивая края будущего Кольца, владыка Эрегиона вдруг понимает, что слово «любит» легко влилось в его мысли, будто это было совершенно естественно — любить Аннатара. Будто было бы странно — его не любить. Теперь он спрашивает себя, страшно ли это? Страшно ли зависеть от кого-то настолько? Келебримбор раньше думал, что да. Раньше — до того, как почувствовал. Но теперь Тьелперинквар просто знает, что его грудная клетка похожа на горн, что греет всепоглощающее, тёплое. Золотое. Когда Келебримбор снимает фартук и разбрасывает волосы по плечам, его сзади обнимают чужие руки. — Мы на сегодня всё, — шепчет Аннатар в острое эльфийское ухо, а затем кладёт голову Тьелперинквару на плечо. Это чувствуется так, словно они провели вместе не одну тысячу лет. — Да, всё, — подтверждает король. По его телу разливается приятная усталость, а от прикосновений Аннатара душа чувствуется лёгкой и невесомой. Келебримбор накрывает своей рукой руку майа: «у нас всё в порядке?» Аннатар тихо смеётся и касается улыбкой мочки уха: «конечно». А если в порядке, значит, можно... У Тьелперинквара вдруг в голове мелькает глупая и ребяческая идея. Он поворачивается лицом к своему майа и говорит: — Идём, — и тянет Аннатара за руку к двери кузниц. Майа удивлённо вскидывает светлые брови, но ничего не говорит, доверяя. Келебримбор вытаскивает валинорского гостя в толпу, но отпускает его руку, потому что вокруг ещё достаточно светло, а у нолдор, что окружают их, есть глаза. Тьелперинквар не может позволить себе при них то, что позволил в полутьме кузниц и в окружении нескольких занятых делом мастеров. Он оглядывается на майа через несколько шагов и видит, как Аннатар мягко улыбается какому-то ребёнку, как смеются его небесные глаза, как ворот рубахи чуть задирается, открывая мраморную ключицу, как ветер играет его волосами, что всё ещё горят, впитав пламя кузниц. Они минуют столпотворение на площади и белые тонкие дорожки, ныряют в листву тихого сада, который здесь везде, куда ни глянь. — Куда ты ведёшь меня, о король? — спрашивает Аннатар, пародируя уважительные обращения, что привыкли слышать венценосные особы. Келебримбор замедляет шаг и снова берёт майа за руку — они вновь одни; проводит большим пальцам по костяшкам, и ему кажется, что Аннатар в ответ сияет мягким и тёплым светом. Король почему-то чувствует своего золотого майа так, как никого и никогда не чувствовал. — Мы почти пришли, — обещает Келебримбор, возобновляя шаг, — уверен, тут ты ещё не был. Впрочем, я тоже ходил сюда в последний раз очень давно. — Ты слишком много работаешь, — майа качает головой, заинтересованно глядя по сторонам, словно в это же мгновение может случится что-то волшебное, — и совсем не отдыхаешь. — Ты говоришь как Исилендил, — Тьелперинквар вдруг ускоряет шаг и бежит, как не бегают короли. Сейчас на это совершенно плевать, — и когда я с тобой, я отдыхаю. Прежде, чем майа успевает что-то ответить, Келебримбор вытягивает его на белый песок. Майрон недовольно думает, что в этом проклятом королевстве белое абсолютно всё, а Аннатар восторженно приоткрывает рот, видя, как в нескольких шагах от них шумно разливается река. — Ох, — майа переводит взгляд на Тьелперинквара, что жмуриться от удовольствия и глубоко дышит, — здесь красиво. — Да, — тихо кивает король, но более ничего не добавляет — молчание получается неловким. Майрон чувствует, что теперь, когда они совершенно точно одни, король боится к нему прикоснуться, хоть, скорее всего, хочет этого. Тьелперинквар лишь нагибается, снимая обувь и делает несколько шагов вперёд, так что Аннатар более не может видеть его лицо. — Любишь купаться? — Майрон кладёт руку королю на плечо и заглядывает ему в глаза. — Что? — Тьелперинквар удивлённо переспрашивает, а затем смеётся: — нет, с детства этого не делал. — Тогда, мой дорогой король, — торжественно сообщает Аннатар, — у меня есть для тебя предложение. Майа тоже отбрасывает в сторону туфли, чувствуя как нагретый за день песок обнимает ступни. Он шагает вперёд, а у самой кромки воды делает приглашающий жест рукой. Келебримбор стоит там же, где стоял и активно мотает головой. — Нет. — Да! — Аннатар касается большим пальцем ноги воды и изрекает: — она не холодная, нечего бояться. — Что за глупости? Мы же не дети, — на Келебримборе сейчас нет короны и каких-либо украшений, намекающих на его статус, но гордая осанка всё равно выдаёт в нём короля. — А ты что, планировал вздыхать и смотреть на закат? — издевательски усмехается Аннатар. Он уже по колено в воде. — Вообще-то над рекой он особенно... О, да Моргот с тобой! — и король, приняв решение, преодолевает расстояние до воды, заходя даже дальше, чем его гость. За всем этим он не замечает, как лицо майа на миг искажается, как будто обольстительная маска Аннатара вдруг сползает, являя Майрона, который не любит воду, не любит эльфов, не любит улыбаться, и ненавидит, когда нолдор поминают имя его хозяина. Он даже смотрит на неподвижный белый песок, как будто ожидая увидеть на нём валу, застывшего тёмным пятном. «Моргот с тобой. Нет, сейчас — не со мной». А Тьелперинквар с плеском ныряет. С головой. Он проплывает до глубины, на которой вода достаёт ему до плеч, а затем оборачивается на майа, что так и стоит, где стоял. — Эй, там! Давай сюда. Или обмануть меня вздумал? — Майрон с отвращением натягивает личину Аннатара обратно и насмешливо заявляет: — А если я не умею плавать? — тогда Келебримбор подходит к нему и хватает за руку. Рубашка и штаны, замечает майа, тут же плотно облепляют тело короля, — может, стоило хотя бы раздеться? — Я об этом не подумал, — король качает головой. — У тебя достаточно странное представление о купании, как я посмо... — Аннатар не договаривает, потому что Тьелперинквар резко тянет его на себя, заставляя потерять равновесие и упасть в воду. Следующие несколько секунд Келебримбор заливисто смеётся, наблюдая как сильнейший из майар плещется на мелководье и пытается отлепить волосы от лица. Аннатар не знает, что так искренне король не смеялся с самого детства. — Рад, что тебе весело, — Майрон ворчит, пытаясь понять, какие движения нужно делать, чтобы двигаться в воде. Он вспоминает, когда в последний раз купался и не может вспомнить. Наверное, никогда. Но Тьелперинквар рядом уверенно плывёт, быстро оказываясь на той глубине, где ноги едва касаются дна. Аннатар внимательно смотрит на него, чтобы повторить движения, но Келебримбор, кажется, расценивает этот взгляд по-другому и поэтому, когда майа оказывается с ним на одном уровне, пальцы короля ложатся на чужие плечи. Они оба тяжело дышат, а улыбки медленно таят на лицах, потому что Келебримбор смотрит на губы майа. Аннатар уверен, что сейчас они поцелуются, но этого почему-то не происходит. Тьелперинквар просто порывисто, насколько позволяет вода, прижимает майа к груди, уткнувшись носом в потемневшие от влаги волосы. — Спасибо, — он тихо шепчет. Их этот разговор в ту же секунду снова становится серьёзным, и Майрон недовольно думает, что вести такие сопливые беседы ему не нравится даже больше, чем шутить шутки. Если бы Мелькор был здесь, он бы сказал, что Майрону вообще ничего не нравится, потому что он угрюмый. Но Мелькора здесь — почему-то — нет. — За что спасибо? — Аннатар копирует эти печально-тихие интонации. Он гладит короля по спине. — За знания. За Кольца. За это... — смешок, — купание. Майрон решает, что поцеловать его будет хорошей идеей. Он обхватывает руками лицо короля, отмечая, что у того враз захватывает дух. Губы у Келебримбора холодные и скользкие, будто змея. К горлу майа подступает тошнота, у него не получается раствориться в этих прикосновениях, хоть Мелькора сейчас нет рядом. Кажется, вала сидит внутри. Тьелперинквар гортанно стонет, сползая поцелуями на шею Аннатара и, наверное, оставляя на этой шее алые пятна. Майрон запрокидывает голову, вдруг понимая, почему Мятежного здесь нет. «Конечно, это ведь ты не любишь воду. А Мелькор её ненавидит». Аннатар в расстроенных чувствах теснее прижимает к себе Келебримбора и целует его лицо. Король почему-то начинает смеяться, а Майрон отстраняется, хмурясь: — Что? — майа дрожит от холода, потому что они уже пять минут стоят в холодной воде (купание как-то не задалось), а рубашка противно липнет к телу. Во всём этом нет ничего приятного или, тем более, восхитительного, но Келебримбор, кажется, так не думает. Он срывается на шёпот, когда снова говорит: — Спасибо. За то, что ты здесь. За то, что ты со мной. Фраза противно-сладкая, но Тьелперинквару она даётся тяжело, он в неё многое вкладывает. Аннатар, наверное, должен что-то на это ответить, но он только легко, будто деву, кружит короля и замирает, когда через спину Келебримбора видит, что насыщено синее полотно неба чуть теплеет, будто смешали две краски, становится ярче, пока не соединяется ярко алой полоской с водой. Это кровавое зарево, что отражается и на спокойной глади воды нравится Майрону. Действительно нравится. Он целует мокрую макушку Тьелперинквара и тихо смеётся: — А закат и вправду прекрасен.